Святитель Феофан Затворник

Письма о христианской жизни

Приложения

А. Семь слов в недели, приготовительные к Великому посту, и на седмицу первую Великого поста:

В неделю мытаря и фарисея (Из чего слагается полная праведность, или всеобъемлющая добродетель)
В неделю блудного сына (Покаяние – вот прямой и незаблудный путь спасения, а не праведность)
В неделю мясопустную ( О Страшном Суде)
В неделю сыропустную (Основное чувство сердца есть грусть: природа наша плачет о потерянном рае)
В среду седмицы первой Великого поста (Умягчение и сокрушение сердца одно заменяет все правила и все руководства, как готовиться к покаянию)
В пяток седмицы первой Великого поста (Полночное молчание устроим мы в душе и сретим так Господа)
В субботу седмицы первой Великого поста (Мы приняли врача и вседейственное врачество по Святом Причащении)

Б. Об исправлении сердца
В. О борьбе со грехом
Г. О благодати Всесвятаго Духа

А

Семь слов в недели, приготовительные к Великому посту, и на седмицу первую Великого поста

В неделю мытаря и фарисея

(Из чего слагается полная праведность, или всеобъемлющая добродетель)

«Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!» — такую умиленную молитвенную песнь влагает нам в уста Святая Церковь, начиная приготовлять нас к покаянию. Три еще недели до поста, и о нем, может быть, никто и не думает; но она издали указывает нам двери его и заранее хочет предрасположить к входу в нее. Хотя и нехотя, мы должны же встретить время поста; но она хочет, чтоб мы встретили и проводили сие время, как следует. И вот, в нынешний день, в следующее воскресенье и далее она внушает нам одно за другим назидательные правила в двух притчах и двух разительнейших происшествиях, из коих одним началась нынешняя история человечества, а другим кончится. Будем учиться и внимать урокам матери своей! Ныне притчею о мытаре и фарисее говорится каждому из нас: «Не полагайся на свою праведность, подобно фарисею, но всю надежду своего спасения возлагай на беспредельную милость Божию, вопия, подобно мытарю: «Боже, милостив буди мне грешному». Ибо вот фарисей, кажется, и доброго был поведения, а не был оправдан пред Богом».

Непостижимо для нас, как так — творение добрых дел или праведность для нас обязательны, как необходимое условие спасения, а между тем мы не можем основывать на них сей надежды своей; но, сколько бы ни было у нас правых дел, все их должны счесть недостаточными и для восполнения их прибегать к другим средствам. Непостижимо сие для нас; но так есть. Христианин в чреве сердца своего должен носить глубокое убеждение в своем непотребстве при всей праведности, или при всем обилии добрых дел, о которых, однако ж, должен ревновать неусыпно. Так спасались все, которые спаслись и оставили нам в своем примере указание возможности таких чувств и побуждение к возгреванию их в себе самих. Посмотрите на покаянные молитвы, кои суть излияние душ святых Божиих, прославленных Церковию. Как они там осуждают себя пред Господом!.. А между тем все окружавшие их почитали их чистыми и непорочными пред Богом!.. Думаете ли, что тут была неискренность? Нет! Это был искренний вопль души к Богу! И, следовательно, есть возможность в глубине души сознавать себя непотребным, несмотря на всю видимую чистоту души, или исправность и честность поведения. Да и как быть иначе? Положите себе в мысли, что Бог требует от нас праведности полной или добродетели всеобъемлющей и что только такая праведность и такая добродетель могут быть положены в основание нашего спасения и питать нас благонадежностью. Посмотрите же, чего сие требует!

Полная праведность, или всеобъемлющая добродетель, слагается из следующих трех частей.

Первое. Из добрых дел, видимо для всех телом совершаемых, в свое время и в своем месте. Это вот что: просит кто милостыни, подай ему. Причинил кто обиду, прости ему. Пришел враг, ухлеби (напитай) его. Сел за стол, вкушай пищу по уставу и воздержно. Настало время молитвы, молись благоговейно и как велено... Идешь на должность, трудись усердно и так далее и далее. Всякая минута и всякое место имеют свои добрые дела, которые непременно должен исполнять всякий вступающий в них. В сем отношении вся жизнь человека должна быть непрерывною цепью добрых дел, с той минуты, как он приходит в сознание в сем мире, и до той, как выйдет из него... Как те, кои вышивают картины бисером, ряд за рядом прикрепляют бисеринки к своим местам, и именно такие, а не другие бисеринки к тому или другому месту; и только тогда, как соблюдут все сие, не спутают бисеринок и не допустят перерывов и пропусков, картина получает приличный ей вид и свое имя: так и в отношении к нам тогда только и сочтет Господь кого-либо добродетельным, когда он всю картину жизни своей будет развивать так, что не пропустит ни одного места и ни одного момента времени без того, чтоб не сделать обязательного для него тогда дела. Стань же теперь здесь, опирающийся на свою праведность, и скажи: так ли живешь ты, чтоб всегда творил добро и никогда не опускал дела, обязательного для тебя, и не допускал дела полудоброго или даже совсем недоброго. Если так, опирайся на свою праведность; а если нет, ищи другой опоры для своего спасения!

Второе. Другую часть, входящую в состав полной праведности, составляют добрые чувства и расположения, скрывающиеся под видимо совершаемыми делами. Это суть любовь, мир, терпение, кротость, милосердие, воздержание, смирение, благоговение, отрешение от всего и прочее и прочее. Добрые дела, видимо совершаемые, чтоб быть добрыми истинно и служить ко спасению, должны быть непременно выражением какого-либо из внутренних добрых чувств; так что коль скоро в основе их нет доброго чувства, которым они должны быть воодушевлены, то они негодны и богопротивны. Так, например, благоговейное к Богу обращение ума и сердца есть доброе, богоугодное внутреннее настроение. Когда оно есть на душе, то требует неотложно и соответственных себе дел, которые и бывают, именно: домашняя молитва, долгие поклоны, хождение в храм Божий к службам, посещение святых мест, чествование икон, возжжение лампад и фимиама и прочее. Подобная же сумма видимых дел есть и для выражения каждого внутреннего чувства; например, для выражения милосердия есть семь дел душевного и семь дел телесного милосердия. Но всегда надобно помнить, что последние, то есть дела видимые, тогда только и имеют цену, когда они служат выражением первых, то есть внутренних чувств. Так, все видимые дела благочестия: поклоны, молитвословия, хождение в храм и прочее — тогда только будут истинно добрыми делами, когда служат выражением внутреннего благочестия, или благоговейного к Богу обращения нашего ума и сердца, а без сего последнего они ничто. То же должно сказать и о всех делах милосердия, что они тогда только и суть истинно добры, когда служат выражением искренней ко всем братской любви во славу Божию, а не каким-нибудь приспособлением к другим, желанием выказаться или, как ныне часто говорят, желанием обнаружить гуманность; это — язычество в христианской одежде. То же надо сказать и о всех других внешних делах,— что истинная цена их определяется внутренним расположением... Ибо иначе можно, например, телом быть в храме, а душою — в блудилище, языком снисходительно извинять, в сердце осуждать, положением тела показывать почтительность, а внутри питать презрение, глазами не смотреть будто на лица, а в душе распаляться похотью и прочее и прочее. Внешне все сии дела и хороши, но цена их пред Богом уничтожается чувствами, кои питают при совершении их в душе. И, следовательно, на праведности можно основывать свое спасение только тогда, когда можно быть уверенными, что все чувства и расположения наши исправны и богоугодны — и притом не час или два, а всю жизнь и непрерывно. Итак, приди сюда хотящий основать свое спасение на своем добром поведении и скажи: не проскользало ли когда под видимыми добрыми делами твоими неправых чувств, оскверняющих их... Если не проскользало (но кто может сказать сие?), то успокаивайся на своей праведности; а если проскользало, как это всякий должен сознать, то смирись и ищи другой основы своему благонадежию во спасении.

Третье. Третью часть полной праведности составляет крепкая, как смерть, ревность о славе Божией, воодушевленная пламенною любовью к Богу и воодушевляющая все добрые чувства сердца и все добрые дела видимые.

Когда в сердце есть добрые расположения, можно бы, кажется, и успокаиваться насчет своей участи. Но вот что, братие, возьмите во внимание. Мы созданы Богом, созданы по образу и подобию Божию, созданы для того, чтоб славилось нами имя Божие во вселенной, или для того, чтоб всех себя всецело посвятили мы Богу... А между тем вот что может быть! Иной сердоболен и сердолюбие свое обнаруживает делами, но и помышления не имеет о Боге при всех делах и чувствах сердобольных. Сердоболие такового не помянется пред Богом, ибо оно не от Него принято, как заповедь, и не Ему посвящено, как служение и жертва. Иной кроток и безгневен и сие расположение обнаруживает делами, не позволяя себе увлекаться чувствами раздора и мщения; но при сем он следует какому-то инстинктивному расположению к уступчивости, образуемому сознанием бессилия и робостию, а не заповеди Господа, Который говорит: «прости! Мне отмщение — Аз воздам!» (Рим.12,19). Кротость такого не имеет цены пред Богом. Иной воздержен, и крайне воздержен: мало спит, почти не ест и не пьет, редко видят его вне, он всегда дома и за делом; но не Богу посвящает он труды свои, а или корысти, или пустой славе человеческой. Воздержности и трудолюбия такого не признает Господь достойными награды. Так и во всем прочем! Недостаточно иметь добрые чувства и расположения (кои могут быть и естественные — прирожденные), надобно еще, чтоб они возглавлены были одним коренным расположением — ревностью о славе Божией, ею были проникнуты и служили ее выражением. Коль скоро сего нет, или нет в должной степени и мере, вся доброта наша ни во что вменится пред лицом Господа, Который скажет некогда: «отойдите от Мене, не вем вас!» (Лк.13,27). Не вем вас потому, что вы в продолжение жизни своей не давали Мне знать о себе посвящением Мне ваших добрых чувств и дел!

Итак, прииди, чающий себе спасения от праведности, и скажи, всегда ли и в должной ли мере всегда была в тебе ревность о славе Божией и всегда ли она одна воодушевляла твои добрые чувства и дела? Если так (а это кто может сказать?), то успокаивайся на своей праведности, а если нет, ищи другого способа к оправданию себя пред Богом и другого основания спасения своему!

Итак, может, кто хочет, основывать надежду спасения своего и на праведности, только уж пусть сделает так, чтоб сия праведность была совершенная, полная и всесторонняя, то есть чтоб вся жизнь его была непрерывною цепью добрых дел, без перерыва и опущений, чтоб под сими делами скрывались всегда добрые чувства и расположения, которых они должны быть только видимыми выражениями, и чтоб все сии чувства и расположения были воодушевлены одною ревностью о славе Божией или были жертвою Богу... Потому, у кого есть все сие, тот приди, стань дерзновенно пред лицом Господа и скажи Ему, если смеешь и если позволит то совесть твоя: «несмъ, якоже прочий человецы» (Лк.18,11). А если нет чего-нибудь, умолкни и не смей очес возвести на небо и отверзть уст своих, из глубины души взывая мытаревым гласом: «Боже, милостив буди мне грешному» (Лк.18,13). Не заглядывайся на то, что есть сколько-нибудь добрые дела и добрые чувства и что иногда чувствуется припадок жаркой ревности по Богу. Бог требует не кое-чего, а всего, всей полноты праведности и доброты; и когда недостает каких-либо частей ее в человеке, то отвергает всего человека, как непотребного. Возьмете ли вы одежду от портного, когда в ней все есть и хорошо сделано, а недостает полы или рукава? Или, когда столяр принесет вам стол, чисто обделанный, только без ноги или другой какой-нибудь части, скажете ли вы ему: «Хорошо, оставь»? Так и в отношении к нам не может Бог признать кого-либо праведным, если в нем недостает каких-либо частей праведности. Но если никто не может похвалиться, чтоб он и дела все добрые делал неопустительно, и чувства все имел добрые, и ревностию Божию всегда воодушевлен был во всей силе, то пусть лучше и не помышляет основывать свое спасение на праведности, чтоб в час нужный не обмануться в сей надежде; пусть лучше забудет о сей праведности и, сколько б ни делал добра, пусть держит на сердце чувство непотребства своего пред Богом и ищет других способов к оправданию своему, образец коего представляет мытарь! Приди, припади и восплачься пред Господом, сотворившим нас, с верою в Господа нашего Иисуса Христа, Своею бесценною Кровию, пролитою на Крест, омывающего все грехи наши и Своею беспредельною святостию восполняющего все недостатки наши. Ревнуй о добродетели, сна не давай очам, чтоб не пропустить случая к добру, не допустить недоброго чувства и не ослабнуть в ревности; но надежду спасения всю полагай в Господе, «Иже бысть нам от Бога правда, и освящение, и избавление» (1Кор.1,30). Аминь.

В неделю блудного сына (Покаяние – вот прямой и незаблудный путь спасения, а не праведность)


В прошедшее воскресенье словом евангельской притчи внушала нам Святая Церковь не полагаться на свою праведность. И мы видели, что и возможности никакой нет как-нибудь основать на ней надежду своего спасения. Ибо где нам так жить, чтоб вся жизнь наша представляла непрерывную цепь добрых дел, и притом так, чтоб под сими добрыми делами всегда были добрые чувства и расположения сердца, а далее — все сии чувства и расположения со всеми делами были воодушевляемы одною ревностию по славе Божией?

Где нам так жить? А между тем все сие и — все сие только в совокупности — составляет полную праведность, так что, коль скоро недостает чего, праведность та уже не праведность и не имеет силы отворить нам вход в Царство Небесное.

Но, с другой стороны, только праведные, чистые и святые могут наследовать Царствие Божие, потому что в него не войдет ничего нечистого. Так как же нам быть-то? Как неправедную жизнь свою сделать праведною? Чем оправдать неправды свои? Куда девать нам грехи свои и чем убелить нечистоты и скверны души нашей? Ибо, если, при недостатке правды, еще и сего не доищемся и не сделаем того, что следует посему, нет нам надежды спасения! Погибли мы! У Бога правды — нет поблажки и нет на лица зрения: или будь прав, или ищи неложного оправдания пред лицем Праведного и нелицеприятного Судии.

Увы! Тесно нам от обою! И эту тесноту неизбежно проходит всякая душа, взыскивающая спасения! Не видя правды в себе, она поражается чувством гнева Божия и готова бывает пасть в отчаяние. Но, благодарение Господу, вот слышится ей утешительный глас к разбойнику с Креста: «днесь со Мною будеши в раи!» (Лк.23,43), и она оживает благонадежием... Ах, братие! Если бы не было Креста, не было бы никогда никакой отрады ни в какой душе: была бы одна скорбь и теснота и в сей жизни, и в Будущей.

Слышали ли вы, братие, сердцем сей призыв от Господа: «Приидите ко Мне ecu труждающиеся в чувствах нечаяния и обремененные грехами, и Аз упокою вы» (Мф.11,28): возьму вас под кров Свой, умирю, облегчу и насыщу душу вашу благонадежием!» Приидите же, все ищущие спасения! Приидите, поклонимся и припадем ко Христу, из глубины души вопия к Нему: «Спаси ны, Сыне Божий, спаси ны! Разве Тебе, иного Спасителя не знаем!»

Итак, вот прямой и незаблудный (надежный) путь спасения, а не праведность! Поэтому Новый Завет так начинается: «покайтеся и веруйте во Евангелие» (Мк.1,15). «Покайтеся»: сознайте себя грешными, безответными пред Богом и плачьте о том в горести души; «веруйте во Евангелие»; веруйте, что Господом на Кресте пригвождены все грехи наши и раздрано рукописание их и что всякий грешник, верующий в Него, получает прощение и объявляется правым пред лицем правды Божией.

Токи слез покаяния и сердечного сокрушения во грехах, растворяемые и умягчаемые верою в крестную смерть Господа, — это основа нашего оправдания и, следовательно, нашего спасения. Вот почему Иоанн Предтеча, приготовляя народ к сретению Господа, говорил: «покайтеся...» (Мф.3,2) Вот почему и Сам Господь начал проповедь Свою тем же словом: «покайтеся» (Мк.1.15) — и потом, посылая Апостолов на проповедь еще при Себе, заповедал им всюду говорить: «покайтесь» (Мк.6,12). Вот почему и Святая Церковь, научая нас восхитить спасение в приближающийся пост, влагает такую песнь в уста каждому из нас: «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!» Она предложила уже нам притчу о мытаре и фарисее, чтоб научить, что спасение — в мытаревом биении в перси с воплем покаянным: «Боже, милостив буди мне грешному», а не в самооправдательном самомнении: «несмь, якоже прочие... хвалу Тебе воздаю...» и прочее; и ныне предлагает притчу о блудном сыне, чтоб показать, что Отцу Небесному любезнее тот сын, который, обращаясь к Нему по согрешении, говорит: «несмь достоин нарещися сын Твой...» (Лк.15,19) нежели тот, который, думая, что никогда не нарушает воли Его, говорит: «николи же заповеди Твоя преступил...» (Лк.15,29).

Приидите же, восплачемся пред Господом, сотворившим нас, Господом праведным, но готовым помиловать нас ради слез наших сокрушительных.

Не подумал бы кто, судя по образцам мытаря и блудного сына, что слезы покаяния нужны тем только, кои запутались в страсти бесчестия и в большие грехи, а не тем, кои уже перестали грешить и живут исправно! Нет, нет! Слезы покаяния всем необходимы, и без них никому на свете нет спасения; притом необходимы слезы непрестанные, а не так, что поплакал однажды, исповедался и довольно... Они то же в жизни, что поле или фон в цветистой материи. Как сие одноцветное поле служит основою цветов и наполняет пустые между ними промежутки, так и слезы покаяния служат основою праведности и восполняют недостатки правых дел в жизни нашей. Итак, нечего отговариваться! Плакать и плакать подобает!

Чтоб для вас яснее было, что такое слезы и как надобно плакать, приведу вам несколько случаев относительно сего из житий святых. Один святой муж, кажется Ефрем Сирианин, шел с учениками своими в город или селение и, проходя мимо кладбища, увидел одну вдову, которая проливала горькие слезы над могилою; и как ни утешали ее родные, окружавшие ее, она слушать никого не хотела. Она все, кажется, забыла, ничего не видела и не слышала; одно горе поглощало ее сердце и душу. Миновав ее, старец, обратясь к ученикам своим, сказал им: «Как убивается вдова сия на могиле сей, так нам надобно убиваться плачем о душе своей, которую мы уморили грехами своими и похоронили на чуждой ей земле мира и похотей плотских». Сказав сие, старец зарыдал и рыдал всю дорогу, пока пришли к тому месту, где надобно было скрыть слезы свои.

И еще есть сказание об одном старце, который, оставя мир, удалился в пустынные места, но не строил себе келий, а так переходил с места на место, как птица перелетная. Видал ли кто его вкушающим пищу, неведомо; но никто никогда не видал его без слез, рыданий и стенаний. Если случалось, что он, как горлица пустынная, приближался к какому городу или селению, то не входил внутрь, но садился вне, на каком-либо камне, и, преклонив голову к персям, вопиял со слезами: «О! О! О! Увы! Ой, горе! Ой, беда! Что-то будет? Что-то будет?» Случалось, что жители того места выходили к нему и из сострадания брались утешать его, но это еще более растравляло его горе и умножало плач и слезы. Предлагали ему и пищу, и одежду, и деньги — ничто не утешало, ничто его не занимало, и были слезы ему хлеб день и ночь. Иногда обращались к нему с речью, говоря: «О чем плачешь ты и какая беда постигла тебя? Скажи нам; может быть, мы по силе нашей поможем тебе и облегчим горькую участь твою». Но старец от сих слов еще больше начинал плакать, закрывая лицо свое с тем же воем и воплем и не имея сил произнести ни одного членораздельного слова. И только после долгих докучаний, сквозь слезы и всхлипывания, произносил иногда: «Не знаю, поможете ли вы мне, но вот беда моя: господин мой вверил мне большое богатство, а я промотал его все на балы, театры, гулянья, на пиршества и роскошную нечистую жизнь с блудницами. Теперь господин мой ищет меня и, нашедши, предаст суду и позорной казни. И делать не знаю что!.. Что-то будет?.. Что-то будет?» — и опять предавался плачу, рыданию и воплям. Понятно вам, о чем это он плакал? Он плакал о грехах и боялся суда Владыки всех — Бога! Вот так восплачем, и, может быть, помилует нас Бог!

Не сказал бы кто при сем: «Вот, все плач, стоны и слезы! Приятно ли Самому Господу такое ненатуральное состояние!» Да, так. Слезы только и приятны Господу, и только с сокрушенным сердцем приходящих к Нему Он принимает милостиво и благосклонно. Относительно одной души, ищущей спасения, вот что показал Господь в сонном видении: виделось ей, будто она, в толпе других многих, находится на просторном дворе святой обители, среди коего стояла преблаголепная церковь. Все чего-то ожидали. Вдруг пронесся говор: «Идет, идет пастырь!» Народ расступился, и все увидели грядущим Спасителя в пастушеском одеянии. Лицо Его было необыкновенной красоты, и радушный взор Его разливал отраду везде, куда ни падал. Он прошел пространство между народом и церковию и стал у двери храма. Очи всех устремлены были на Него... Мановением руки и знаком очес Он начал подзывать к Себе из толпы народа, кто Ему был нужен. Подзываемые облекались светом и, чем ближе подходили, тем становились светоноснее. Видно, что это были знаки особенной благодати и милости. Но, подозвав двух-трех, Спаситель остановился как бы в недоумении. Видевшая видение душа, не худая по жизни, не чуждавшаяся подвигов и трудов и творившая добро, какое могла, с самого появления Господа помечтала, что, верно, ради такой ее услуги Господу или ради того, что она не то же, что прочие, Господь покажет ей какой-нибудь знак особенного Своего благоволения. Потому, когда Он перестал подзывать, ей представилось, что теперь за нею череда. Выступив из-за других, обратилась она к Господу: «Не меня ли, Господи?..» Но Господь и не взглянул на нее, а только взор его и движение головы выражали презрение и отвержение. Как стрелою была поражена душа, видевшая сие, и пала с криком отчаяния. Окружавшие ее бросились было помогать ей, но она отталкивала всех, крича только: «Я грешница... я погибшая... Господь отверг меня, а без Него как жить и где искать спасения!» Но Господь был уже близ, и стенавшая в горести душа едва восклонила главу свою, как узрела Господа, Который стоял над нею с простертыми объятиями, готовый поднять ее. Утешительное слово изошло из Божественных уст Его: «Вот как ко Мне приходить должно!» И тем видение кончилось.

Вот видите ли, как надобно приходить к Господу! Нечего тут умствовать! Такой путь моления учредил Сам Господь: сим путем и будем идти. Он пришел в мир грешников спасти: грешниками и будем приходить к Нему, только грешниками, плачущими о грехах своих с решимостию не повторять их более. Праведника нет ни одного на земле; все грешники и все оправдываются туне, благодатию Господа Иисуса Христа, ради веры в Него и слез раскаяния и сокрушения! Будем же плакать о грехах, да спасемся! Аминь.

В неделю мясопустную (О Страшном Суде)

В позапрошлое воскресенье говорила нам мать наша, Святая Церковь: «Всячески ревнуйте о добродетельном житии, но не гордитесь добрыми делами своими; потому что вы не можете их наделать столько, чтоб на них можно было окончательно основать надежду своего спасения. Потому, не ослабевая в доброделании, не полагайтесь на свою праведность». В прошедшее воскресенье Святая Церковь говорила нам: «Чистые только и святые войдут в Царствие Божие... Как вы не представляете себя Господу чистыми в неуклонном исполнении Его заповедей, то поревнуйте очистить себя от всякого греха слезами покаяния. Плачьте о грехах своих: как плачут о мертвом, чтобы выплакать у Бога помилование».

Ныне же что она говорит? Ныне она живописует нам Страшный Суд Божий и тем хочет послушных чад своих воодушевить на большие и большие труды, а нерадивых и беспечных пробудить от усыпления. Первым она говорит: «Трудитесь и не ослабевайте в трудах своих; ибо, когда придет Господь и все святые Ангелы с Ним, тогда поставит Он вас одесную Себя и скажет вам: «приидите, благословенный Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира» (Мф.25,34). И с той минуты вы начнете вкушать блаженство, для выражения которого нет слов на языке человеческом. Тогда забудете все труды свои и скорби». А вторым, то есть нерадивым, говорит ныне Святая Церковь: «Непрестанно внушаю вам — живите, дети мои, как жить следует истинным христианам, а вы не слушаете. Приглашаю вас к покаянию, а вы уши свои затыкаете от зова моего; говорю вам — плачьте о грехах, а вы не только не плачете, но издеваетесь над плачущими, издеваетесь даже над самым уставом покаянным, как и над всем порядком жизни христианской. Убойтесь! Прейдет образ мира сего, явится строгий Судия и поразит вас гневным отвержением Своим: «отыдите от Мене, проклятии, в огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его» (Мф.25, 41).

Вот нынешний урок! Ясен он и полон при всей простоте своей и краткости. И мне ничего не остается прибавлять к тому, кроме одного: напечатлейте образ Суда Божия в уме и сердце вашем и всегда носите его в себе, не отрывая от него внимания вашего. Сами увидите, каким воодушевлением и какою готовностию на всякого рода труды исполнится дух ваш, если вы хотя малое попечение имеете о спасении души своей! С другой стороны, какой страх и какое сокрушение изольются в сердца тех, кои не совсем исправны, страстям поблажают и вольности предаются. Можно сказать, что если б каким-нибудь образом можно было глубоко запечатлеть в душе людей сей образ Суда Божия, то все в непродолжительном времени сделались бы исправными ревнителями добрых дел. Ибо положите, что верная пришла бы весть с Неба, что вот завтра или послезавтра придет Господь! Стал ли бы кто предаваться тогда утехам и забавам? Стал ли бы поблажать страстям своим и творить грехи?.. Стал ли бы еще отлагать покаяние и исправление свое?.. Разве безумный какой стал бы так делать, а все, не потерявшие смысла, бросились бы поспешнее делать всё, что еще можно сделать в это короткое время. Как ученики, для которых настает экзамен, о том только и думают, как бы приготовиться к экзамену: иной не спит почти и не ест, а не то чтоб позволил себе еще и об играх и шалостях подумать,— так было бы и с нами, если б память Суда Божия никогда не выходила из головы нашей... Только и заботы было бы у нас, как бы неопустительно исполнить все требуемое Господом и тем угодными явиться Ему в Час Суда. Но то беда наша, что мы привыкли отдалять от себя сей Час Суда, привыкли или дали себе на то право. Думает всякий: «Сколько уж времени я живу, все слышу: «Вот Суд! Вот Суд!..» — и нет доселе Суда. Может быть, еще не скоро. Отцы наши, деды и прадеды тоже ждали Суда, но вот еще и мы не видим его, спустя столько времени после них». Все сие так. Можно прибавить и еще более того: что вот уж восемнадцать веков, как сказал Господь о Суде и как ждут Суда, и все нет его. Но что же из этого? Не было его доселе, но, может быть, не успеем мы выйти из храма сего, как придет Господь. Ибо то несомненно, что Он придет и что никто не может сказать определительно, когда Он придет. И вздоха не проведем, как Он явится. Ной говорил своим согражданам: «Перестаньте грешить, иначе — потопом потопит вас Господь». Может быть, в начале проповеди иной и остепенялся, но потом, как прошло десять, двадцать, сто и более лет, всякий давал себе право не верить так долго не сбывавшейся угрозе. Но неверие сие ведь не отдалило же события. Пришел же потоп и взял все... Может быть, за минуту до этого повторял проповедь свою Ной, и над ним смеялись, но все же исполнилось то, что положено Господом; иного, может быть, за смехом сим и потоп застал. Так и у нас есть немало людей, кои отдаляют Час Суда; иные, может быть, и не верят тому; но все это не отстранит Суда, и будет минута, когда исполнится положенное Господом,— исполнится, когда не чаем, захватив нас внезапно. «Во дни Ноя, — говорит Господь, — ели, пили, женились, посягали», строились и торговали... Никто и не думал о потопе. Но потоп пришел внезапно и «взял все» (Мф.24,37-39). Вот и мы едим, пьем, веселимся и хлопочем о разных делах, — о Суде Божием и думать не думаем; но, может быть, он сейчас же придет и застанет нас в чем есть. Ибо как молния, показавшись на одном краю неба, в одно мгновение пробегает до другого и охватывает все небо, так будет внезапно и мгновенно явление Сына Человеческого.

А мы отдаляем от себя сие решительное время, и отдаляем на неопределенную даль, так что и конца будто не видать, когда сие будет. Но вот что: отдаляйте Суд Божий — на сколько хотите. Может быть, и в самом деле не скоро еще придет Господь судить живых и мертвых; но какая же от этого нам льгота или поблажка?.. Все же Он придет и будет судить именно нас и судить без лицеприятия, по закону Евангелия, нами воспринятому. Все же наш долг быть истинными христианами оттого нисколько не умаляется. Хоть сейчас, хоть чрез тысячу лет придется нам стать на Суд, все же придется, и на Суде том мы будем давать отчет в употреблении настоящих часов, дней и лет, действительных, а не будущих, воображаемых. Так не лучше ли нам всякий час держать себя так, как бы Господь сейчас имел явиться, или, лучше, так, как бы мы стояли уже на Суде. О, если бы Господь дал нам в такое настроение привести ум свой! Какая ревность о святости начала бы тогда снедать (уязвлять) нас? Враг знает силу сего помышления и всячески выбивает его из головы нашей разными благовидными предположениями! Но, братие, умудримся противопоставить всем его козням одно простое рассуждение. Скажем ему: «Пусть не скоро Суд, но ведь если можно отсюда извлекать какую-либо поблажку, то это тем только, кои могут быть уверены, что час смерти их совпадает с Часом Суда отдаленного; нам же что из того? Вот, ныне или завтра придет смерть и покончит все наше и запечатлеет собою участь нашу навсегда, ибо после смерти нет покаяния. В чем застанет нас смерть, в том предстанем мы и на Суд. Застанет нас смерть нераскаянными грешниками, грешниками нераскаянными узрит нас и Судия Праведный и осудит. Застанет нас смерть кающимися о грехах и ревнующими о добре, такими признает нас и Судящий Господь и помилует. Но когда придет смерть наша, никто того сказать нам не может. Может быть, еще минута, и всему конец... и пойдем мы к Престолу Божию, и услышим от Него приговор, которого уже никто переменить не может». Такое рассуждение противопоставим лукавому врагу, который мыслию об отдаленности Суда Божия покушается затмить в уме нашем картину сего Суда и тем расслабить ревность нашу. И в самом деле, что пользы за горы отдалять время Страшного Суда, когда смерть, не меньше его грозная и решительная, стоит у нас за плечами? Покоримся же, как дети послушные, спасительному внушению матери нашей, Церкви! Наполним память свою картиною Суда Божия и не будем отрывать от него своего внимания! От Суда веет не одним страхом и ужасом... Он может подать и обильное утешение. Ибо там будет сказано не одно: «отыдите... проклятии...», но и другое: «приидите, благословеннии...» и последнее прежде первого. Надобно только, помышляя о Суде Божием, так устроить жизнь свою, чтоб не попасть ошуюю, к козлищам, а одесную, к овцам. А для сего что нужно? Заповеди Божий исполнять со всею ревностию, а если в грехи какие впадем, каяться о том и плакать, постоянно уговаривая душу свою такими песнями церковными: «Живущи на земли, душе моя, покайся: персть (прах) во гробе не поет, прегрешений не избавляет. Возопий Христу Богу: «Сердцеведче, согреших, прежде даже не осудиши мя, помилуй мя». Доколе, душе моя, пребываеши в прегрешениих? Доколе приемлеши покаяния преложение? Приими во уме Суд грядущий и возопий Господу: "Сердцеведче, согреших, прежде даже не осудиши мя, помилуй мя"» (Тропарь, глас 3, по 3-й кафисме Псалтири).

«Душе, покайся прежде исхода твоего, Суд неумытен (беспристрастен) грешным есть и нестерпимый. Возопий Господу во умилении сердца: "Согреших Ти в ведении и не в ведении, Щедрый, молитвами Богородицы ущедри и спаси мя"» (Тропарь, глас 7, по 4-й кафисме Псалтири). Аминь.

В неделю сыропустную (Основное чувство сердца есть грусть: природа наша плачет о потерянном рае)

Нынешний день Святая Церковь посвящает воспоминанию падения прародителей наших, и вы слышали, какие жалобные сетования влагает она в уста изгнанных из рая и сидевших прямо против него праотцев наших! Так живо было тогда чувство потери: рай был в виду и из него, может быть, доносились благоухания цветов и дерев, напоминавших о блаженной жизни, которую так недавно вкушали они в невинности. Нельзя было не сетовать праотцам нашим.

Но то было сетование не Адама и Евы; но сетовала природа человеческая падшая! Все силы души и все части тела издавали плач. Прародители передавали его только словом сетовавшей вместе с ними твари и будущему потомству. С той минуты сетование, плач и грусть сроднились с природою человеческою и стали составлять основной тон наших сердечных чувств и расположений. И кто из потомков первозданного, наследников падшей природы человеческой, не засвидетельствует сего собственным опытом?

В самом деле, мы любим повеселиться, но что значит, что, после самого полного веселия, душа погружается в грусть, забывая о всех утехах, от которых пред тем не помнила себя? Не то ли, что из глубины существа нашего дается знать душе, как ничтожны все эти увеселения сравнительно с тем блаженством, которое потеряно с потерею рая. Мы готовы радоваться с радующимися, но, как бы ни были разнообразны и велики предметы радостей человеческих, они не оставляют в нас глубокого следа и скоро забываются. Но если увидим мать, плачущую над умершим сыном, единственною своею опорою, или жену, раздирающуюся над могилою любимого мужа, скорбь глубоко прорезывает душу нашу и слово и образ сетующих неизгладимыми остаются в памяти нашей. Не значит ли и это, что скорбь ближе и сроднее нам, нежели радость? Вы слушаете пение или музыку; приятно, конечно; отзываются в душе веселые тоны, но они скользят только на поверхности ее, не оставляя заметного в ней следа, между тем как тоны грустные погружают душу в себя и надолго остаются ей памятными. Спросите путешественника, и он скажет вам, что из множества виденного выдаются из-за других у него в голове, преимущественно, такие предметы и места, которые погружали его в грустную задумчивость.

Этих примеров достаточно, кажется, в пояснение той мысли, что основное чувство нашего сердца есть грусть. Это значит то, что природа наша плачет о потерянном рае и, как бы мы ни покушались заглушить плач сей, он слышится в глубине сердца, наперекор всем одуряющим веселостям, и понятно говорит человеку: «Перестань веселиться в самозабвении; ты, падший, много потерял: поищи лучше, нет ли где способа воротить потерянное?»
Один язычник подслушал сей плач души человеческой и вот в какое иносказание облек он свою о том мысль! Какой-то мудрец старых лет ходил в уединенном месте, погруженный в размышление о судьбах человечества. Из сей задумчивости он выведен был вопросом: «Ты, верно, видел его? Скажи, куда пошел он; я устремлюсь вслед него и, может быть, настигну его». Обратившись, мудрец увидел девицу. На ней была одежда царских дщерей, но изношенная и изорванная. Лицо ее было мрачно и загорело, но черты его показывали бывшую некогда высокую красоту. Осмотрев странницу, мудрец спросил ее: «Что тебе нужно?» Она опять повторила: «Ты, верно, знаешь его, скажи, где и как мне найти его?» — «Но о чем это говоришь ты?» — сказал мудрец. «Ты разве не знаешь об этом,— отвечала дева. — Охма! А я думаю, что нет человека, который бы не знал о горе моем». Мудрец с участием спросил ее: «Скажи, в чем горе твое, и, может быть, я придумаю, как пособить тебе». — «Подумай и пособи,— отвечала она.— Вот что я скажу тебе. Я была в стране светлой, исполненной радости. Мне было там хорошо, как хорошо! Готовился брак... Жених мой, не помню черт лица его, был неописанной красоты... Уж все почти я забыла... но помню, что все уже было готово к браку, как вот кто-то пришел и говорил мне такие сладкие речи... Потом дал мне что-то выпить. Я выпила и тотчас впала в беспамятство или заснула. Проснувшись, — ах, лучше бы мне не просыпаться никогда! — проснувшись, я нашла себя на этой земле мрачной и душной. Где девалось то мое светлое жилище? Где мой жених и его радостные очи, я того не знала. На первых порах я только бегала в беспамятстве туда и сюда, рвала на себе волосы и била себя в перси от сильной муки, томившей душу мою. Успокоившись немного, я решилась искать потерянное... И вот сколько уже времени хожу по земле и не нахожу того, «егоже возлюби душа моя» (Песн.1,6). Днем спрашиваю солнце, а ночью луну и звезды, каждые сутки обходя кругом землю: «Не видали ль вы где того, кого ищет душа моя?» И они не дают мне ответа... Есть ли горы, где бы не слышался голос мой? Есть ли леса, где бы не раздавался вопль мой? Есть ли долины, которых бы не истоптала нога моя? Но вот сколько уже времени блуждаю, ища потерянного, и не нахожу. Но скажи, не знаешь ли и не слышал ли ты, где — то, о чем так тужит душа моя!» Мудрец подумал немного и сказал: «Если б ты назвала мне имя жениха твоего и имя царства его и страны, где было светлое жилище твое, я указал бы тебе туда дорогу, а по тому, как ты говоришь, никто не может поруководить тебя! Разве не сжалится ли над тобою жених твой и не пошлет ли кого указать тебе дорогу в потерянное тобою блаженное жилище или не придет ли сам за тобою!» Сказав сие, мудрец отвернулся, а дева пошла далее снова искать необретаемого. Понятно, что значит это иносказание! Оно изображает душу, сетующую о потере рая и общения с Богом, ищущую Его и не находящую. Такова и всякая душа, таковы и наши души по естеству! Разница в чем? В том, что языческая душа только искала и искала, но не находила искомого, и язычник не мог далее идти! Разум встречается с ясными признаками — указателями падения и потери рая, но не умеет найти способа к восстановлению падшего и возвращению потерянного. Мы же, братие, не сыны ночи и тьмы, но сыны света и дня. У нас не может быть о том никакого недоумения. Мы знаем, что Господь и Спаситель Сам приходил на землю взыскать и спасти погибшего; Сам всех призывает к Себе: «приидите ко Мне... и Аз упокою вы» (Мф.11,28). «Вы потеряли Царство... Вот оно приблизилось! Покайтесь и веруйте во Евангелие, и Я возьму вас к Себе, и будете со Мною в раю, в обителях Отца Моего веселитися и вечеряти». Так, братие, брак снова уготован. Господь Сам предлагает Себя в Жениха кающейся душе, для чего послал в мир невестоводителей, сначала Апостолов, а потом преемников их, чтоб они обручали Ему души человеческие, сетующие о потере тесного общения с Ним, представляя Ему их, посредством освятительных действий Церкви, девами чистыми, не имущими скверны или порока или нечто от таковых. Благодарение Господу! Вот и нас призвали ко браку! Вот и мы уже в невестнице Христовой, в Святой Церкви! Вот и наши души получили знак уневещения — обручение Свята-го Духа в Святых Таинствах, как бы обручальное кольцо! Что еще остается? Остается ожидать, когда отворится дверь, изыдет Жених и позовет нас к Себе, в вечные обители. Тогда возрадуется сердце наше, и радости нашей никто уже не возьмет от нас. О, даруй, Господи!

Но, братие, вам ведомы условия, на которых все сие — обещаемое — будет действительно нам даровано! Будет возвращен нам рай и брачное общение с Господом, если явимся чистыми и непорочными пред Ним, когда предстанем Ему по исходе от жития сего. Мы уже очищены в Крещении и сколько раз очищали себя в покаянии. Но посмотрим на себя поближе: нет ли в нас еще каких пятен, обезображивающих лицо или одежды наши, и поспешим снова омыть их слезами покаяния. «Се, ныне время благоприятно, се, ныне день спасения!» (2Кор.6,2). Настают дни очищения! Воспользуемся сим благоприятным временем! Много бо согрешаем все. Если не у всякого есть смертные грехи, но все же есть грехи. Запылившийся в дороге хоть не то же, что упавший в грязь, но все же ему нельзя оставаться так. Надо и лицо умыть, и платье вычистить. Так и тем, кои идут путем жизни сей многособлазнительной, нельзя не запятнаться хотя чем-нибудь. Что бы это ни было и как бы малозначительным ни представлялось, нельзя того оставить на себе — надо очистить. Ибо Господь говорит, что в Царствие Его не войдет ничто нечистое. Когда — ничто нечистое, значит, не только большая, но и малая нечистота преградит нам путь в Царствие Божие... Имея сие в виду, поревнуем очистить себя от всякой скверны плоти и духа в приближающиеся дни, чтоб не лишиться нам навсегда так благостынно возвращаемого нам блаженного жилища. Аминь.

В среду седмицы первой Великого поста (умягчение и сокрушение сердца одно заменяет все правила и все руководства, как готовиться к покаянию)

Вот уже протекли мы половину поприща говения! Еще несколько, и приступим к таинству покаяния, чтоб, очистившись как должно, сподобиться Причащения Святых, Пречистых и Животворящих Христовых Тайн, во исцеление души и тела, а не в суд, или осуждение. Господь да сподобит нас сего великого Дара Его благодати! И сподобит, если не помешаем Ему сподобить. Ибо Он желанием — желает всем приобщиться и всех приобщить Себе; если сего не бывает, то причиною тому мы сами. И вот о чем больше всего надобно нам позаботиться в остальное еще время: устранить причины, могущие воспрепятствовать любообщительному Господу приобщиться нам, ибо в этом существо Причащения! Что же может воспрепятствовать сему? Главным образом — одно: нечистота сердца. Ибо как войти Чистейшему в храмину сердца, когда сия храмина не чиста? Очистим же ее!

Конечно, лучше бы всего содержать ее чистою и потому всегда быть готовыми принимать Господа или, лучше, быть способными всегда носить Его в себе. Но если мы не так счастливы в сем отношении, если, не остерегшись, пали в грехи, запутались в страсти и осквернили тем внутреннюю храмину свою, поспешим омыть ее в предлежащей нам бане покаяния. Когда Господь требует чистоты и святости, то требует непрерывной святости не непременно; а очищения грехов в покаянии и исповедании требует непременно. Мешают грехи общению с нами Господа, но не грехи соделанные, а грехи, по соделании их, оставленные неоплаканными и неисповеданными. О! Даруй нам, Господи, обилие слез сокрушения и откровенного, без жаления себя, исповедания грехов!

Но, братие, понудимся немного и сами умягчить свое сердце! В прошедшие дни мы уже довольно подготовили себя к тому. Пост смирил несколько плоть и облегчил душу; домашнее уединение и хождение в храмы отреяли дым и чад мирской суеты; слушание поемого и читаемого в храме и домашнее молитвословие, с чтением, кто может, спасительных книг, заместили уже много недобрых представлений помышлениями благими. Все сие нужно. Продолжая и далее неопустительно поступать таким образом, приложим еще один труд или прием, исключительно направленный к тому, чтоб сокрушить окаменелое сердце свое.

В руках естествоиспытателей есть один прибор, состоящий из вогнутой большой тарелки, которая, принимая лучи теплоты, собирает их в одну точку и зажигает там вещество, какое будет подставлено. Вот подобное нечто можно сделать и над сердцем. Соберем на своде ума нашего все поразительные истины, какие представляет нам святая вера, и наведем их на сердце. Теснимое и проникаемое ими со всех сторон, оно, может быть, уступит силе их, умягчится, согреется, расплавится и породит пары воздыханий и загорится жгучим огнем сокрушения.

Не считаю нужным перечислять сии истины: вы их знаете. Например, вот что: грехом любовь беспредельная Творца и Промыслителя оскорблена, обеты Крещения нарушены, второе: распят Господь и Спаситель наш (то есть когда грешили, мы продавали Его, подобно Иуде, заушали, оплевали, ругались над Ним и, наконец, распяли), чрез грех потеряны все высокие преимущества христианские, и не только христианские, но и человеческие, и человек уподобился скоту. К тому еще: ныне -завтра смерть, далее Суд, которого, не покаявшись, нет возможности переменить. Еще: может быть, мы, как бесплодная смоковница, оставлены только на это время покаяния, в надежде, что принесем плод слез, и если сего не будет, то посечены будем. Сии и подобные поразительные мысли собирайте в душе и бейте ими свое сердце... Особенно делайте сие во время молитвы. Труд без саможаления с молитвою верно увенчается успехом! Одного только не забудьте: не верьте своему сердцу!.. Оно лукаво и есть первый нам изменник. Его надо взять в руки и без жалости жать и бить, как жмут и колотят белье, которое моют; надо бить сие сердце за то, что оно, как жадная губка, впивало в себя всякую встречавшуюся нечистоту, и жать для того, чтоб выжать сию нечистоту.

Когда же умягчится сердце, тогда легко им совладеть: тогда оно готово бывает на все и гибко, подобно шелковой материи. Тогда, что ни скажи, оно все сделает. Скажи ему: «Плачь» - заплачет; скажи: «Исповедуй грехи» — исповедует; скажи ему: «Перестань грешить» — и ответит: «Перестану, перестану». Тогда останется только одно еще дело сделать над ним: навести на него зеркало слова Божия, или Божественных заповедей, и заставить его смотреться в нем. Тогда оно отразится в сем зеркале со всеми своими пятнами, морщинами и ранами, то есть со всеми грехами, и большими, и малыми; тут увидит оно и гордость, и спесь, блуд и тщеславие, щегольство и сластолюбие, обиды, гнев, зависть и прочее, вообще все, чем чье сердце грешно пред Господом. Спросите его тогда: «Ты ли это?» — и оно охотно ответит: «Да, это я... несчастное»; а в другое время оно спрячется или укажет на другого. Говорите ему: «Во всем этом ты виновно?» Оно ответит: «Да, я виновно и само добровольно все сие наделало...»; а в другое время оно сего не скажет. Говорите ему: «Ты безответно?» — «Да, безответно»; а в другое время оно наговорит бездну оправданий и извинений. Прибавьте ему, наконец: «Припади же к стопам милосердия Божия и умоляй Его о помиловании... плачь и сокрушайся, исповедуй все грехи свои и положи твердое намерение не поблажать более страстям своим, не грешить и не оскорблять тем Господа своего!» И все сие оно совершит, как послушное дитя. А в другое время ему хоть и не говори!

Вот как дорого умягчение и сокрушение сердца! Оно одно заменяет все правила и все руководства. Обыкновенно много пишется правил, как готовиться к покаянию и как производить его... Но я скажу вам одно: умягчите свое сердце и сокрушите его, и оно тогда само научит вас всему! Как бедный, находящийся в тесноте, является изобретательным к облегчению своей участи или вымолению помощи,— таковым явится и сердце сокрушенное... Ибо оно тогда будет в тесноте, как пойманный и уличенный преступник. Как начнет оно тогда хлопотать о том, как бы облегчить скорбь свою и избежать близкой опасности! Как радостно ухватится тогда оно за способы, предлагаемые Церковию, такие способы, к коим без того надобно бывает привлекать его ужем, как ленивого раба,— и ухватится за них тем радостнее, что способы сии так немногосложны: переузнай грехи свои все, то есть все грешные дела, слова, мысли, чувства и расположения, и поди исповедуй их духовному отцу своему! И будешь непорочен, и выйдешь из бани покаяния «чист, как волна, и бел, как снег» (Дан.7,9). Вот и всё! Видите, как немного! А каков плод? Таков, что его и описать нельзя; ибо того, кто так поступает, Господь не сочтет уже недостойным вселения Своего, но сотворит с ним по обещанию Своему: ««К нему приидем и обитель у него сотворим» с Отцом и Святым Духом чрез Приобщение Крови Моей и Плоти»» (Ин.14,23). А тогда — вот и Царствие! Вот и все, чего так ищем и чего с таким потом добиваемся!

Сотворим же так, братие! Поспешим так устроиться ко времени Причащения Святых Тайн, чтоб чрез то сподобиться быть едино с Господом. О Господи, помоги нам! О Господи, благопоспеши нам! Аминь.

В пяток седмицы первой Великого поста (Полночное молчание устроим мы в душе и сретим так Господа)

Когда в каком-нибудь городе ожидается прибытие царя, то жители его всячески заботятся о том, чтоб приготовиться к достойному принятию его: выравнивают дороги, исправляют улицы и дома, особенную же заботу прилагают о том, чтоб убрать прилично царскому лицу дом, назначенный для помещения государя. Потом, когда уже всё подготовят, то ко времени, назначенному для прибытия его,- выходят в сретение ему. Тут если и говорят, то только о желанном высоком посетителе! Когда же наконец пронесется весть: «Едет!» — все погружаются в глубокое молчание, только очи свои устремляют туда, откуда ожидается прибытие его.

Вот точно то же и у нас теперь. Святая Церковь давно уже возвестила нам: «Грядет Господь, грядет ко всем, хотящим принять Его». Вступив во святую Четыредесятницу, мы начали готовиться ко сретению Его в несомненной уверенности, что Он придет к нам в Святом Таинстве Тела и Крови Своей и вселится в нас чрез Причащение. Для сего оставили житейские дела, говели, ходили в храмы, уединялись, молились, читали и слушали читаемое. Потом мы должны были, пересмотрев всю свою жизнь, сделать стропотное правым и острое гладким. Исповеданием и обетом не портить более пути своего; должны были поставить в должный чин все отправления и нужды тела, эти улицы, где будет проходить Господь; паче же всего позаботиться о том, чтоб убрать храмину сердца возбуждением в нем добрых чувств и расположений, чтоб, пришедши, Господь успокоился в нем и Своим покоем упокоил нас с облаженствованием. Сделано ли все сие, братие, как следует? Если так, то мы совершенно готовы встретить Господа. И Он обрадуется нам... и мы будем обрадованы Им. Теперь же что? Теперь выходите в сретение Его.

Еще несколько, и Господь приидет! Будем ждать Его в глубоком молчании, как ждут помянутые граждане государя! Пусть умолкнут у нас все чувства и око ума невозмутимо да зрит туда, откуда чает встретить Желаемого, углубляясь в Таинство Тела и Крови. Случалось ли вам в полночь сидеть в уединенной комнате? Вы, верно, ощущали, как в ту пору на все кладется печать молчания и по всему миру проходит какая-то величественная тишина, делающая заметным самое легкое движение. Вот в такое состояние поставим и мы себя с сей поры, в чаянии наития на нас пришествия Господа, и в свое время Он снидет на нас, как дождь на руно и как капля, каплющая на землю. Мудрые девы в полночь сретили Господа и введены были Им в брачный чертог. Полночное молчание устроим и мы в душе и сретим так Господа! Израиль, после трехдневного приготовления приведенный Моисеем к подножию Синая, в неподвижном молчании, в страхе и трепете ждал Бога, имевшего явиться ему на горе и говорить к нему: так устроимся внутренне и мы и благоговейно будем ждать не страшного в громах и молнии явления Бога, но явления Господа, обилие милостей нам приносящего.

Скажет кто: «Как в глубоком молчании? Ужели без всяких чувств?» Нет, не без всяких чувств, а только без движений суетливых и бурных, с тихим чувством умиления, растворяемого радостною надеждою истинного вкушения Господа. Но — приходит Великий Господь. Как не страшиться и не трепетать! Да! Со страхом и трепетом исходите во сретение Ему, но не с таким, который мучит и заставляет бежать и укрываться, а с таким, с каким Херувимы и Серафимы предстоят страшному Престолу Божию, пия от него блаженство, несмотря на всю пристрашность (трепет, испуг, страх). Но те бесплотны и чисты, а мы с плотью и исполнены грехов! С грехами нельзя приступать к Господу, и не приступайте. «Бог есть огонь поядаяй» (Евр.12,29) и пояст, как Дафана и Авирона, всякого, кто придет к Нему во грехах. Только идут ли к вам сии опасения? Если вы сознали все грехи свои, поболели и сокрушились о них, исповедали их духовному отцу и положили твердое намерение не грешить более — веруйте, что, в час разрешения священнического, совершенно изглаждены все грехи ваши, вы объявлены невинными и облечены в царскую одежду оправдания, в которой дерзновенно можете приступить к брачному пиру Сына Царева. Если точно вы приготовились как следует, то не оскорбляйте пустою страшливостию Господа, грядущего к вам с обилием милостей. Полные благоговейной любви очи устремите на Него и так исчезайте в Нем теплым возношением к Нему сердца своего, пока приидет и вселится в вас.

Так, братие, еще «мало елико елико (мгновение). Грядый приидет и не закоснит» (Евр.10,37). Верою и любовию приступим, да причастницы Жизни Вечной будем; верою и любовию сретим Его и отверзим Ему двери сердца, да внидет Он и вечеряет с нами (Апок.3,20). Отселе же позаботимся учредить и самую Вечерю. На сию Вечерю Он Сам Себя принесет, а мы - что? А мы принесем хлеб и соль. Соль — плач и сокрушение о грехах прошедших; хлеб — твердую решимость не грешить более. Вот то, что больше всего Он жаждет вкусить в нас, когда мы причащаемся Его. Это — и должное сретение Его, и покойное ложе, на коем упокоится Он, насытившись нами и нас насытив Собою!

Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа да даст вам, по богатству славы Своей, силою утвердиться духом Его во внутреннем человеке, вселитися Христу верою в сердца ваши, чрез Причащение Святых Его Тайн. Аминь.

В субботу седмицы первой Великого поста (Мы приняли врача и вседейственное врачество по Святом Причащении)

Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Благодарим Тя, Господи Боже наш, яко не отринул еси нас, грешных, но общники быти святынь Твоих сподобил еси! Благодарим Тя, яко и нам, недостойным, причаститься Пречистых Твоих и Небесных Тайн даровал еси! Буди же нам по глаголу Твоему, Господи: «ядый Мою Плоть и пияй Мою Кровь во Мне пребывает, и Аз в нем!» (Ин. 6, 56).

Так, братие, теперь время не собеседования и поучений, а славословия и благодарения! К Единому Господу, вас посетившему, да будет обращение ваше. Имеете теперь в себе самих — всех наставников единого Наставника... Ему внимайте! Внимайте тому, что будет говорить вам Он в тайне существа вашего, сокровенно, но тем не менее действительно. Не членораздельною речью Он будет беседовать с душою вашею, а так — прямо в сердце напечатлеет нужные для жизни вашей внушения. Крепче храните только тишину внутри, изострите ухо сердца вашего, приложите его к устам Его и внимайте.

Всякому подает Он свое благопотребное: кому мир душевных сил, кому просвещение очей сердца, кому исцеление ран душевных, кому возбуждение ревности на добро, кому готовность на подвиги и самоотвержение, кому убеждение в истине — всякому свое. Но чем больше кто окажет внимания и готовности к деятельному послушанию, тем больше получит уроков, таких уроков, кои не памяти предаются, а печатлеются на существе. Не лишите же сами себя сего блага! Не мешайте Господу действовать в духе вашем: заключите их одних в храмине сердца. Пусть останутся вдвоем. Как в притче жених, введши внутрь брачного чертога мудрых дев, заключил двери, и никто уже из внешних не мог нарушать их взаимного общения,— так и вы, прияв в себя Господа, затворите все входы и исходы, заключитесь и сами с Ним внутри и отстраните всякое внешнее развлечение.

Мы были больны, в большей или меньшей степени; теперь приняли Врача и вседейственное врачевство. Дадим врачевству сему вполне воздействовать в нас и, член за членом, проникнуть весь состав существа нашего, пройти во все уды, во утробу, в сердце, душу очистить, освятить помышления, составы утвердить с костьми вкупе, чувств просветить простую пятерицу и показать нас селением единого духа, а не селением уже греха, показать домом Бога, от которого да бежит всяк злодей и всяка страсть.

Вот сколько надобно еще произвесть Врачу! Не будем же мешать Ему! Говорят, что сон больного благоприятствует действию врачевства. Успокоимся же, как бы уснем для всего внешнего, чтоб дать свободу принятому Врачу и врачевству действовать беспрепятственно в нас всею своею силою.

И время ли теперь заниматься чем-нибудь посторонним? Дайте душе нарадоваться Господом и Господу — душою. Давно они не видали друг друга. Грехи разлучали их! О, если б никогда не повторялись грехи сии! Как тому, кто с дороги, дорог покой, так дорого упокоение Господу теперь в душах наших. Он утомлен исканием нас и исканием входа к нам. Грехами своими, страстями и мирскими обычаями мы изгнали Его. Вот все время Он искал нас, то как потерянную драхму, то как овцу погибшую, и не находил, потому что мы всячески ухищрялись укрываться от Него. Бывало, что Он и захватывал нас где-нибудь, становился у дверей сердца и толкал, чтоб отворили, но мы не отворяли: толкал словами истины, и мы не внимали им; толкал тревогами совести, и мы заглушали их; толкал внешними скорбями, но и то не образумило нас. Наконец вот настало благоприятное время поста. Мы немножко остепенились, потрудились в подвигах молитвы и воздержания, пришли в себя, отверзли Ему сердце свое исповеданием и сокрушением, и Он вошел в нас в Святом Причащении. Дадим же Ему насладиться душою нашею! Не возмутим покоя Его скорым возобновлением суетностей и тем паче — страстных дел и обычаев...

Сколько раз уже мы изгоняли Его!.. Потерпим Его в себе хоть теперь. Правда, милостив Господь! Верно, снова будет искать входа к нам и снова внидет. Но что, если нынешнее Его снисхождение к нам есть последний предел Его долготерпения!.. Что, если, будучи и после сего вынужден отыти от нас, Он произнесет окончательный приговор: «се, оставляется вам дом ваш пуст!» (Мф. 23, 38). Редко бывает сие, но бывает. Почему знать, не сбудется ли сие над нами, если снова допустим себя — оскорбить Его любовию к нам горящее сердце! Тогда что? Тогда седмь лютейших бесов внидут и будут витать в нас, муча и терзая. Ах, убоимся сего, братие!

Но страх сей поставим при дверях сердца нашего, как стража и охранителя внешнего, внутри же всею любовию обымем Господа и в сем сладостном общении пребудем с Ним до гроба, храня твердо положенный ныне с Ним завет и обеты, данные на исповеди: «Грешен не буду, грешен не буду», и ходя таким образом, как бы теперь только вышли из купели, в обновлении жизни. Аминь.

Б

Об исправлении сердца

Сыны падшаго — зачатые в беззаконии и вышедшие на свет с растленною природою, — мы в Св. купели крещения возраждаемся в святую жизнь и в таинстве миропомазания получаем силу Св. Духа, для святой жизни. Потому если никто не может похвалиться непорочностию и безгрешностию, а между тем, без насилия совести не может отказаться от святаго долга представить себя Богу святым: то что другое должен возбудить и согреть в сердце, как не воодушевленную решимость к самоисправлению, как не Божественную ревность об очищении сердца своего от всего Богопротивнаго? Но, воспитание в себе всего святаго так трудно и многосложно, путь к добру пролегает среди такого множества сокровенных распутий, что приступающему к благому подвигу самоисправления непременно должно начертать предварительно в мысли, что и как исправлять, носить сие начертание постоянно в уме и сердце, чтобы с ним, как с верным путеводителем безпреткновеннее и надежнее привесть к концу начатое дело.

И так — 1, что нам исправлять в себе?!

Почти все, что есть в нас. Грех любит полновластие. Если он в любви у нашего сердца, то уже овладевает им всем, и всего человека покрывает своею зловредною силою. Для грешнаго и человека и человечества надпись одна: “от ног даже до головы несть целости” (Ис. 1:6). В этом каждый легко убедится, если приникнет внутрь грешнаго сердца. Там увидит он коренное семя зла, увидит основныя возбуждения греха, равно как и то, в чем он обнаруживается.

Семя всего нравственнаго зла — самолюбие. Оно лежит на самом дне сердца. Человек по назначению своему должен бы забывать себя в своей жизни и деятельности, — должен бы жить только для Бога и людей. Освящая свою деятельность возношением ея, как благодарственной жертвы, к Богу Спасителю, он должен бы всю ее простирать на пользу ближних и на них же изливать все, чтобы не получил от Щедродавца-Бога. Одно здесь не бывает без другаго: нельзя любить Бога, не любя ближних и нельзя любить ближних, не любя Бога, — равно как любя Бога и ближних нельзя не жертвовать собою славе Божией и благу ближних. Но когда человек мыслию, сердцем, и желанием отвращается от Бога, а в следствие того и от ближних, то естественно останавливается на одном себе, — себя поставляет средоточием, к которому направляет все, не щадя ни Божественных уставов, ни блага ближних.

Вот корень греха! Вот семя всего нравственнаго зла! Глубоко кроется оно во внутренности сердца. Но разрастаясь и подаваясь ближе к поверхности сердца, семя сие выходит из него уже в трех видах, как бы в трех ветвях  проникнутых его силою, преисполненных его жизнию: в самовозношении, своекорыстии и любви к наслаждениям. Первое заставляет человека говорить в сердце своем: кто как я; второе: всем хочу завладеть; третье: хочу жить в свое удовольствие.

Кто как-я! — Какая душа не ощущала в себе подобнаго движения? Не те только, кои от природы одарены высокими совершенствами, или своими трудами успели сделать что нибудь важное и общеполезное, могут мысленно возноситься над другими. Самовозношение проходит по всем возрастам, званиям и состояниям; следит за человеком чрез все умственныя и нравственныя степени усовершения; оно неподчиняется никаким внешним отношениям и хотя бы человек жил один, в безвестности и отдалении от всех, он всегда и везде не свободен от искушения — превозношения. С тех пор, как он к сердцу принял первую лесть змия: “будете яко бози”, с тех пор, он начал возвышать себя над всеми, как Бог, — начал ставить себя выше той черты, на которой поставлен природою и обществом — это общая болезнь всех и каждаго. Кажется, что опаснаго полюбоваться мыслию, что я выше того, другаго, третьяго? — А между тем, смотрите сколько зла и сколько темных порождений проистекает из сей незначительной, по-нашему, мысли! Мыслию и сердцем возносящий себя над всеми, если предпринимает что, предпринимает не по гласу разума и совести, не по советам мудрых, и внушению слова Божия, а по своим соображениям, предпринимает потому, что этого ему хочется: он своеволен; — если приводит в исполнение предпринятое, — всего ожидает от одного себя: он самоуверен, самонадеян; — когда исполнит, все относит к себе, и оттого бывает высокомерен, горд, притязателен, неблагодарен; — поставляя себя в отношение к другим, желает, чтобы везде и во всем исполнялась его воля, — чтобы все двигалось по его мановению: он властолюбив и склонен к насилию; поставляя других в отношение к себе, — не может терпеть их влияния, в каком бы скромном виде оно ни являлось: он презрителен и непокорив; встречая нарушение своей воли выходит из себя, обиженный воспламеняется местию; он жаждет чести и славы, когда обладает сильным характером; лицемерен и тщеславен, когда слаб душою, дерзок, своенравен, спесив, склонен к пересудам, когда низок. Вот в каких видах является самовозношение, вот сколько греховных движений одолжены ему своим происхождением! — Едва ли кто может не изобличить себя в том или другом.

Хочу, чтобы все было мое, замышляет своекорыстный — и вот вторая отрасль коренного нравственнаго зла. Заметнее всего раскрывается в ней дух самолюбия. Оно, как бы самолично, действует здесь: своекорыстный не скажет слова, не сделает шага и движения без того, чтобы отсюда не вытекала для него какая-нибудь выгода. Так все у него рассчитано, так все упорядочено, всему дан такой ход, что и время и место, и вещи и лица — все, к чему прикасается его рука и мысль — несет в его сокровищницу сродную себе дань. Личная польза — интерес, это коренная пружина везде и всегда приводящая в быстрое движение все его существо, и по ея возбуждению он готов все обратить в средство для своих целей: будет искать высших степеней достоинства и чести, если это выгодно, возмет самую трудную должность, если она прибыльнее других, — решится на все труды, не будет ни есть, ни пить, лишь бы соблюдалась его польза. Он или корыстолюбив, или любостяжателен, или скуп, и только под сильным влиянием тщеславия может любить великолепие и пышность. Его собственность дороже ему самаго себя, дороже людей и Божественных постановлений. Душа его как бы поглощается вещами и живет даже не собою, а ими. Вот сила и область второй отрасли злаго семени — самолюбия! И у кого нет каких нибудь вещей, с которыми разстаться столь же больно, как потерять самое сердце, — разстаться с счастием?

Хочу жить в свое удовольствие, говорит порабощенный плоти, — и живет в свое удовольствие. Душа погрязает у него в теле и чувствах. О небе, о духовных нуждах, о требованиях совести и долга, он не помышляет, не хочет и даже не может помышлять (Рим. 8:7). Он изведал только разныя роды наслаждений; с ними только и умеет обходиться, говорить об них и разсуждать. Сколько благ на земле, сколько потребностей в его теле, столько полных удовольствиями областей для преданнаго чувственности, и для каждой из них образуется в нем особенная наклонность. Отсюда — лакомство, многоядение, изнеженность, щегольство, леность, распутство — наклонности, сила которых равняется силе закона природы, стесняющаго свободу. Станет ли он услаждать вкус, — делается сластолюбивым; игра цветов научает его щегольству, разнообразие звуков — многословию; потребность питания влечет его к многоядению, потребность самохранения к лености; иныя потребности — к распутству. Состоя в живой связи с природою чрез тело, душевно преданный телу столькими каналами пьет из нея удовольствия, сколько в теле его отправлений и вместе с наслаждениями он впивает в себя и коренной дух природы — дух механическаго не произвольнаго действования. Потому чем у кого больше наслаждений, тем теснее круг его свободы, и кто предан всем наслаждениям, тот можно сказать, совершенно связан узами плоти.

Вот как разрастается в нас зло от малаго почти незаметнаго семени. На дне сердца, как мы заметили, лежит семя зла — самолюбие, от него идут полныя его силою три отрасли зла — три его видоизменения: самовозношение, своекорыстие, чувственность, а сии три раждают уже безчисленное множество страстей и порочных наклонностей, как в древе главные стволы пускают от себя множество ветвей и отростков. Так образуется в нас целое древо зла, которое укоренившись в сердце, расходится потом по всему нашему существу, выходит во вне и покрывает все, что окружает нас. Подобное древо можно сказать есть у каждаго, чье сердце хоть сколько-нибудь любит грех, — с тем только различием, что у одного полнее раскрывается одна, а у другаго другая сторона его.

Что же за причина, что мы большею частию не замечаем его в себе и не редко держим на мысли и вслух, не стыдясь, говорим: что ж такое я сделал? — Или чем я худ? Причина тому очень естественная, и она есть новое порождение живущаго в нас греха. — Не замечаем потому, что не можем. Этого не позволяет нам грех: он очень хитр и предусмотрителен. Непокровенное древо зла, изображенное нами с перваго раза могло бы стать пред взором ума и оттолкнуть от себя каждаго; потому он спешит одеть его листвием, прикрыть его безобразие, и прикрывает так, что не только корня и стволов, даже и ветвей не может различить душа, в которой растет сие древо. Эти лиственныя прикрытия суть, — разсеянность и многозаботливость. Разсеянный не любит жить в себе, многозаботливый не имеет свободной минуты. Один не может, а другому некогда — замечать то, что происходит внутри. С первым побуждением от сна душа их тотчас выходит из себя, — и у перваго уходит в мир мечтаний, у последняго погружается в море нужных будто дел. Настоящаго для них нет, что собственно характеризует всю их деятельность. Один охотнее живет в самосозданном мире и действительнаго касается только отчасти, не намеренно, поверхностно; другой и мыслию и сердцем весь впереди. Каждое дело он спешит окончить, как можно скорее, чтобы приступить к другому; начинает другое и — спешит к третьему; вообще настоящим у него заняты только руки, ноги, язык и проч. — а его дума вся устремлена в будущее. Как же при таком ходе внутренних движений заметить им, что кроется в сердце?

Но грех не довольствуется одним этим лиственным покровом: сквозь его можно еще как-нибудь проникнуть, можно раздвинуть листья его ветром скорбей и внутренних потрясений совести и открыть скрывающееся под ним безобразие греха: потому грех сам из себя создает некоторый непроницаемейший покров, на подобие стоячей мутной воды, куда погружает свое древо и с его листвием. Этот покров слагается из неведения, нечувствия и безпечности. Не знаем своея опасности, потому и не ощущаем ея; неощущаем, потому и предаемся безпечности. И чтобы вы ни предпринимали для вразумления такого грешника, все напрасно. Он глубоко сокрыт в грехе, как в море. Производите сколько можно сильнейшие звуки над водою, — кто в воде, ничего не услышит. Поражайте чем вам угодно нерадиваго грешника, он не смутится нисколько. Изобразите пред ним его собственное состояние, он скажет: это не я. Представляйте ему крайнюю опасность, от которой он недалеко, он будет уверять вас, что это не до него касается; возбуждайте его от усыпления, он не устыдится провозгласить: я действую. — Так крепок покров, которым закрывает наконец себя грех от взоров того, кем обладает!

Вот в общих чертах все, что предлежит нам изменить в себе, вот обширное поприще деятельности в святом подвиге самоисправления! Надобно снять покров с греха — изгнать из души безпечность, нечувствие, самообольщение, разсеянность и многозаботливость; надобно отсечь его ветви — все порочныя страсти и наклонности; наконец ископать его с самым корнем, изгнать самолюбие — самоотвержением. — Труд не малый и не легкий! Греховная нечистота, изображенная пред сим, покрывает душу не как пыль которую можно стряхнуть легким движением воздуха. Нет, она проникла самое существо наше, срослась с ним в едино, стала как бы его частию: потому освобождаться от нея есть тоже, что отделять себя от себя, что изымать око, усекать руку. Впрочем такая трудность не подавлять нас должна, а возбуждать от нерадения. Искренно желающий спасения не смотрит на препятствия: от них он еще бодреннее возпрянет, решительнее приступит и ревностнее начнет спасительное дело самоисправления.

2. Как же совершать сие дело? — С чего начать, что делать потом, что далее, какой вообще ход внутренняго самоисправления. Сердце человека глубоко, как узнать, что в нем происходит, а тем более, что должно в нем происходить при известных обстоятельствах. Всякой имеет свой характер, у всякаго свое настроение, свои страсти, наклонности, привычки. У всякаго, потому, ход внутренняго самоисправления должен быть свой: и одного для всех установить никак не возможно. Самоисправление не есть дело холодных соображений, а — живаго и ревниваго действования, совершающагося глубоко в сердце. Христианство — тайна, не в основании только, но и в приложении. Ход образования его в сердце подобен пути по сокрытому и запутанному подземному ходу. Вступающему в него скажут: вот путь, — и решившийся идти идет уже сам. “Кто убо может спасен бытии”, скажет кто, соображая все трудности самоисправления? — Отвечаем ответом Спасителя на подобный вопрос: “от человек сие невозможно, у Бога же вся возможна” (Мф. 19:25, 26). Решившийся начать Христианскую жизнь чрез Св. Таинства получает благодать Духа — просвещающую, укрепляющую и утешающую. Пребывая неотлучно с ним, она руководит его во все время опаснаго, земнаго странствования самым премудрым и предусмотрительным образом. И кто может надеяться сам совершить исправление своего сердца? — Разве в сем святом деле может кто ожидать успеха от человеческой помощи и человеческаго искусства? Послушайте, что говорит Господь: “воскроплю на вы воду чисту и очиститеся от всех нечистот ваших: и очищу вас, и дам вам сердце ново, и дух нов дам вам, и отъиму сердце каменное от плоти вашея; и дам вам сердце плотяно, и Дух мой дам в вас” (Иез. 36:25—26). Все от Господа. Ему и предадим себя — представим себя Его благодатному действию как не чистое и безобразное смешение, да образует из нас, как художник и содетель, добрые сосуды в честь, — создания добрая зело. С своей стороны мы можем представить Богу только искреннее желание само исправления и полную готовность повиноваться Его мановениям. Что происходит с тем, кого посетит благодать Господня, как она поведет его по пути очищения в состояние чистоты и непорочности, это Спаситель изобразил в притче о блудном сыне.

Первее всего благодать поучает человека, как разоблачить и снять с него покровы: ибо иначе как и приступить к труду, не видя над чем трудиться? В этом действии — спадает с очей ума ослепление, сердцу возвращается чувство, и воля пробуждается от усыпительной безпечности. Вместе с тем душа невольно останавливает внимание на себе и сосредоточивается внутрь: скорбь и страх, перенося душу за гроб, к судному престолу, отторгают ее от мира, и представляют заботливости ея другой высший вечный предмет. — Обнаженное древо греха стоит теперь пред умным взором грешника, во всей безобразной наготе, и уже — не по роду своему — плодородит самоосуждение, покрывает стыдом, жжет судом и угрызениями совести. Луч милосердия Божия в смиренной душе раждает теплоту умиления и изводит токи слез раскаяния; — обильныя непрестанныя слезы с самым корнем вымывают, наконец, из сердца все древо греха. — Так совершается все. Человек стоит теперь на чистой земле непорочности и ревнует о святом благочестии.

Коротко и легко дело самоисправления в описании; но не так коротко, а тем менее легко бывает оно на самом деле. Многообразны нужды наши: многообразны и попечительныя действия в нас благодати: одного приемлет она прямо в блаженный покой, изводит на пажить духа, пасет и услаждает; другаго долгими обходами испытывает, и после многообразных уже странствований проводит туда, как утружденнаго и изможденнаго путника. “Стропотно ходит с ним во первых, боязнь же и страх наведет нань. И помучит его в наказании своем, дондеже веру имет души его, и искусит его во оправданиих своих: и паки возвратится прямо к нему и возвеселит его: и открыет ему тайны своя” (Сир. 4:18—21).

Поспешим же в сей благодатный покой, в место веселия духовнаго, в самые тайники Божественнаго действования и освящения. — Трудно! но что же бывает без труда? С тех пор, как проклята для человека земля в делех своих, — человек в поте лица достает себе благо телесное, тем более духовное. За то сколько бывает наконец утешений в приобретении. “Жена, егда рождает скорбь имать”, но за радость рожденнаго дитяти забывает все прежния скорби (Ин. 16:21). “Недостойны и страсти нынешняго времени к хотящей славе явитися в нас” — (Рим. 8:18), — явитися и здесь в духе, и там во всем нашем существе. И что еще особенно может служить нам в утешение? То, что труд самоисправления не столько тягостен на деле, как нам кажется с перваго раза. Он представляется необъятным только со стороны, только дотоле, пока мы не вступили в него. — И здесь, как в обыкновенных делах, все зависит от воодушевления, с каким кто приступает к делу. Спросите у всякаго не лицемерно деятельнаго человека, спросите его о тяжести трудов: он тоже скажет вам, что труды его могут исчислять и взвешивать только другие, а для него их нет, он не замечает их. Воодушевление, приводя в быстрое движение все его силы, поглощает все безпокойства, возносит его над всеми препятствиями и среди не удобств — он идет, как по гладкому и пространному пути. — Тоже и в деле спасения: тесен путь к царствию, тяжким представляется иго Христово: но только до тех пор, пока мы стоим еще вне, соображаем, обдумываем ход новой жизни. Но когда зародится и образуется в сердце спасительная решимость, — она приносит с собою и воодушевление на благое делание. Воодушевленный последователь Христов идет в след Его, радуяся и благословляя иго, воспринятое от Него. Со стороны будут видеть его в труде, в язве и озлоблении, — а он как пред Сердцевидцем, в слух всех исповедует, что он и все подобные ему, живут — “незнаемы и познаваемы, яко скорбяще, присно же радующеся, яко нищи и многи богатяще, яко ничтоже имуще а вся содержащее” (2 Кор. 6:9—10). — Спросите, где взять такое воодушевление? — Будем молиться и молитва веры низведет сей Божественный огнь. Будем молиться о воодушевлении, о решимости, и возбуждении от греховнаго сна. — “Ныне ближажайшее нам спасение. Ночь прейде, а день приближися” (Рим. 13:11—12). — “Бог же, рекий из тьмы свету возсияти, да возсияет в сердцах наших, к просвещению разума славы Божией о Лице Иисус Христове” (2 Кор. 4:6); как “Бог упования, да исполнит нас всякия радости и мира в вере, избыточествовати нам в уповании силою Духа Святаго” (Рим. 15:13).

В

О борьбе со грехом

После того, как человек волею своею воспротивился воле Божией, в угодность воле диавола, он подпал под власть последняго и потерял данную ему первоначально силу свободно и охотно ходить в воле Божией. Теперь, напротив того, в его душе напечатлелось нехотение повиноваться Богу и хотение жить по своему желанию. Это превратное настроение сердца человеческаго от одного перешло во всех, и все стали в этом отношении как один: “грех во вся человеки вниде” (Рим. 5:12). Сие то хотение творить волю только свою, не покоряясь воле Божией, с нехотением противиться себе и повиноваться Богу, и есть то, что называется живущим в нас грехом (Рим. 7:17, 20, 23).

Грех, вселившись в самой глубине души, вместе с тем подчинил себе и все силы ея, — ум, волю и чувство, и разложился от сего на множество наклонностей, страстей и греховных помышлений; из души перешел в тело, отсюда в дела и поступки, — и таким образом проник все поведение и все отношения человека. Так «грех приразился ко всему существу человека, — и к душе, и к мыслям, и к уму, — потряс все телесные члены; и ничто ни в душе, ни в теле не свободно и не удалено от злых влияний сего живущаго в нас греха» [Мак. Вел. Бес. о повр. и обновл. состоян. челов. § 4]. «Весь человек облечен в сей грех, чтобы не мог уже смотреть так, как бы хотелось, но чтобы и видел худо, и слышал худо, чтобы и ноги имел скорыя к злодеянию, и руки, простертыя к беззаконию, и сердце занятое злыми помыслами» [Там же 1—2].

Живущий в нас грех, с диаволом — отцем его, точно есть деспот, держащий душу у себя в плену и не дающий человеку делать то, что противно ему. Как инстинкт, влечет он грешника по обычному пути далее и далее, не давая ему времени одуматься и как-нибудь остановить цепь своих греховных желаний. Большею частию грешнику и на мысль не приходит изменить свою жизнь: грешник и не думает о том, что грешит «вверженный в море забвения и бездну пороков, и как бы во вратах ада поселившись» [Мак. Вел. сл. о тер. и различ. вещей гл. 18]. «Округ бо сердца завеса некая тьмы обложена лежит, дым, глаголю, исходящий от огня мирскаго духа, который ниже мысли допускает обращатися с Богом, ниже душе дозволяет по соизволению молитися, или веровати, или любити Господа» [Там же гл. 5]. Но если и увидит грешник, если и узнает, что того или другаго не должно делать, что то или другое желание, та или другая наклонность, незаконны, безнравственны: то и тогда что пользы? Ему не хочется поднять руку, подвинуть ногу в противность незаконному желанию или незаконной наклонности; потому что ему вообще не хочется не грешить, не хочется воспротивиться себе и покориться Божией правде. Он пленник, увидевший, что связан по рукам и по ногам, и безпечно предавшийся поносной судьбе рабства. Это главный недуг, коренное зло, поддерживающее все душевные недуги, питающее все греховныя наклонности — не желание возстать против греха, не желание покориться воле Божией. Кто хочет освободиться от рабства греховнаго, очистить душу свою от всех скверн; тому необходимо прежде всего возненавидеть грех, возжечь желание противиться ему, истребить противление Божию закону и возжечь желание ходить в нем, — необходимо переломить волю. Без сего нельзя сделать никакого добра, нельзя победить ни одного греховнаго движения. Правда «суть нецыи, как говорит св. Макарий, воздерживающиися от всякаго блуда, и татьбы и мшелоимства, и подобных сим грехов, и посему в число святых вносят себе: но в самой истине весьма далеко отстоят от святости. Обитает бо в уме их злоба многажды, и живет, и пресмыкается, и не у оставила их» [Сл. о возв. ум. гл. 20]. «Не просто бо воздержание от злых, говорит он в другом слове, очищение есть: но истребление тех из совести совершенное есть очищение. Вниди ты, кто либо еси, чрез возрастающия в тебе выну помышления, к военнопленной и рабе греха душе твоей, и разсмотри до дна мысли твои, и глубину помышлений изследуй: и узриши в недрах души твоея ползающаго и гнездящагося змия, убивающаго тебе отравою частей души твоея. Неизмеримая бо бездна есть сердце: но аще убиеши змия сего, похвалися пред Богом о чистоте твоей; аще же ни: смири себе, яко немощный и грешный» [О хр. сердца гл. 1]. Сия-то злоба, сей-то змий, кроющийся в сердце — хотение греха и нехотение правды — и должно быть убито первоначально. Без сего невозможен никакой успех: при каждом деле будут как бы отниматься руки.

Не вдруг, без сомнения, заметно очистит себя и тот, в ком совершится решительный перелом воли. Против него будут возставать страсти, наклонности, привычки — все, что он прежде делал с удовольствием и в чем с приятностию упражнялся; но по крайней мере после сего у него есть возможность противостоять сим возстаниям, есть возможность ослаблять их, умалять и сокращать. За изменением главнаго расположения последует изменение сил души — чувства, воли и ума, далее ослабление или совершенное погашение страстей и наклонностей, одних за другими, хотя все это не вдруг и не тотчас. Падать легко, но не легко возставать; легко сбежать под гору, но не легко подниматься на нее.

После сего очевидно, что свергнуть с себя узы рабства греховнаго нельзя без борьбы и борьбы напряженной, продолжительной, — и что сия борьба имеет два вида, или два приема. Сначала надобно возстать против греха вообще возненавидением его, изгнать его из его главнаго местопребывания переломом воли, возбуждением жажды противления греху и покорением себя св. воле Божией, — а потом уже возставать и против порождений сего греха, поражать остатки его в себе до возможнаго его истощания. Там совершается генеральная битва, здесь не более как усмиряются частныя возмущения побежденнаго; там раззоряется главное укрепление врага, а здесь он изгоняется совсем из земли, возвращенной победою законному владетелю, и преследуется до последних пределов ея.

А

И главную победу души над грехом должно отнести вообще к борьбе христианина со грехом, потому что хотя в ней и преимущественно действует благодать, но остается еще довольно места и свободному употреблению собственных сил души, как это увидим из ея описания.

1. Первое в ней действие — пробуждение, принадлежит благодати. Грех скрывает узы, в которых держит душу, и она, по ослеплению, привыкает к своему рабству и начинает любить его. Грешник, не подозревая никакой для себя опасности, спит сном смертным. Он не возстанет и не воскреснет, если не возбудит и не оживит его благодать. Посему-то Спаситель стоит при дверех сердца и толчет. Минута, способ, обстоятельства сего возбуждения совершенно сокрыты в премудром распоряжении Божией благодати. Она приходит не с усмотрением, исторгает грешника из потока греха, и ставит вне его без всякаго со стороны человека содействия, хотя и соображаясь всегда с нравственною приемлемостию человека. Для возбужденнаго благодатию мгновенно, как блеском молнии, освещается все и в нем самом и вокруг его. С особенною силою раскрываются пред ним свойства Божии, зависимость человека от Бога, его назначение и особенно настоящее состояние. Он как бы вводится теперь в должное отношение и связь со всем, с чем должен стоять в связи. Такое прозрение, отражаясь в сердце, раждает в нем чувство своего разстройства и унижения, тихую грусть о том, что довел себя до того, глубокое убеждение в том, что ему не должно быть таким, потребность выдти из такого безпорядка, и некоторое предощущение лучшей жизни и лучшаго состояния. — Состояние, в котором бывает душа при благодатном пробуждении, есть такое состояние, которое может быть произведено единственно благодатию. Правда, о всем, что происходит тогда в душе человека, может разсуждать всякой грешник и сам с собою, может даже возбудить и подобныя же чувства; но сии действия свободы совсем не то, что благодатное пробуждение. Собственныя размышления грешника обыкновенно уклоняются в общность, а благодатное действие ограничивает внимание грешника одним собою; от того свои размышления скользят только у него по поверхности души, не касаясь сердца, а если и касаются иногда, то легко, без углублений; между тем как возбуждения благодатныя входят в самую глубину существа человеческаго и касаются самых коренных оснований его: ибо Богу свойственно глаголать прямо в сердце. И чувства, какия возбуждает иногда грешник долгим и напряженным размышлением о поразительнейших предметах, совершенно не надежны. Оне силою втесняются в сердце, держатся в нем принужденно, и готовы исчезнуть с прекращением напряжения, не оставив по себе приметнаго следа: но чувства, благодатию возбужденныя, доходят до самых оснований сердца, там напечатлеваются, исполняют его, хотя бы напряженным размышлением мы хотели развлечь их, и когда утихают, всегда оставляют по себе глубокие следы. Потому-то напрасно надеется кто сам себя, без благодати, возбудить от сна греховнаго. Все, что остается здесь свободе человека, это — молитва о сем возбуждении — усердная, искренняя, сопровождаемая обетами неуклонно следовать призыванию Божию. «Яко же несродна естеству нашему злоба, но преступлением перваго человека вкравшуюся отвне оную прияли в себе, и даже какбы в естество наше тая пременилася: тако чрез несродный же естеству нашему, небесный глаголю, Духа дар, паки изгнати оную из естества нашего подобает, и первую возставити в нас чистоту. Но сего многими прошениями и молитвами только может получити душа» [Мак. Вел. сл. V, гл. 5]. «Да вопиет душа всею силою ко Господу, яко да чрез благодать Духа Своего достойну сотворит свободитися от страстей» [Его же сл. VИ, сл. 16].

2. “Се стою при дверех и толку, — аще кто услышит” (Апок. 3:20). Пробужденный грешник слышит; но кто слышит, может еще не отверзать входа. Между слышанием и отверзением проходит более или менее времени в колебании слышащаго — отверзть ли, или нет. Пробужденный грешник поставлен благодатию на средине между двумя путями — греха и правды, поставлен впрочем так, что ему дана возможность избрать жизнь по духу, по правде, не удерживаясь уже насильственно законом плоти или греха, по которому “еже хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю” (Рим. 7:18). Теперь свободе человека предлежит: склонить себя решительно на сторону добра, сделать сие расположение господствующим, и воодушевить себя решимостию сейчас же начать свое исправление, — свободе, говорим: ибо благодать, прежде предварявшая всякое действие, здесь уже последует за расположениями свободы, и не иначе входит в душу, как по возжеланию ея и молитве, не прежде исполняет ее, как уже она сама отверзет уста к приятию ея. «Приходящая благодать действует, говорит Макарий Великий, не так, яко бы нудящею своею силою связывала волю, и тако хотяща и не хотяща неподвижно пригвождала к добру: но уступает место самовластию и присутствующая благодать, дабы тем искусити волю и явити, почитает ли душу свою или не почитает; согласна ли с благодатию или не согласна» [Сл. о хр. сердца гл. 12]. Как выполняет и как должна выполнять душа сии требования, определить можно только в самых общих чертах.

α) Так для склонения воли на сторону добра, равно как и для всего последующаго, самое первое условие, а вместе и первое средство есть напряженное усилие и молитвенное желание сколько можно долее держать себя в том состоянии, в каком поставлен кто благодатным действием. Посему коль скоро возчувствуешь благодатное действие, не бегай от него, не погашай его разсеянностию или другими какими занятиями, но спеши произвесть в себе искреннее согласие на все, что внушает благодать; не отклоняй от нея внимания, а смиренно покорись и предайся ему весь; не умствуй о возможности того состояния, в котором находишься, а лучше к убеждениям, произведенным благодатию, прилагай и еще другия поразительнейшия истины (напр. ты унижаешь образ Божий, распинаешь Христа: беда, если еще не послушаешь, — меч над главою, и проч.), или развивай те, кои уже сознаешь. Теперь размышление будет иметь совсем другое действие, нежели в состоянии нечувствия и холодности, обычных грешнику, будет идти прямо к сердцу, по подражанию и соучастию самой благодати, ограничиваясь тобою одним и обращая к тебе предметы теми сторонами, кои могут произвесть в тебе сильнейшее впечатление, и ты будешь не с холодною отвлеченностию мыслить, а при светлой мысли переходить от одного живаго ощущения к другому живому ощущению. Быть не может, чтобы при этом не согрелось сердце, не возжелало оставить грех и начать новую жизнь во Христе: Бог увидит твое желание склониться на добро и склонит к нему волю твою. «Принуждати себе подобает к благому, хотя бы для прибывающаго в сердце греха, и желания к тому не было. Тогда Господь, видя таковое предложение и столь благое тщание, творит милость, избавляет от врагов и живущаго греха, исполняя Духом Святым» [Мак. Вел. там же, гл. 13].

β) Но тогда как человек душею и сердцем готов воспарить на небо, узы греха всею силою влекут еще его долу. Теперь все, к чему сердце прежде получило постоянное направление, возстает против него, все, что составляет его существенныя и коренныя возбуждения, начинает противодействовать. Теперь-то собственно ему предлежит сильная борьба с самим собою, предлежит то, что мы назвали генеральною битвою. Определить все, что здесь происходит, совершенно невозможно. Это состояние души самое сокровенное и самое непостижимое. Кто видел, как происходит брожение элементов в яйце? Кто скажет, в каком состоянии зародыш в согнивающем зерне? Главнейшие пункты сей брани можно однако ж определить, основываясь на опытах обращения грешников. На чем преимущественно грех задерживает грешника исправляющагося, и против чего ему необходимо напрягать все свое усилие, это суть главныя направления греха — коренныя страсти грешнаго сердца. Оне суть: выходящее из главнаго тона отпавшей от Бога души — самоугодие, по которому человек обходится с собою, как мать с единственным сыном: выходящее из главнаго разстройства существа человеческаго — наклонность к чувственному, видимому; выходящее из главнаго поприща, где раскрывается грех, — сила века (или человекоугодие). Самоугодие, внешность, сила века [Иисус Христос указывает на них, когда приглашает итти в след Себя со крестом; из борьбы с ними и составляется внутренний крест. См. Мк. 8:34—38] — вот коренныя узы греха. Надобно стряхнуть их. В минуту пробуждения грешника и склонения воли на сторону добра, они будто незаметны: ибо здесь душа стоит еще на одном месте; но коль скоро ей нужно приступить к делу, вступить в новый путь, они первые дают себя чувствовать, первые преграждают путь. «Как грешник, благодатию Божиею подвигшись, начинает каятися, говорит св. Тихон Воронежский, то сретает его различное искушение. Начнет человек Христу приступать, а сатана в след его женет и отвлекает от Христа: начнет работать Христу, и запинает ему враг и различныя простирает сети». Потому спеши подавить первое их возстание, изгони их из желания особенным напряжением любви к Господу: и теперь дай всю свободу здравому разсуждению и неотступно держи при нем сердце. Просветленное истиною, доставляемою сокровенно действующею благодатию, разумение сначала представит тебе сии предметы в истинном их виде, снимет прелестный покров, скрывающий их безобразие, а сердце, если оно не совсем потеряло вкус, возчувствует тогда полное к ним отвращение; далее разумение представит тебе всю опасность содружества с ними, а ты положи это на сердце, и оно воспламенится ненавистию к сим узам, влекущим его в пагубу; наконец, когда разумение изобразит пред твоим сознанием всю красоту духовной жизни, все блаженство общения с Богом и святыми, всю сладость покоя и свободы духовной: тогда сердце побежит от тех скорбных уз, как бегут из огня, и устремится к сим благам, как елень на источники. Вообще из сей брани сердце должно вынесть решительныя расположения, противоположныя требованиям греха: жажду страданий в противоположность самоугодию, отрешение от видимаго и напряжение к невидимому  в противоположность внешности, предание себя всем неправдам и всему поношению в противоположность человекоугодию и силе века. Потому для счастливаго окончания брани он должен с ревностию и возможною быстротою собирать все поразительнейшия представления, могущия воспроизвесть такия расположения. Добросовестно действующий несомненно воспроизведет их, благодать укрепит в  нем такия расположения, и в душе человека стремление к жизни по духу сделается господствующим.

γ) Вот уже душа на самом краю области греховной; уже малая полоса отделяет ее от страны света, свободы и блаженства! Узы спали, и она готова воспарить туда, как чистая голубица. Но коварство греха и отца его еще не истощилось, еще есть у него стрела, которая дает ему почти всегда верную добычу. Только что напряжет душа силы, чтобы приступить к делу, как вдруг поражает ея внимание жалостный вопль: еще день и довольно; завтра преступишь сию границу. Вопль самый обольстительный! Грех стоит здесь за нас, умаливает, чтобы мы сжалились над собою: но склонись только мало на его внушение, как вся толпа злых помышлений, прогнанная теперь только из сердца, во мгновение ока, как бы по мановению жезла, охватит тебя отовсюду и подавит своею тяжестию: человек, прежде доходивший до воодушевления, снова не хочет приподнять руки, двинуть ногою. Потому воодушевись мужеством, не почитай сего помышления происходящим от тебя, не давай ему надолго оставаться в душе, и особенно не допущай до сердца. Спеши изгнать его ясным представлением о безразсудстве и опасности отлагательства; будь уверен, что это малое требование есть сокращение всего, есть прелестное представление рабства в виде свободы, есть льстивое дружество, скрывающее непримиримаго врага. Воодушевись: поразив сего врага, ты приобретешь решительную победу. Скажи: готово серце мое… возстав, иду…

δ) Как итти тебе к Богу правосудному, — осмотрись, сколько грехов нечестия? Ты вместе с Иудою продавал Христа, вместе с Каиафою вел Его на суд, заушал, менял на разбойника, распинал. Как громом поражает душу сей голос лукаваго, адское дыхание его охватывает оную и готово пожрать в своем огне. — Ты видишь бездну погибели, но обратись и посмотри на бездну милосердия, щадившаго тебя доселе. Если прежде, как ты и не помышлял о Боге, Он щадил тебя, то тем более теперь. Там ничего у тебя не было, а теперь есть хоть мало… Мужайся! Спеши из того извлечь врачество, чем хотят нанесть рану; крест Спасителя всепрощение знаменует. Емлись за него крепкою силою веры; он прикроет тебя от стрел правосудия Божия. Спеши в церковь, там есть утешительный бальзам: таинство покаяния. Исповедуй грехи, прими разрешение. Как охладительная вода освежает жаждущаго, так чрез главу твою сквозь руки священника разольется по тебе струя оправдывающей благодати Божией. Запечатлей навсегда на естестве твоем силу благодати. Как на воске, только растопленном, оттисняется печать, так и здесь. Охладеешь, и все потеряно. А охладеешь: ибо доброе движение, теперь существующее в душе твоей, еще тебе не усвоено. Ты не приобрел еще на него права. Ты еще связан и на земле и на небе. Пусть имеющий власть решить разрешит тебя, тогда выйдешь из книги осуждаемых и впишешься в число спасающихся сынов и друзей Божиих. И благодать обильным потоком низольется на тебя и запечатлеет на тебе сие право сыновства Богу и содружества святым.

3. Таким образом, наконец, в душе все стихает. Пробужденный грешник, освободившись от всех уз, с полною готовностию говорит теперь: востав иду, и благодать, действовавшая доселе сокровенно, назирая, как мудрая наставница, первыя действия Христова воина-ученика, приемлет его теперь в свое лоно, объемлет и в награду за подвиг исполняет собою. Дверь сердца отверзта, Христос входит в душу и вечеряет с нею. «Насилие творящим нам себе самим, дабы нескверен сохранити храм Божий, приходит обещавый вселитися в нас и ходити, тогда восприемлет и душа наследие свое и храм Божий быти достойна бывает. Сам бо Бог, воинством Своим изгнав лукаваго, прочее в нас воцарится» [Мак. Вел. о терп. и разл. вещ. гл. 19]. Теперь-то она, восхищенная из круга обыкновенных дел, в чувстве совершенной свободы, с пламенным мечем решимости и ревности по чистоте и святости, проходит всю свою жизнь, пересматривает все дела, взвешивает все мысли, желания, все тайныя движения сердца, и разит все, на чем есть хотя малый след греха. Все зазорное в себе она вызывает теперь пред зерцало совести и поражает проклятием. «Душа, удостоившаяся свыше прияти силу и Божественный оный огнь, от всего пристрастия мирскаго духа отступает, и от уз злобы свобождается, отложив от себе окаменелость грехов, и вся ни во что же вменяет и презорствует» [Мак. Вел. сл. 5, гл. 9]. Здесь совершается скорая, но решительная и воодушевленная перестройка жизни, заключаемая совестным обетом быть всегда верным новому завету сердца с волею Божиею. Как совершенный победитель, душа носится теперь в своей области совершенно свободная, все устрояет по своему, всему дает новый вид, всюду как бы налагает цепи на побежденных, и никто не противоречит. Это благодать дает душе вкусить все блаженство свободы чад своих, и как награду за первое самопринуждение, и как воодушевление к последующим победам. Душа восходит здесь на такую высоту, память о которой потом в продолжении всей жизни служит для нея коренным воодушевляющим началом; глубокая память сердца о ней исполняет жизнь святою тоскою о потере некоего драгоценнейшаго бисера, крепким ревнованием отыскать сокровище, сокрытое на селе. «Благодать сначала, говорит св. Диодох, обильно озаряет душу своим светом, так что она может обильно ощущать его, дабы склонить нас с радостию вступить на стезю божественных созерцаний» [О вед. и дух. разл. § 69]. «Всесвятый Дух, говорит он далее, в начале усовершения, если ревностно возлюбим добродетель Божию, дает душе вкусить сладости Божией всем чувством и удовлетворительно, для того, чтобы ум имел точное познание о конечной награде богоугодных трудов» [§ 90]. Восхитительное состояние! Но человеку, бренною плотию обложенному, не возможно навсегда держаться на такой высоте. Благодать скоро сводит его опять в обыкновенный круг жизни, где волны греха снова силятся покрыть его отвсюду, и ему предлежат новыя брани. «Случается, говорит Макарий Великий, что благодать совершенных достизает мер и от всякаго греха свободен человек и непорочен бывает: но потом паки некиим образом стесняется благодать, и паки от противныя силы покрывалом задевается» [Сл. 6, гл. 9, 10].

Примечание. Так совершается решительный перелом воли — первоначальная главная победа над грехом, живущим в нас. α) Начало и конец оной равно принадлежат преимущественному действию благодати, только там действие сие есть призывание к подвигу, а здесь награда за оный, — там благодать поставляет человека только в состояние среднее между жизнию плотскою и духовною, хотя и с возбуждением от жизни плотской к жизни духовной, а здесь она дает уже ему вкусить всю сладость жизни по духу, всю радость о Дусе Святе: средина принадлежит и свободному употреблению сил человека или склонению его произволения. Говорим так не потому, чтобы здесь человек решительно был оставлен самому себе; ибо тогда-то особенно и нужна ему благодатная помощь, когда во всем существе его происходит коренное изменение, — но потому, что благодать здесь всегда последует за движениями произволения: поколику желает человек Духа, потолику исполняется Им, и чем более желает, тем более исполняется, так что когда возжелает всецело, всецело и исполняется: возжелает склониться на добро, и благодать дает сие склонение; возжелает отрешиться от всего, и отрешается; возжелает сейчас начать дело исправления, и благодать воскрыляет сию решимость. Если мы иначе будем представлять деятельность души в сие время: то в перемене жизни ничего уже не остается свободе. Это, можно сказать, начало Макария Великаго — что благодать дает только то, что желает и чего ищет душа. Особенно оно выражено в слове о хранении сердца, в 12 и 13 главах. β) В общих чертах мы представили здесь внутренний ход к решительной перемене воли, который сколько бы ни разнообразился под разными условиями, но, в существе дела, остается всегда и для всех один и тот же. Ибо кто не пробужден, тот не станет бороться с собою, — кто не борется, не победит. Напрасны все усилия взойти до решимости угождать Богу иным путем. Бывает, что иной сам собою без благодати начнет напрягать себя к добру, сам собою отсекает пороки; но продолжает несколько сей труд, и оставляет его опять, или если и не оставляет, то успевает им образовать из себя человека, чистаго только по внешности: это исправление естественное; в нем нет внутренняго духа жизни. Главное здесь — благодатное пробуждение: оно свидетельствует о божественном избрании и обещает особенное покровительство. О нем потому первее всего надобно молиться и молиться со всею силою веры, со всею крепостию упования. γ) Произволение по существу своему то склоняется к добру, то удаляет препятствия, то приступает к делу, и во всех сих пунктах оно, по существенной связи своей с мыслями, должно быть руководимо и укрепляемо особенными благими помышлениями, коих достоинство определяется приспособленностию к цели. Каковы бы оне ни были, но оне самыя лучшия, коль скоро в настоящем случае или склоняют к добру, или расположение к нему делают господствующим; или возбуждают безотлагательную решимость. Надобно думать, что как каждый человек имеет свое личное настроение: то для каждаго должен быть и исключительный род благих помышлений особенно поразительных и возбудительных, — или даже одно какое-нибудь господственное всепобеждающее помышление. И каждая вещь издает особенный звук, и только по сродному себе звуку дает отзвук, когда, не ударяя по ней, хотят произвесть из нея звук. Оттого иного поражает особенно благость Божия, иного строгость Его правосудия, иного превосходство добродетели, иного низость порока, а иного еще что-нибудь и не столь общее и важное. После сего усилие человека занимать себя во время борьбы с собою то теми, то другими помышлениями, или, что согласнее с опытом, невольная смена их одних другими, есть не что иное, как стремление души к тому представлению, которое одно может заменить все и котораго предначертание как бы носится в душе. Потому вместо всех правил в трех показанных действиях души можно поставить одно: стремительнее перебирай все представления, могущия возбуждать волю, и наиболее останавливайся на том, которое с перваго раза стрелою пройдет сквозь твое сердце. Это твое: развивай его со всею живостию; оно спасет тебя. Зажигательное стекло не вдруг зажигает, потому что не вдруг фокус его совпадает с поверхностию зажигаемаго вещества: так и разумение, обращая пред сердцем круг благотворных предметов, поражает его не вдруг; но только тогда, когда впечатлеет в нем главную возбудительную мысль. Тогда оно согревается и воспламеняется во мгновение ока. И здесь-то нисходит на нее огнь Духа, уносящий ее в свои выспренния области и облекающий ее свободою и властию неприкосновенною. δ) Удивительная сокрыта сила в таинстве покаяния. Сознание грехов умом только, без исповеди и разрешения, неудовлетворительно для кающагося и почти всегда остается безплодным для жизни. Здесь точно происходит запечатление христианина — благодатное… Своевольно ничего нельзя взять у Господа. — Неудивительно после сего, что все мысли и желания спасающихся обращены ко Спасителю… В Нем отрада, в Нем все утешение. От того не умолкая вращается в устах и в сердце… сладчайшее имя — Иисус

Б

И после первой главной победы над развращенною волею человеку предлежат новыя, хотя не столь трудныя, зато более частыя брани с собою, или лучше — одна постоянная брань, которой конец полагается уже смертию.

1.) Каков внутренний характер — внутреннее настроение воина, вступающаго в брань? С высоты, на которую благодать возводит душу, решившуюся на новую жизнь, душа сносит, как отблеск виденной и ощущенной славы, ревность по чистоте и святости, — ревность воодушевленную, которая впрочем вся обращена теперь только на себя. В первыя минуты она не может иначе обнаружиться, как ненавистью к злу, замечаемому в себе повсюду, и неуклонным преследованием его. Творение добродетелей с приятностию — любовь к добру — еще, по большей части, только в желании: он хочет, чтобы сердце было также расположено к духовному, как прежде было расположено к чувственному, — требует от него такого расположения, и не находит его. Со всем жаром стремится он теперь стяжать его, усильно противясь злу и принуждая сердце к добру [Мак. Вел. сл. о хран. сердца гл. 13]. Самопротивление и самопринуждение — это два полюса одной его воодушевленной ревности. Недовольный собою, он не обращает внимания на то, что такая деятельность будет стоить ему великих трудов, что она непрестанно будет поражать скорбию и болезнию его сердце, непривыкшее к прекословиям, — что он упадет, может быть, в мнении других, подвергнется их ненависти и преследованию; ибо воодушевлен жаждою прекословить своему сердцу, умучить себя, обезславить. Трудности не смущают его: он предан божественной благодати и убежден, что скорбь внутренней брани вскоре сократится, и для него еще  здесь настанет блаженный мир души, — состояние, когда он без всякаго принуждения и напряжения будет желать добра и любить духовное. Вот внутреннее настроение вступающаго в брань! Презрев всякое упование земное, с жаждою скорбей, трудов и прекословия себе, ревнует он о возвращении в себе любви ко всему доброму, воодушевляясь надеждою, что Господь наконец даст ему благодать чистоты и непринужденнаго, безпрекословнаго желания добра.

2) В каком состоянии душа у вступающаго в брань человека, образовавшаго в себе твердую решимость жить, как должно, и в каком отношении ея новое настроение к другим расположениям души? Потому ли, что дух, прежде так глубоко сокрытый под движениями души и даже тела, а теперь высвобожденный силою благодати из сей темницы, получив свободу действования и независимость жизни, передает сознанию свои высокия требования с такою силою, что и произволение неуклонно подвигается к выполнению их, или потому, что сила благодати соприкасалась душе и проникала сознание и произволение так внутренно и глубоко, что оставила в них неизгладимые следы особеннаго духовнаго настроения, только в окончательно решившемся начать новую жизнь, душа, как мы видели, ощущает совершенно новый порядок бытия и жизни и, полагая в нем все свое блаженство, пламенно желает войти в оный, чего бы это ни стоило. Впрочем на первый раз на ея стороне только и есть. Она жаждет новаго порядка; не жалея себя, готова все сделать для водворения его в себе, но между тем сама вся еще обята и как бы покрыта тем, что не только неспособно соответствовать ея преднамерению, но даже положительно противуположно ему. Нет в ней ни одной силы, которая бы сочувствовала ей, нет ни одного движения, которое бы не возставало против нея: хотела бы мыслить по новому, но ум не умеет соответствовать ея желанию, хотела бы услаждаться духовным, но сердце не имеет еще к тому вкуса; а там все количество страстей и обычных наклонностей поминутно готовы вспыхнуть и своею адскою силою попалить росток новой жизни. Вообще решившийся все еще таков же, каков был и прежде, только у него коренное начало ново. Это все тоже, как если кто примет лекарство, и оно будет воспринято телом. Исцеление здесь начато в центре жизни, но ему остается еще проникнуть и до последних оконечностей, кои все еще остаются зараженными болезнию. Впрочем, по самому существу дела и по опытному уверению святых подвижников, здравое направление к духовному, истинно доброму и святому лежит уже в самом внутреннем основании его души, а направление к чувственному, греховному, эта болезнь души, держится только уже в окрестностях ея, на ея как бы поверхности. Грех изгнан теперь из своих укреплений, занятых добром, и разрознен, разсеян в своих силах. «Благодать и грех не вместе сокрываются в уме, говорит св. Диодох, но до крещения (или до таинства покаяния) благодать извне возбуждает душу к благому, сатана гнездится в глубине ея, стараясь заградить все правые исходы ума; с того же самаго часа, в который возрождаемся, демон бывает вне, а благодать внутри» [Гл. 76]. «Когда благодать не обитает в человеке, демоны, как змеи, гнездятся во глубине сердца, совсем не позволяя душе пожелать добраго; когда же в душу войдет благодать, то они, как мрачныя какия облака, носятся по частям сердца, преобразуясь в греховныя страсти, или в различныя развлечения, дабы затмить память, отвлечь ум от беседования с благодатию» [Гл. 81].

3) Из такого состояния решившагося сама собою вытекает существенная для него необходимость новых браней с собою, или одной постоянной брани, имеющей продолжаться, хотя не с равною силою, до тех пор, пока ни в одной части его существа не останется заметных следов греховных движений.

Он соделался двойственным. Члены сего двойства существенно противоположны в своих направлениях; и однако ж каждый из них для своего действования может употреблять только те же силы, какия и другой. Отсюда они необходимо должны встречаться между собою, один против другаго напрягаться, один другаго преодолевать: ибо каждый ищет власти исключительной, стремится к господству. Плоть похотствует на дух, дух же на плоть: сия бо друг другу противятся (Гал. 5:17). Дух укрепился теперь в самом корне жизни человеческой, стал здесь твердою ногою, но ему предлежит еще великий труд прогнать врага своего из всех мест, где он может еще укрываться: с другой стороны и грех, гордый, самонадеянный, пока есть в нем хотя слабейшее движение жизни, никогда не отчаявается в победе и во всякое время возстает и воюет. В минуту воодушевленной решимости, благодатию возвышенный дух свободно носится в круге своей жизни, и без всякаго сопротивления все поражает, все изменяет, всему дает новый вид. Почему бы не держать его постоянно на такой высоте? Стрелы греха не досязают сюда: человек был бы свободен от брани, а вместе и от опасности поражения. Но благодать, устрояющая спасение грешника, большею частию сокращает свое действие на душу и поставляет ее обыкновеннее в свойственном ей круге. Так действует благодать в отношении к человеку, потому что сего требует его духовное преспеяние. Поучительное отступление благодати испытывает произволение, научает смирению, возгревает больший жар [В послед. главах Диодоха]. Вообще исправление человека должно быть делом не только благодати, но и свободы. Благодать в сем случае действует, если человек содействует. Возжелай (напр. молитвы), напрягись к стяжанию добра, и получишь благодать безпрепятственнаго исполнения желаемаго [Макар. Велик. во многих местах своих слов]. Если бы совместен был с порядком нравственным другой образ действования: то он без сомнения был бы избран благодатию. «Она, как искренняя мать, питает нас краткими отступлениями и частыми утешениями» [Диод. гл. 86].

4) Итак необходимо христианину и после решительной перемены воли бороться со грехом. а) Чьею же силою будет совершаться сия борьба? б) в каком вооружении, и в) по каким правилам?

а) Сила к ведению внутренней брани подается благодатию Св. Духа. Под ея влиянием или ея сокровенными мановениями воинствует душа, начавшая чрез нее новую духовную жизнь [Ис. Сир. 22. 7, 31]. Вся вообще Церковь стоит и воинствует под управлением и распоряжениями Господа Иисуса Христа; но по Его же премудрому устроению, Церкви дарован Дух Святый, Который возсоединяет со Христом каждый член, образует его по-христиански и исполняет Христовою жизнию. Иисус Христос совершил домостроительство спасения нашего: а Св. Дух усвояет и прилагает сие спасение к нам, посредствует между Христом и нами, приводит нас к Нему и Его вселяет в нас. Если теперь на пути ко Христу нельзя не встретить искушений, нельзя не бороться; то чьею же, как не благодатною силою будет совершаться сия борьба? О благодати сказано, что она с верным “стропотно ходит во первых, боязнь же и страх наведет нань, и помучит его в наказании своем, дондеже веру имет души его, и искусит его во оправданиих своих: и паки возвратится прямо к нему, и возвеселит его: и открыет ему тайны своя” (Сир. 4:18—21). Т. е. вся сумма испытательно-искусительных внутренних состояний христианина-воина непосредственно зависит от благодати. Участие ея во внутренней брани столь велико, что она не только вливает мужество к сопротивлению и сокровенно внушает способы одолеть врага; но определяет даже и время греховнаго возстания и его меру. В сем отношении благодать попускает греху возставать тогда только, как это нужно для руководимаго ею, и попускает всегда столько, сколько это необходимо для него в тот или другой момент его образования, и вообще сколько кто может понести. Главное, что требуется здесь со стороны человека, есть совершенная преданность Господу, непрестанное призывание помощи и детская покорность благовременным внушениям к добру, возникающим из сердца. Это одно могло бы заменить и все орудия, и все способы, и все правила брани; но по неопределенности и неустройству внутренних движений необходимо и видимое руководство и укрепление. Воин Христов всегда найдет его в св. Церкви, в лице пастырей, опытных в брани духовной, старцев-подвижников, и в писаниях святых. Пути все уже пройдены и указаны. Испытуй, вразумляйся и стой бодренно, воин Христов!

б) Оружия, коими должен быть облечен воин Христов, выходящий на брань со грехом, аа) с одной стороны суть внутренния сокровенныя чувства и расположения, не по временам только являющияся, но постоянно пребывающия в сердце и составляющия его всегдашнее настроение. Основание их он выносит из первой победы, когда главныя усилия и стремления его во время брани, увенчанныя успехом, освящаются потом в таинствах св. Церкви и укрепляются благодатию в сердце, как награда за победу. В следствие сего у него есть большая часть из тех орудий, в кои облекает воина Ап. Павел, или лучше — они есть и все, но только в зародыше, в первом, так сказать, очертании. Так он уже стоит: наклонность к чувственному, многозаботливость, упование земное не бременят его: мысль, чувство и всю деятельность свою он напрягает теперь к горнему, духовному, единому. Есть у него броня, сложенная если еще не из совершенной правды, то по крайней мере из благодатнаго основания всех праведных дел — ненависти ко греху и ревностнаго желания даже принуждать себя к добру. Есть обувь — это его готовность, не жалея себя, даже с жаждою страданий, итти путем правды, не возвращаясь, не останавливаясь и не уклоняясь. Есть шлем — это живое упование на помощь благодати и несомненная надежда, что еще и здесь ему будет наконец легко желать и делать добро. Другия орудия, также существенно необходимыя для успеха в духовной брани, он должен еще приобресть и большею частию отнять у врагов помощию тех орудий, какия есть. Так он должен опоясать чресла помышлений — стяжать немечтательный ум и способность судить не по видимостям, а между тем его ум каждую минуту порывается к развлечению, а чувства, — или лучше, прежний взгляд на вещи — сильно преграждают путь к уразумению того, что значат вещи сами по себе. Только напряженным противлением себе и долгим терпеливым опытом может он стяжать себе препоясание помышлений. Он должен иметь щит веры — полную совокупность нравственных убеждений (догматическия убеждения составляют веру, которая действует по преимуществу в первой общей брани) и особенно противоубеждений. Каждая страсть, каждая наклонность в основании своем имеет известное убеждение, которое прикрывает их от взора совести и холоднаго размышления, или лучше, которым сердце усыпляет совесть и обманывает разсудок. Напр. в основании гнева всегда лежит мысль, что другой намеренно досаждает нам; в основании тщеславия, — что все заняты нами; — гордости, — что мы лучше всех и проч. Такия убеждения лежат глубоко в сердце и составляют его сокровеннейшия чувства. Пока они есть в сердце, до тех пор нельзя быть свободным от страстей и наклонностей, нельзя побеждать их: надобно связать их, преградить им исход из сердца, совсем искоренить их. А этого иначе нельзя достигнуть, как противоубеждениями и противочувствиями. Так для укрощения гнева и оскорблений надобно возродить убеждение: сам во всем виновен, ты стòишь всякаго презрения и поношения; против тщеславия: никто на тебя не смотрит; против гордости: нет твари презреннее тебя, и проч. Такия убеждения и чувства действительно суть самый крепкий щит, который стоит только противопоставить возникающей страсти, и она утихнет: ибо потеряет опору в сердце. Основание сих убеждений положено и прежде — в желании и некотором предначатке способности доходить до убеждений в духовном: но раскрытие их в таком виде, с таким частным применением принадлежит особенному труду — внимательному чтению описания чужих опытов и строгому наблюдению над собою. Особенную силу и крепость получают сии убеждения, когда сражающийся имеет для них готовое основание из Св. Писания. Слова Божии, запрещающия или повелевающия что, имеют чрезвычайно сильное влияние на душу, работающую Господу. По существенной, сокрытой в них силе, и по некоему сродству с внутренним настроением души, они приводят ее в особенное состояние воодушевления, изъемлющаго сердце из обыкновенной связи с предметами. В этом отношении Слово Божие действительно есть меч, пресекающий всякое общение между сражающимся и тем, что вооружается против него, отделяющий его от всего и уединяющий. Кто имеет сей меч, тот или совсем не подпустит к себе врагов, или с перваго раза поразит их во главу, если кто дерзнет приблизиться. Но и сей меч надобно стяжать: ибо грешник прежде не знал даже не хотел знать Слова Божия, а решившись исправиться, он возъимел только охоту, или даже только намерение изучать его, положил только основание, на котором с терпением надобно еще назидать. Есть в нем твердое основание и последнему орудию — молитве в его искренней преданности Богу Спасителю и водительству благодати, надежде на Бога и безнадежности на себя: но держать себя в постоянно молитвенном расположении духа — это требует великих трудов и сильнаго напряжения мыслей и чувства. бб) Для возгревания духа молитвеннаго, равно как для укрепления в сердце всех духовных орудий, нет лучше способа, как участие во всех церковных богослужениях и молитвованиях, говение, исповедь и причащение св. Таин, общение с единодушными ревнителями спасения, — в чтении, беседах, взаимной молитве друг о друге. Все сие в совокупности есть как бы атмосфера, которой дышать и зреть свойственно благодатному, потаенному человеку сердца. Вот всеоружие для воина Христова! Облеченный в него, он во внутреннем своем настроении таков: отрекшись от всего земнаго и обрекши себя на все возможныя скорби и страдания, с гневом на всякий грех, вступает он на путь правды, горя ревностию поражать всякое греховное возстание известными убеждениями, Словом Божиим и молитвою; пребывая непрестанно под всеми освятительными учреждениями св. Церкви, блюдя со всем тщанием за всем входящим в сердце и выходящим из него, и всегда одушевляясь в сем многотрудном деле упованием на помощь Божию и надеждою на скорое избавление от сильных волнений греха. Такое изображение снято с воина, вооруженнаго Ап. Павлом против духов злобы (Еф. 6:11—18): ибо так как духи злобы не могут иначе действовать на нас, как чрез грех, живущий в нас, а с другой стороны и мы не можем иначе противодействовать им, как противодействуя движениям сего греха; то, указывая орудия против духов злобы, Апостол не иное что делал, как предписывал орудия против живущаго в нас греха.

в) Облеченный в такое всеоружие, воин Христов вступает в борьбу со всяким врагом, в полной надежде не сам собою, а благодатию Божиею одержать победу и поразить врага. Это впрочем не делает излишними известных правил благоразумия, составляющих его воинское искусство, из коих одни способствуют к предупреждению нападений, другия к легчайшему и успешнейшему окончанию брани, третьи к прочнейшему утверждению за собою плодов победы или к скорейшему истреблению следствий поражения, и кои потому естественно разделяются на три класса: а) на правила, кои надобно наблюдать прежде брани, b) во время самой брани и с) после оной.

а) Прежде брани воин должен так действовать, чтобы деятельностию своею или предотвратить нападения, или дать себе возможность замечать их в самом начале, или даже предуготовить победу. Посему первее всего он должен аа) стеснить область греховных движений, свесть их в одно место: ибо таким образом ему не только будет легче замечать возмущения, но и виднее — куда направлять свои силы. 1) Внешний очерк области греховной вообще таков: утвердившись в центре жизни — сердце, грех проникает душу и тело по всем их отправлениям, проходит потом во все внешния отношения человека и набрасывает наконец свой покров на все окружающее его. Теперь и изгнанный из глубин сердца, он все еще витает в окрестностях его, все еще питается тем, чем питался прежде; лица, вещи, случаи легко могут возбуждать те же мысли и чувства, какия соединял с ними человек, когда работал греху. Благоразумный воин должен теперь преградить это внешнее продовольствие врага. А для сего ему необходимо: α) перестроить все свое внешнее поведение: всему в нем дать новый вид, новыя побуждения, новое время и пр. по духу новой жизни; β) распределить время свое так, чтобы не оставалось ни одного часа без должнаго занятия; промежутки, свободные от необходимых занятий, должны быть наполняемы не чем-нибудь, но занятиями, способствующими умерщвлению греха и укреплению духа: сколько в сем отношении полезны некоторые телесные подвиги, противоположные замеченным наклонностям, это может испытать всякий; γ) связать свои чувства, особенно: глаза, слух и язык, легчайшие проводники греха из сердца во вне и из вне в сердце; δ) всему вообще, с чем необходимо встречаться, вещам, лицам, случаям, дать духовное знаменование, и особенно место постояннаго своего пребывания исполнить вещами поразительнейшими для души, чтобы таким образом, живя во внешнем, человек жил как бы в некоем божественном училище. Вообще всю свою внешность должно так устроить, чтобы она с одной стороны не требовала уже особеннаго внимания и избавляла нас от всякой о себе заботы, с другой — не только делала нас безопасными от нечаянных возстаний греха, но и питала и укрепляла возникающую новую жизнь по духу. При таком порядке, грех будет совершенно отгражден совне, не будет уже получать отсюда себе пищи и подкрепления. 2) Ежели теперь со внутренней стороны человек употребит все усилие к тому, чтобы сохранить себя, как есть, в таком виде, как вышел из первой победы, если т. е. будет постоянно возгревать те чувства и расположения, какия возродились в нем тогда: то грех этим отградится и извнутри, и останется здесь уже навсегда без опоры и твердости. Грех же, лишенный таким образом и пищи и опоры, если не уничтожится вдруг, то по крайней мере должен слабеть более и более, до совершеннаго истощания. После сего брань со грехом очевидно сократится и вся сосредоточится в брань с помыслами (кои особенно будут клониться к разстроению новаго порядка), редко со страстями и наклонностями, — где остается только bb) тщательно блюсти… Именно два бдительных стража должен иметь постоянно воин Христов: трезвение и благоразсмотрение. Первый обращен внутрь, а последний во вне; тот наблюдает за движениями, выходящими из самаго сердца, а сей предугадывает движения, имеющия возникнуть в нем по внешнему влиянию; закон для перваго: после того, как памятию о Божием присутствии изгнано из души всякое помышление, стань у дверей сердца и тщательно блюди за всем входящим в него и выходящим из него, особенно же не давай предупреждать действий чувству и желанию: ибо отсюда все зло; закон для втораго: с началом каждаго дня, сядь и расчисли все возможныя встречи и случаи, все возможныя чувства и движения, какия могут произойти по их поводу, и предварительно заготовь в себе должный против того оплот, чтобы не смутиться и не пасть при нечаянном нападении. сс) Для того впрочем, чтобы успешнее действовать при самом нападении, полезно предварительно устроять намеренную мысленную брань, мысленно поставлять себя в те или другия обстоятельства, с теми или другими чувствами, при тех или других желаниях, и здесь изобретать разные способы, как удержать себя в должных границах, и наблюдать, что особенно помогло нам в том, что — в другом случае. Такое предварительное упражнение и образует воинственный дух, и приучает без робости встречать врага, и без больших трудов побеждать его, как бы по опытно узнанным приемам. dd) Сверх того, прежде нежели приступим к сражению, должны предварительно узнать, когда действовать наступательно, когда оборонительно и когда отступательно. Кроме того, что употребление того или другаго способа брани соответствует степеням духовнаго возрастания, (сначала лучше всего отступать, т. е. укрываться под кров Господа, не противодействуя; далее, когда опытно уже узнаем врагов и изучим их нападения, не теряя времени, можно отражать их; но намеренно давать свободу возбуждаться в себе страстям, или поставлять себя в такия обстоятельства, где оне должны действовать во всей силе, с тем, чтобы иметь случай к брани и победе, не должно) есть особенныя порочныя возбуждения, кои можно побеждать исключительно только тем или другим способом. (Помыслы непременно надобно прогонять; но не всегда возможно это сделать с наклонностями и страстями, особенно телесными). В том и другом случае можно потерять победу по одному неведению. ее) Наконец никогда не должно выходить на брань без главной побеждающей мысли: это как бы победоносное знамя. Как прежде она решила дело между добром и злом в пользу перваго, так и теперь, во время брани с каждым в частности греховным движением души, она без затруднения соделает нас победителями. С появлением ея должны разсееваться все полчища врагов — все порочные помыслы и желания. Она имеет силу воодушевлять и возносить человека над собою; потому надобно как можно чаще приводить ее в сознание и доводить до чувства, — утвердить навсегда на мысленной тверди сие светило, прогоняющее мрак. Ничто не может сильнее возгревать рвения к истреблению греха, как эта мысль, — рвения — сего быстраго потока живыя воды, который, волнуясь, но не возмущаясь, делает незаметными все волны от ввержения камней искушений.

b) С такими предосторожностями и правилами иди, воин Христов с упованием на брань. Впрочем и во время самой брани тебе должно действовать по известным правилам, чтобы не уподобиться в обороне безпорядочно нападающим врагам. Часто один порядок действования без особеннаго напряжения может увенчать тебя успехом. аа) Заметив приближение врага — начинающееся возбуждение или помысла, или страсти, или наклонности, первее всего спеши сознать, что это враг. Великая ошибка и ошибка всеобщая почитать все, возникающее в нас, кровною собственностию, за которую должно стоять как за себя. Все греховное есть пришлое к нам; потому его всегда должно отделять от себя, иначе мы будем иметь изменника в себе самих. Кто хочет вести брань с собою, тот должен разделить себя на себя и на врага, кроющагося в нем. bb) Отделив от себя известное порочное движение и сознав его врагом, передай потом сие сознание и чувству, возроди в сердце неприязнь к нему. Это самое спасительное средство к прогнанию греха. Всякое греховное движение держится в душе чрез ощущение некоторой приятности от него: потому, когда возбуждена неприязнь к нему, оно, лишаясь всякой опоры, само собою исчезает. Впрочем это не всегда легко и не всегда возможно: легко поражать гневом помыслы, труднее — желания, но еще труднее — страсти: ибо сии сами суть сердечныя движения. сс) Когда это не помогает и враг не уступает таким образом победы без сражения: мужественно, но без самовозношения и самонадеянности, вступай в борьбу: робость приводит душу в смятение — в некоторую подвижность и разслабление, а не утвержденная в себе она легко может пасть; самонадеянность и самомнение — сами враги, с коими должно бороться: кто попустил их, тот уже пал, и еще предрасположил себя к новым падениям, потому что они поставляют человека в бездейственность и оплошность. dd) Началась брань; храни преимущественно сердце: не давай доходить возникающим движениям до чувства, встречай их у самого входа в душу и старайся поразить здесь. А для сего спеши возставить в душе убеждения, противоположныя тем, на коих держится смущающий помысл. Такия противоубеждения суть в мысленной брани не только щит, но и стрелы: защищают сердце твое и поражают врага в самое сердце. С сих пор в том и будет состоять брань, что возникший грех будет постоянно ограждаться мыслями и представлениями, защищающими его, борющийся будет с своей стороны уничтожать сии оплоты мыслями и представлениями противоположными. Время продолжения ея зависит от многоразличных обстоятельств, кои определить совершенно невозможно. Не должно только ослабевать и сколько-нибудь, даже в мысли, склонятся на сторону врага, и победа несомненна: ибо греховное движение, как мы заметили прежде, не имеет в нас твердой опоры и потому естественно должно скоро прекратиться. ее) Если и после сего, добросовестнаго впрочем, действования в защиту себя, враг все еще стоит в душе, как привидение, и не хочет уступить места; то это явный знак, что он поддерживается стороннею силою; посему и тебе должно обратиться к сторонней земной или небесной помощи: открыться своему наставнику и в усердной молитве призывать Господа, всех Святых и особенно Ангела Хранителя. Преданность Богу никогда не оставалась постыжденною. Надобно впрочем заметить, что α) иное дело брань с помыслами, иное — со страстями, иное — с желаниями; и помысл от помысла, и желание от желания, и страсть от страсти разнятся. Во всем этом должно употреблять особые приемы, кои предварительно должно определить или чрез размышление, или из подвижнических опытов и наставлений; β) что не всегда должно строго браться за сопротивление: иногда одно презрение прогоняет врага, а сопротивление только размножает его и раздражает; γ) что врага должно преследовать до тех пор, пока и следов его не останется: иначе даже простый помысл, оставленный в сердце, как злое семя, принесет свой плод, в неприметном склонении к себе души; δ) во время самой брани не должно предпринимать средств к будущему предотвращению ея. Придуманныя здесь правила всегда бывают очень строги, и потому всегда необходимо бывает их изменять и след. представлять опыт несостоятельности, столько вредной в духовной брани и соблазнительной для воина.

с) Брань кончена: аа) благодари Господа за избавление от поражения; но α) не предавайся чрез меру радости спасения, не попускай безпечности, не ослабляй ревности: враг часто притворяется только побежденным, чтобы, когда ты предашься чувству безопасности, нечаянным нападением тем легче поразить тебя. Потому не снимай бранных оружий и не забывай предохранительных правил. Будь всегда бодрым и бдительным воином. β) Сядь лучше и расчисли добычу: осмотри весь ход брани — ея начало, продолжение и конец, заметь, что подало повод к ней, что особенно усиливало и что положило ей конец. Это будет своего рода дань с побежденных, которая чрезвычайно облегчит будущия победы над ними: так стяжавается наконец духовная мудрость и опытность подвижническая. γ) Не говори никому о победе: это сильно раздражит врага, а тебя обезсилит. Тщеславие, котораго при сем избежать нельзя, отворит двери душевнаго укрепления, и после победы над одним врагом, должно будет сражаться с целою их толпою. bb) Если же и поражен будешь: α) сокрушайся, но не бегай от Бога, не упорствуй, спеши умягчить сердце и довесть его до раскаяния. Нельзя не падать; но можно и должно, упавши, возставать. Бегущий спешно, если и споткнется на что, спешно встает и опять устремляется по пути к цели: подражай ему. Господь наш подобен матери, которая ведет дитя за руку и не покидает его, хотя бы он очень часто спотыкался и падал; β) лучше, вместо бездейственнаго уныния, ободрись к новым подвигам, извлекши из настоящаго падения урок смирения и осмотрительности, чтобы не ходить там, где скользко и где нельзя не упадать. γ) Если не изгладишь греха искренним раскаянием; то получив некоторую в тебе крепость, он неминуемо повлечет тебя вниз, на дно греховнаго моря. Грех возобладает тобою, и тебе опять нужно будет начинать с первой брани: но, Бог знает, возможно ли это. Может быть, предавшись теперь греху, ты перейдешь черту обращения; может быть, после не найдется уже ни одной истины, которая бы могла поразить твое сердце; может быть, даже тебе не будет дарована и благодать. Тогда еще здесь ты будешь принадлежать к числу осужденных на вечное мучение.

Вообще о правилах брани надобно заметить: α) что они в существе своем суть не что иное, как приложение всеоружия к частным случаям, и β) потому их всех изобразить нельзя. Дело внутренней брани непостижимо и сокровенно; случаи к ней чрезвычайно разнообразны, лица воюющия слишком различны: что для одного соблазн, то для другаго ничего не значит; что одного поражает, к тому другой совершенно равнодушен. Потому одного для всех постановить решительно невозможно. Лучший изобретатель правил брани — каждое лице само для себя. Опыт всему научит. Надобно только иметь ревностное желание побеждать себя. Первыя подвижники не учились из книг и однако ж представляют в себе образцы победителей. γ) Притом не должно слишком полагаться на сии правила. Они представляют только внешнее очертание. То, что составляет существо дела, каждый узнает только из опыта, когда станет сражаться самым делом. И в этом деле руководителями ему остаются только собственное благоразумие и предание себя Богу. Внутренний ход христианской жизни в каждом лице приводит на мысль древние подземные ходы, чрезвычайно замысловатые и сокровенные. Вступая в них, испытуемый получает несколько наставлений в общих чертах — там сделать то, там другое, здесь по такой-то примете, а здесь по такой-то, и потом оставляется один среди мрака, иногда с слабым светом лампады. Все дело у него зависит от присутствия духа, благоразумия и осмотрительности и от невидимаго руководства. Подобная же сокровенность и во внутренней христианской жизни. Здесь всякой идет один, хотя бы был окружен множеством наставников и снабжен множеством правил. Только чувства сердца обученныя и особенно внушения благодати для него всегдашние необманчивые и неотлучные руководители в брани с собою, — все прочее оставляет его.

5) В заключение укажем кратко: α) конец брани, β) ея плоды, γ) внешний ход и δ) продолжение.

α) Чего ищет каждый из борющихся — это есть смерть противника. Между ними невозможно никакое примирение. Они оба, не терпя совместничества, ищут полнаго единовластительства. В душе наконец или возсияет свет добра, или помрачит ее тьма греховная.

β) Плоды сей духовной брани многообразны. Главнейшие из них: крепость духовная, духовная мудрость не только в отношении к брани, но и вообще к внутренней жизни, чистота сердца: ибо наконец грех так умаляется в нем, что делается почти незаметным. Вообще, когда, после более или менее долгой брани с собою, грех приметно слабеет, то христианин во всем существе своем бывает тогда не то уже, что был прежде: он восходит на степень освященных; ничто не препятствует благодати раскрыться теперь в нем в возможной мере.

γ) Еще с перваго раза брань обращена вообще против всего греховнаго в человеке: но с продолжением времени грех естественно слабеет и сокращается в объеме, а вместе сокращается и поле брани. Вид греха в нас есть вид многоветвистаго дерева. Чрез борьбу постепенно отсекается у него то та, то другая ветвь. Нельзя решительно сказать, какая ветвь прежде отпадает, какая после: ибо здесь очень много значит естественное настроение и прежнее состояние борющагося во грехе. Можно впрочем думать, что это отпадение восходит от грубейшаго и очевиднейшаго к тончайшему и сокровеннейшему. Сначала теряет силу плоть, потом вообще привязанность к видимому, далее наклонности и страсти: долее всех держатся коренныя возбуждения и чувства греховнаго сердца. И они-то составляют камни преткновения для оставляющих бдительность даже на высших степенях духовнаго совершенства. Впрочем такая постепенность в сокращении объема и ослаблении напряжения брани имеет место только в общем ея ходе. Что касается до частных битв, то хотя в количестве и они последуют тому же закону, но в силе своей совершенно независимы от него. В сем отношении очень много значат состояния человека естественныя (иногда он бывает мрачен, иногда весел, иногда чрезвычайно благ, а иногда даже человеконенавистен) и состояния духовнаго возрастания (сухость, жар ревности, охлаждение сердца и проч.).

Каждое из сих состояний само по себе или умаляет силу греха, или дает ему больший простор; потому и возстание греховное в одном случае бывает слабее, а в другом сильнее, а вместе с тем затрудняется или облегчается и самая брань. Так как сии состояния не подлежат закону постепенности, то исключают из этого закона и силу возстаний греховных.

δ) Кончится ли когда сия брань здесь? Вопрос этот всякий пусть решает своим опытом. Вообще — можно только положить: борись в надежде, что сия брань соделается для тебя наконец очень легкою, что из непрерывной она сделается перемежающеюся, и что промежутки сии все будут увеличиваться и увеличиваться; но настанет ли на земле для тебя время, когда ты будешь совершенно свободен от возмущений греха, это решишь, когда будешь свободен на самом деле. Макарий Великий (во многих местах своих слов и бесед) [Напр. сл. 1, гл. 12, 13] советует мужественно вступать в брань с возстаниями греховными, в полной уверенности, что Господь, видя тщание наше, даст наконец нам благодать безпрепятственнаго желания добра и душевнаго мира; но стяжав сей мир, никогда не должно думать, что мы уже свободны от нападений и падений. Душа, преданная греху, вся мрачна. Пусть чрез долгий труд она успела освятить две свои части: другия части остаются еще не освященными. — Надобно беречься: сия тьма легко может покрыть опять всю душу [Мак. Вел. в сл. 6, гл. 31]. Мутная вода отстоялась и кажется чистою: взволнуется вода, и оседшая на дно нечистота опять разойдется по всей воде. Греховныя движения прогоняются напряжением в какую-то неведомую область души, и всегда готовы возникнуть и покрыть ее. «Лжет, говорит Макарий Великий, сказуяй сердце себе имети чисто: ибо никогда сего не бывает в самой вещи, дабы кто по приятии благодати абие чист стал; предается бо врагам и различным искушениям в наказание и научение. Самые первые и великие люди так суть пред совершенством, как слуга пред господином, или как поток пред Евфратом рекою» [Сл. 1, гл. 12. Еще вся 14 гл. 5 слова]. Вообще мысль о совершенном окончании брани психологически не верна, а нравственно столько вредна, что ежели бы даже и была справедливою, то со всем тщанием надлежало бы скрывать ее и от себя и от других, по причине опаснейших обольщений, неизбежных при ней.

Что же остается делать каждому христианину? “Возмогать в Господе и в державе крепости его” (Еф. 6:10); “восприять все оружия Божии, да возможет противитися в день лют” (—13); “мужаться, крепиться, стоять”: ибо только “претерпевый до конца спасен будет, и только побеждающему даст Господь сести с Собою на престоле Своем” (Апок. 3:21).

Г

О благодати Всесвятаго Духа

“Яко стропотно  ходит с ним в первых, боязнь же и страх наведет нань. И помучит его в наказании своем: дондеже веру имет души его, и искусит его во оправданиих своих: и паки возвратится прямо к нему, и возвеселит его: и открыет ему тайны своя: аще заблудит, оставит его, и предаст его в руце падения его” (Сир. 4:18—22).

Есть много мест в Священном Писании Ветхаго Завета, в которых точно и живо изображается внутреннее состояние членов благодатной Новозаветной Церкви. К лучшим из них относится без сомнения выписанное теперь место, — в котором под именем премудрости можно разуметь действия благодати Всесвятаго Духа, премудро устрояющей спасение каждой души.

Что именно говорится здесь о благодати Св. Духа, руководящей человека ко спасению? — То, что сия благодать, когда вселится в открытую для нея душу, сначала действует в ней более или менее сокровенно, притом, обыкновенно или по большей части, — строго и как бы наказательно. Потом уже, если кто, при всем том, останется верным ей и не престанет искать ея полнаго озарения, она обращается к нему прямо, начинает действовать на душу его открытым образом, возвеселяет его и возвещает ему тайны свои: напротив, если кто пренебрежет ея внушениями и заблудит, то и она оставляет такого и предает его взысканной им самим погибели. Чтобы не показаться самопроизвольными в таких мыслях о действиях именно благодати, приводим мнение о сем предмете величайшаго из подвижников. «Благодать, говорит святый Макарий Великий, непрестанно присутствует с человеком (христианином) и еще с младых лет соединившись и укореняся, как бы нечто природное и неотдельное, в сердце его, соделалась с ним как бы одно существо: однако многоразличными образами, по своему произволению, и сообразуясь с пользою, располагает человека» [Бесед. 8, § 2]. «Сия сила благодати Божией, бываемая в человеке и дар Св. Духа, коего верная душа прияти сподобляется, великим трудом, многим ожиданием, долготерпением, искушениями и испытаниями приобретается» [Бесед. 9, § 7]; «с великим долготерпением, премудростию и таинственным ума испытанием, в человеке, уже долгое время в разных случаях подвизавшемся действовать начинает. И тогда уже дело благодати в нем совершенно показуется, когда его воля, по многом искушении, Св. Духу благоугождающею является и чрез долгое время показывает себя в том терпеливою и непоколебимою» [Бесед. 1, § 9], «когда душа ни в чем не оскорбляет Духа, но с благодатию во всех заповедях согласна; тогда она от всех страстей свободною быть удостояется, и полное всыновление Духа приемлет» [Та же Б. § 7]. Сии слова великаго подвижника служат полным перифразом приведеннаго места.

Почему же благодать Св. Духа действует таким образом? Почему с первых минут не излить ей всех утешений на душу, взыскующую Господа, тем более, что сии испытательныя действия ея служат иногда камнем претыкания для неопытной и слабой души?

На это один ответ. Верно нельзя иначе действовать при обращении и исправлении грешника, когда премудрая благодать Божия избирает сей именно, а не другой образ действования. У премудрости Божией как будто непременным законом поставлено исполнять обетования не тотчас, как даются, но после довольно долгаго и, иногда, претруднаго испытания. Аврааму дано обетование о размножении потомства как звезды небесныя и как песок вскрай моря, но после повелено самое семя обетования принесть в жертву давшему обетование. Сны обещали Иосифу славу и возвышение над братьями, но до того времени он терпит мучения, продается в чужую страну и заключается в темницу. Давид помазан на царство еще в юности, но сколько претерпел он обид, гонений и опасностей до получения царскаго венца. Тот же закон испытательнаго медления соблюдает и премудрая благодать, устрояя спасение грешной души. Велики благодатныя обетования, но для получения их надобно быть под тяжким крестом.

Впрочем так как Бог, премудрый в действии Своем на тварь, соображается с свойствами самой твари: то, основываясь на понятии о греховном состоянии души, можно дойти до некоторых оснований, объясняющих почему благодать Божия, устрояя спасение человека, действует сначала сокровенно и строго. Такое действование благодати необходимо а) по свойству греховнаго сердца, очищаемаго благодатию, б) по главному условию спасения и облагодатствования, в) преимущественно же по целям нравственным.

а) Между обращением и освящением среднее место должно занимать исправление или очищение: ибо иначе кое общение свету ко тьме. Сие очищение бывает более или менее продолжительно, более или менее трудно, смотря по нравственному состоянию приводимаго в предначертанное христианское совершенство; но во всяком случае оно мучительно. Грех вошел в самую глубину существа человеческаго, оттуда разветвился в разнообразных наклонностях, привычках, страстях, и, проникнув все существо его, распространился вне и связал его с чувственными вещами узами, столь же почти крепкими, как крепки узы бытия. Как ни осторожно будешь очищать от греха существо, зараженное им, не можешь не причинить боли, подобно тому, как нельзя не причинить боли, когда вынимаешь занозу из живаго тела. Сердце пристращенное к чему-нибудь как бы входит само в предмет пристрастия; отрывая его от предмета, или предмет от него, отрывают как бы часть его самаго. Мучительно исправление: оттого душа и не видит утешений благодати, совершающей сие исправление. «Путь добродетели начинающим любить благочестие кажется жестоким и скучным не потому, что будто он действительно таков, но потому что человек от чрева матерняго живет по воле страстей» [Диодоха § 93].

б) Спасение наше совершено Господом Иисусом Христом, именно Его страданиями и смертию. Ими разрушено средостение, разделявшее человека с Богом, и отверст вход всем благословениям небесным на человеческий род. Крест — основание благодатнаго царства Христова. И каждый человек, чтобы удостоиться обетований сего царства, непременно должен приобщиться Христовым страстем, не мыслию, но самым делом. Такое приобщение обильно низводит и самую благодать внутрь человека (1 Пет. 4:13—14). Потому можно сказать, что благодать спасающая сама производит в душе человека тугу, скорбь, страх, внутренния терзания, чтобы возведши его на крест (Гал. 6:14; 5:24) и приобщив таким образом Христовым страстем, открыть себе пространнейший вход внутрь и освятить его. «Бог не может иначе облагодетельствовать человека, возжелавшаго быть с Ним, как подвергая его искушениям за истину. Ибо от века и от родов стезя к Нему лежит крестом и смертию. Из того и можно узнать, что Бог печется о человеке, когда Он непрестанно посылает на него печали» [Ис. Сир. Хр. чт. ч. 25, стр. 38—49].

в) Но главным образом благодать Божия попускает скорби и сокрывает свои утешения и свою очевидную помощь, оставляя человека как бы самому себе, для образования и утверждения в нем нравственно-христианскаго характера, и именно:

1) Для того, чтобы искоренить самонадеянность и вкоренить смиренное упование на Бога. Человек естественный обыкновенно уверен, что имеет довольно совершенств и сил. Это постоянное его чувство, которое день от дня утверждается некоторыми успехами в делах, не духовных. Такое расположение может возникать в нем и тогда, когда он вступает уже в благодатное царство и начинает жизнь духовную. Так как оно поставляет человека в опасное положение — вблизи к решительным падениям; то благодать Божия печется истребить его в начале, и для того или скрывает от человека всякое утешение, или оставляет его без всякой явной помощи с своей стороны, когда возмутится сердце, возстают помыслы и страсти, и все нечистое явится пред его сознание с напоминаниями о прежнем и с требованиями новаго удовлетворения. Здесь-то вполне открывается, что значит человек сам по себе! Он ревностно спешит возстановить внутренний покой, но самым сильным напряжением воли, самым строгим убеждением ума, он не может потушить ни одной страсти, не может посечь ни одного помысла греховнаго. Только уповательное воззвание к Богу утишает внутреннюю бурю страстных помыслов, а вместе показывает человеку, где искать помощи, откуда она приходит, и чем он может быть силен. Повторенный несколько раз такой опыт поселяет глубокое убеждение, что человек сам по себе жалок и беден, и нищ и слеп и наг (Апок. 3:17), что если делал он что доброе, если победил страсть, устоял при искушении, — все это даровано ему было от Бога, в Котором Одном потому и следует искать упокоения. «Научительное отступление благодати, говорит Диодох, приносит душе великую скорбь, унижение и даже умеренное отчаяние, чтоб надлежащим образом унизить ея самолюбие и гордость: впрочем в то же время благодать подает ей и помощь, — только скрытым образом» [Христ. чт. 1827 г. ч. XXVIII § 87 о ведении и дух. разл.]. «Благодать утаевает от ума присутствие свое, и душу как бы нарочно приближает к лютости демонов, дабы она, узнавая мало по малу злость врага своего, с большим страхом и глубоким смирением искала помощи Божией, подобно тому, как мать дитя свое, не хотящее сосать как надобно грудь ея, на короткое время спускает с рук своих, чтобы оно, устрашась каких нибудь стоящих около безобразных людей, или зверей, с воплем, боязнию и слезами возвратилось в материнския недра» [Там же § 86].

2) Для того, чтобы не делать насилия свободе. Нет сомнения, что самоисправление должно быть делом свободы, только вспомоществуемой благодатию. Но если бы благодать, открывшись во всей силе с перваго раза, никогда неумаляла своего света и не скрывала своего действия от очей души, тогда душа связывалась бы, так сказать, благодатию, и была в некоторой необходимости жить не иначе, как по ея влечениям: ибо душа не может неповиноваться Божественной силе благодати, дающей блаженство. «Благодать, говорит Диодох, у крещаемых сперва утаевает свое присутствие, выжидая произвола души, и как человек совершенно обратится к Господу, тогда неизъяснимым каким-то ощущением открывает сердцу свое присутствие; и опять ожидает движения души, попуская между тем диавольским стрелам достигать до глубокаго чувства ея, дабы она с ревностнейшим произволением и смиренным расположением взыскала Бога, дабы свобода наша несовершенно была связана узами благодати» [Христ. чт. 1827 г. ч. XXVIII, § 85 о ведении и дух. различ.].

3) Для того, чтобы испытать или лучше, обезопасить верность души. Душа в настоящем состоянии очень изменчива. На нее решительно положиться ни в чем нельзя. Самыя верныя и надежныя обещания ея не тверды. Потому благодать не вдруг вверяется всецело душе, не вдруг отдает ей все, опасаясь, чтоб она не забылась и пренебрежением дара не погубила себя, утешает ее отчасти, подает явную руку помощи только в редких и опаснейших случаях. Такими посещениями благодати в душе образуется постоянное расположение прибегать в своих нуждах только к благодати Божией, и вместе с тем, чтобы удостоиваться ея помощи и благоволения, постоянная и бдительная заботливость быть верною ей, желать и делать только то, что угодно ей, чего она требует. Долгим деланием в таком роде в душе вкореняется такая верность Божественной благодати, по которой даже и в мысль не допускается что либо оскорбительное для Духа Божия. Что после сего может препятствовать Духу Святому осиять душу всем Своим светом? Ибо можно уже надеяться, что душа не злоупотребит даром. Вообще, что с трудом достается, то дорого ценится и бдительно хранится. Потому то душа “изводится в покой”, когда “проходит уже огнь и воду” (Пс. 65:12).

4.) Наконец для того, чтобы истребить мечтательное тщеславие. Есть, по замечанию подвижников, какая-то непреодолимая сила, обращающая душу на саму себя, на свое достоинство и совершенство. Не доброе только дело, одна порядочная мысль, особенно при виде каких либо недостатков в других людях, возбуждают душу хвалить себя пред собою, мечтать о своих трудах и делах духовных. Всем известна опасность такого надмения. Потому благодать Божия, руководствуя ко спасению душу, частым оставлением ея себе самой, старается внушить ей, что и она с теми же недостатками, какие видит в других, что и она еще далека от того совершенства, котораго ищет и которое теперь несправедливо усвояет себе. «Всесвятый Дух, хотя в начале усовершения дает душе вкусить сладости Божией всем чувством и удовлетворительно, чтобы ум имел точное познание о конечной награде Богоугодных трудов: впрочем надолго потом скрывает драгоценность сего животворнаго дара, чтобы, хотя исполним все прочия добродетели, считали себя ни чем, потому что не обрели еще святой любви как бы в навык себе» [Диодох. Хр. чт. 1827 г. XXVIII ч. § 90 о вед. и дух. различ.].

Вообще все действия благодати Св. Духа, очищающия и исправляющия — скорби, попущение падений, искушения, отступления и утешения — направляются к тому, чтобы образовать и укрепить внутренняго человека, возвесть его в состояние освящения, и таким образом соделать невещественным храмом Бога.

Эта общая мысль о тайном первоначальном, и явном — окончательном присутствии благодати в душах верующих раскроется яснее, когда подробнее и частнее вникнем в смысл слов премудраго Сираха.

18 ст.) “Яко стропотно ходит с ним в первых”. Дарованная в крещении, или возстановленная чрез покаяние благодать Св. Духа постоянно присуща душе: ходит с нею во всех путях ея, как друг, блюдет ее, как пестун, печется о благе ея, как мать о покое дитяти. Но самая же сия воспитательная попечительность поставляет ее как бы в необходимость ходить с нею сперва стропотно, то есть, или непрямо, не лицем к лицу, скрытно, неощутительно для самой души, или строго, сурово, с некоторою как бы не любовию. (Первая мысль подтверждается противоположением слов: стропотно ходит словам прямо возвратится, а последняя — последующими за ними словами: боязнь, страх, помучит). Необходимость и цель такого действования объяснена выше.

“Боязнь же и страх наведет нань”. Вот первое обнаружение в душе действия благодати очищающей! В грешной душе есть какое-то нечувствие, холодность к духовным вещам. Пленяясь и восхищаясь успехами и совершенствами видимыми, она не трогается ничем невидимым. Размышляет или читает о жалком состоянии грешника, о правосудии Божием, о смерти, о страшном суде, вечных муках, — и все это для нея предметы сторонние, до нея как бы не касающиеся. Такия мысли — спасительные посетители души — держатся иногда несколько времени в уме для интересов познания и потом вытесняются другими приятнейшими, не оставив и следа своего действия в душе. Сердце, не умягченное благодатию, — камень. Все святое или меркнет в нем, или отражается назад, оставляя его холодным по прежнему. Обращающийся грешник живо чувствует такую окаменелость и потому первее всего просит Господа, чтобы избавил его окамененнаго нечувствия и даровал искренния слезы покаяния [Седм. молитва на сон гряд.]. Спасительная благодать в первом действии своем на сердце возставляет и очищает духовное чувство. Теперь вошедшая в себя душа видит конечное разстройство свое, помышляет сделать то или другое для своего исправления; но не находит в себе ни сил, ни даже охоты к делам добрым. При сем естественная мысль — не прешла ли она уже ту черту, из-за которой нет возврата к Богу, не испортила ли она себя до того, что самая сила Божия не может сделать из нея что либо доброе, — такая мысль поражает ее. В смятении она обращается к Богу милосердому, но угрызающая совесть живее представляет ей Бога правосудным, строгим карателем беззаконных. Она протекает всю жизнь свою и не находит в ней ни одного добраго дела, за которое сочла бы себя достойною воззрения Божия. Бога, выше Котораго нет никого, ничтожная в таком великом мире тварь дерзала оскорблять противлением Его воле всемогущей. За тем ужасы смерти, суда, вечных мук, представление, что все это может постигнуть ее чрез несколько минут — даже теперь, довершают поражение. Страх и трепет приходит на нее и покрывает ее тьма. Душа прикасается в сие время некоторым образом вечных мучений. Благодать, приведшая душу в такое подавляющее состояние, блюдет ее между тем от отчаяния, и, когда трепет произведет свое действие, возводит ее ко кресту, и чрез него вливает в сердце отрадную надежду спасения. Впрочем сей спасительный страх не оставляет потом души во все время исправления: только сначала он есть необходимый содействователь к перелому в греховной болезни, а потом остается в душе как оберегатель от падений, напоминая ей о том, куда ведет грех. Оттого, когда найдет искушение, когда возродится в неочищенном еще сердце сильный порыв к обычным грехам, в боязни и страхе обращается она тогда к Господу, моля Его, чтоб не попустил ее пасть и избавил огня вечнаго. Таким образом благодать наводит на душу спасительный страх за себя во все время исправления, и даже до конца жизни, если душа не успеет взойти до того состояния, в котором страх изчезает в любви. «Когда душа, говорит Диодох, начинает чрез великое внимание очищаться, тогда чувствует, как некое врачевство животворное, страх Божий, как палящий ее в огне безстрастия действием обличений. Потом, очищаясь мало по малу, она достигает совершеннаго очищения, успевая в любви, соразмерно тому, как уменьшается страх, и таким образом приобретает любовь совершенную» [Диодох. Хр. чт. 1827 г. XXVIII ч. § 17].

19) “И помучит его в наказании своем”. То есть, образом руководства своего и воспитания (παιδεiα), как-то: попущением искушений, бед, соблазнов, греховных движений испытает человека и откроет его сознанию, что он значит, каково его состояние, как высок он в духовной жизни, как много успел в исправлении себя (βασανιςω от βασανος — камень, на котором узнают доброту золота). Одного попущения на движение помыслов достаточно к тому. Здесь вполне открывается, что таится на самом дне сердца; потому что помышления исходят из глубины его. Оценив достоинство помыслов, человек ясно узнает, что он и что остается ему делать. Впрочем, как бы ни производила сие благодать, только главная, можно сказать, цель ея руководства состоит в том, чтобы постоянно держать человека в ясном сознании своих немощей.

Или прямее — “помучит его в наказании своем” — образом руководства своего, — тем, то есть, что не вдруг открывает душе весь свой свет и всю силу своего утешения — будет долго держать душу в некоторой скорби или туге (βασανιζω, adficio quocunque modo, поражать-уязвлять). Человек обратившийся носит в уме своем начертание совершенства христианскаго и блаженства от жизни по Христе; с другой стороны Сам Всесвятый Дух, как заключает Диодох, в самом начале усовершения дает душе вкусить сладости Божией всем чувством и удовлетворительно. Когда благодать на долго потом скрывает от души драгоценность сего дара, тогда она по необходимости скорбит, памятуя о духовной любви, которая посещала ее, но которой нет теперь в ея чувстве, скорбит, не имея сил возродить в себе тоже восхищение, будто по недостатку совершеннейших подвигов. Отсюда можно изъяснить великие труды, необыкновенныя бдения, чрезвычайные посты св. подвижников. Они со слезами ищут какое-то неоцененное сокровище, которое имели, но котораго нет теперь. Это высокая тоска по отчизне небесной!

“Дондеже веру имет души его, и искусит его во оправданиих своих” — до тех пор, пока может положиться на душу и сделает ее искусною и опытною во всех путях своих, посредством которых она низводит в нее оправдание; или иначе — до тех пор, пока возбудит в душе веру или доверенность к себе, так, чтобы душа благоговела пред внушениями ея, как пред Божественною святынею, — или пока проведет ее по всем путям своим, которыми душа может усвоить себе оправдание. Вот предел испытательных действий благодати, предел воспитания души, за которым, можно сказать, она достигает уже “в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова!” (Еф. 4:13). У самой благодати есть как бы некоторый чертеж воспитания, (без сомнения видоизменяющийся, смотря по воспитываемым лицам), по которому она не являет открыто лица своего душе, пока не исполнит всего, что нужно для нея, а с другой стороны и для каждой души есть свой термин, только с достижением котораго она делается достойною полнаго вселения благодати. Это, как видно, доверенность к душе со стороны благодати, и вера в благодать со стороны души. Действительно, после такого настроения души нет места сомнению, что она останется навсегда верною внушениям благодати. Таковую-то подвижность души, по манию благодати, преимущественно старается образовать воспитывающий ее Дух, или она-то и составляет в благодатном царстве главное, что должна иметь в себе облагодатствованная душа. «Взыскующий Господа человек пленяет ум в послушание Христово, удостоивается быть един дух с Господом за то, что никогда не оскорбляет Духа Господня» [Сокр. М. В. Бес. 9 § 11]. Бог «Сам Себя вверяет сердцу, когда человек душу и помышления свои посвящает Ему» [Там же Бес. 14 § 3]. Впрочем такой предел для нас мало определенен. Точнее объясняет его Ап. Павел. Он говорит: “стремлюся, не достигну ли я?” (Флп. 3:12). Чего? Того, чтобы приобресть Христа (—8), чтобы познать Его, и силу воскресения Его, и участие в страданиях Его (—10). Что делает он для сего? “Вменяю вся тщету быти, всех отщетихся, вменяю вся уметы быти, чтобы найтись в Нем (Христе) не с своею праведностию” (8—9). Путь к тому, чтобы живо приобщиться Христа есть отвержение всего своего, некоторое самозабвение, совершенное отчуждение от себя. В Иисусе Христе нельзя находиться с чем-нибудь своим. Потому-то Диодох говорит: «когда человек приобретет все добродетели, а наипаче совершенную нестяжательность: тогда благодать озаряет все существо его в глубочайшем каком-то чувстве» [Диодох. Хр. чт. 1827 г. ч. XXVIII. § 85]. Так, кажется, и быть должно. Ибо что такое нестяжательность? Или что бывает в душе, когда является нестяжательность? Дух человеческий по самой природе своей нестяжателен. Он бывает стяжательным от преобладания над ним души и требований телесных. Теперь когда он долговременными трудами и подвигами, при помощи благодати, и душу и тело покорит совершенно себе и, восприяв в себя, как бы умертвит их движения в себе самом, и таким образом одухотворит всего человека, тогда в нем не должно оставаться и следа стяжательности, но вместе с тем изчезает и всякая препона к полному вселению в него благодати. Потому Диодох говорит: «если кто живя еще умрет чрез труды, такой делается уже вполне жилищем Св. Духа: ибо такой прежде нежели умер, уже воскрес» [Диодох. Хр. чт. 1827 г. § 82]. И так нестяжательность можно почесть пределом очищения души.

20.) “И паки возвратится прямо к нему…” то есть, говоря словами Макария Великаго, «по очищении человека, дело благодати в нем совершенно является — и он приемлет полное усыновление Духа», или — словами Диодоха: «благодать озаряет все существо его в глубочайшем каком-то чувстве и он делается вполне жилищем Св. Духа». А вместе с тем, по обетованию Своему Господь наш Иисус Христос и Бог Отец приходят к нему, и в освященном существе его творят Себе обитель (Ин. 14:23). И на человеке “знаменается свет лица Божия” (Пс. 4:7).

“И возвеселит его. Срящет его, яко мати, и яко жена девства приимет и: ухлебит его хлебом разума, и водою премудрости напоит: и веселие и венец радости, и имя вечно наследит” (Сир. 15:2—6). Взыгрался младенец Иоанн в матернем чреве, когда ощутил близость Господа. Радуется и играет дух наш, когда благодать Духа Св. делает его причастником Божества. Бог наш есть Бог блаженства. Оттого все, кои Его причащаются, исполняются неизъяснимаго восхищения. Святые подвижники, причастившиеся сего блаженства, не находят слов к выражению его. «Иногда, говорит Макарий Великий, свет, сияющий в сердце человека, так всего его внутренно пронзает, что он весь, погрузяся в сей сладости и приятном чувствии, находится вне себя, ради преизобилующия любве и сокровенных таинств собою созерцаемых» [Бес. 8 § 3]. «Душа пламенеет в сем состоянии, говорит Диодох» [Хр. чт. 1827 г. XXVIII § 13] «и с неизъяснимою какою-то радостию и любовию стремится тогда выдти из тела и отойти ко Господу, и как бы не знать сей временной жизни» [Там же § 91].

21.) “И открыет ему тайны своя”. Какия тайны у благодати? Тайны благодати же, или благодатных действий Духа Святаго на человека. Благодать открывает своему питомцу — а) таинству воплощения, страдания, смерти и воскресения Иисуса Христа. Это Ап. Павел поставляет целию стремлений для христианина (Флп. 3:10), и она без сомнения достигается совершенными, пришедшими в меру возраста исполнения Христова. Быть не может, чтобы Господь неудостоил открыть им Себя во всей полноте, открыть и сердцу, и разумению, которое все в Господе (Еф. 3:16—21). И что здесь невозможнаго, когда Сам Господь живет в сем сердце? б) тайну оправдания или усвоения заслуг Христовых душе, по которому оне считаются ея собственными. Апостол Павел средством к сообщению страданий Христовых поставляет сообразование со смертию Его (Флп. 3:10), а сие сообразование уже совершилось в освященном, как мы видели выше. Тот же Апостол оправдание поставляет следствием освящения: “омыстеся”, говорит он, “освятистеся, оправдистеся, именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего” (1 Кор. 6:11). А оправданному должно чувствовать приобщение страданиям Господа, которое оправдало его, в) тайну благодатной жизни: — любовь и чрез любовь смирение. Бог есть любовь; потому только приобщившийся Ему имеет любовь и постигает ее. «Ум, говорит Диодох, хотя восприимет все добродетели чрез чувство, совершенствуясь с какою-то мерностию и неизъяснимою стройностию, но духовной любви не может стяжать, если не будет во всей полноте просвещен Св. Духом… Божественная благодать, живописующая человека в подобие Божие, просвещением любви показует, что образ получил вполне благолепие подобия» [Хр. чт. 1827 г. XXVIII ч. § 89]. «По явлении креста, говорит Макарий Великий о своем озарении, благодать ныне так действует и примиряет вся составы и сердце, что душа от великия радости, яко детище незлобивое является, и человек не осуждает уже более Еллина, или Иудея, или грешника, или вдавшагося миру; но внутренний человек вся зрит оком чистым, и радуется о всем мире, и всевозможно желает почтить и любить Еллинов и Иудеев» [Бес. 8, § 6]. Вместе с тем он забывает себя от изобилующей любви к Освятителю Богу. «Я знаю, говорит Диодох, такого человека, который так любит Бога, что не знает о себе, что он значит. Он как бы в любви Божией скрывает свои отличия, из ней получаемыя, и себе самому всегда представляется рабом непотребным» [Хр. чт. 1827 г. XXVIII ч. § 13]. «Когда ум, говорит он в другом месте, весьма ощутительно и удовлетворительно озарится святою благодатию; тогда душа имеет смирение как бы естественное. Ибо она будучи питаема Божественною благодатию, уже не может надмеваться тщеславием, хотя бы непрестанно исполняла Господни заповеди, но почитает себя ниже всех: ибо приобщалась Божественной кротости» [Хр. чт. 1827 г. XXVIII ч. § 95]. Что касается до веры и упования, то оне завершаются и даже поглощаются любовию, которая больше их. Диодох, объяснив высокую силу любви присовокупляет: «в ком Бог производит таковую любовь, тот бывает во время сего действа выше самой веры, так как он великою любовию уже содержит чтимаго верою в чувстве сердца своего» [Там же — § 91]. Когда Господь в сердце, то и упование достигает конца: еже бо видит кто, что и уповает (Рим. 8:24).

Такия тайны как бы естественно переходят во всякую душу, вполне облагодатствованную. Но нет сомнения, что благодать, по временам, в видениях или восхищениях, открывает душе и другия сокровенности небесныя, как лицу, которое по своим совершенствам достойно того, чтобы видеть их, как оне есть. О сих откровениях говорит Макарий Великий так: «некоторым явилося чрез свет знамение креста и впечатлелося во внутреннем человеке. В иное же время паки молящийся человек, яко в восхищении быв, обретеся стоящ в церкви пред Олтарем и принесены были ему три хлеба, аки елеем всквашенные; и чем более он их ял, тем паче они умножалися и возрастали. Иным же явилося яко одеяние светлое, какого нет на земли в сем веке, и какого человеческими руками сделати невозможно. Ибо как на гору возшедши Господь со Иоанном и Петром преобразил Свое одеяние и сотворил его блистающим на подобие молнии: таково было и оное одеяние, так что удивился и ужаснулся человек скинувши с себя оное» [Бес. 8. § 3]. «Иногда он будучи яко сын царев, тако уповает на Сына Божия, яко на Отца, и отверзаются ему двери и входит внутрь многих обителей. И чем далее он входит, то паки отверзаются ему двери от ста обителей до иного ста обителей; и богатеет, и елико более богатеет, толико паки вдаль оныя новейшия являются ему чудесныя откровения. И поверяются ему, яко сыну и наследнику, таковыя вещи, их же человеческими устами и языком изрещи и изобразити не можно» [Бес. 8. § 6].

Впрочем хотя такая высота и достижима для человека, предавшаго себя Богу; но постоянно держаться на ней ему невозможно. Сего не может снести человеческая природа. Один святый муж [Леств. стр. 169 прежде изд.] молил Господа: Господи! ослаби ми волны благодати Твоея, иначе умру от полноты блаженства. И Великий Макарий, которому Бог открывал столько таин (можно думать, что откровения, о которых он говорит, даны были ему), полагает, что такое возвышение бывает только по временам. «Если бы чудесныя оныя знамения, явленныя ныне человеку, и кои он самым опытом видел, всегда с ним находились; то не мог бы он ниже служения слова прияти, ни понести каких либо трудов, ниже слышати что, ниже в нужном случае пещися о себе самом, ни об утрии, а только бы в едином угле сидел восхищен и как бы упоен. Почему совершенный степень и не дан человеку» [Бесед. 8 § 4].

22) “Аще заблудит, оставит его и предаст его в руце падения его”. — “Аще заблудит” — если позволит себя обольстить. И по получении (в крещении) или возвращении (в покаянии) дара благодати возникают из сердца многоразличные греховные помыслы: ибо совершенное умиротворение их совершается не вдруг и, можно сказать, уже по освящении. Но в то же время со стороны благодати чрез совесть приходят в волю требования законныя, которыя обыкновенно в первый опыт соблазна бывают сильнее движений порочных, или по крайней мере равносильны им. Если человек обратит всю свою душу к внушениям благодати: то обыкновенно порочный помысл, скорее или медленнее, вытесняется из души, и в ней водворяется покой. Но если он позволит предмету соблазна медлить в душе, сначала может быть для одной только забавы и умственнаго развлечения (это первый шаг к падению); то вскоре прилагается к нему сердце и пораждает страстное движение (это — 2-й); слабая воля, которою обыкло управлять сердце, начинает желать (это — 3-й); между тем голос совести, сначала возбужденный благодатию, все стихает и стихает; является разсудок и под рукою сердца составляет софистическия оправдания; голос совести смолкает; все существо загорело желанием; воля решилась и тайна внутренняго беззакония совершена (это — 4-й). За этим естественно последует и самое действие (это — 5-й). Человек позволил себя обольстить и пал [См. Хр. чт. 1827, XXVII ч. Фил. Син. о трезв. § 34, 35]. Гораздо удобнее совершается второе падение, тем удобнее третье; и чем более повторяется падение, тем более грех опять сродняется с душею, наконец вселяется в нее и наполняет ее всю. Тяжелый камень, брошенный по скату пропасти, не остановится, пока не достигнет дна ея. Растленная душа, как ветхий мех новаго вина, неспособна уже вмещать в себе благодать, и она отходит от нея. “Аще заблудит, оставит его, и предаст его в руце падения его”. Грешник теряет свободу. Невольник у греха, он повинуется ему во всем, как животное инстинкту. Тьма ослепила ему очи, и он не видит, куда идет, не видит своей пагубы. Наконец, как глаз света, иная душа снова потребует света благодатнаго. Адом становится ей жизнь во грехе. Воспламенясь ревностию, она опять входит в чин истинных чад Церкви, по духу и жизни. Но иная душа снова падает, и снова встает; несколько раз падает и несколько раз встает. Между тем чувство ея все более и более немеет, грубеет, жестеет, тем менее, след., становится способным воспринимать возбуждения и ощущать свое положение. Для иной души возможно окончательное падение — в отчаяние, после котораго нет возстановления, нет возможности обновляться покаянием. Тогда благодать навсегда оставляет его в руке падения его.

Так многопопечительна благодать, так многотрудно исправление, так обильны и высоки обетования благодатныя, так опасно падение и особенно повторительное! Не можем лучше заключить нашего разсмотрения, как словами Макария Великаго:

«Возлюбленно по истине есть сие, когда душа всю себя Господу посвящая, и к Нему Единому прилепляяся, и в Его заповедях непорочно жительствуя, и находящий и осеняющий Дух Христов благоговейно почитая, удостоится с Ним быти единым духом и единым составом, как говорит Апостол: “прилепляйся Господеви един дух есть с Господем” (1 Кор. 6:17). Если же кто вдает себя в попечения, или в славу, или властолюбие, или суетится о снискании человеческих честей, и ежели его душа прилепляется и примешивается земным помышлениям, или пленяется киими либо вещами мира сего, и о снискании оных печется; то таковая душа избежать, удалиться и прогнать тьму страстей, в которой держится лукавыми начальствами, никак не может; потому что она любит и творит волю темнаго начальника, и не гнушается злых начинаний. Потщимся убо всею душею и всею мыслию приступити ко Господу, и быти последователями Христовыми; да явимся чрез то достойными вечнаго царствия, и сподобимся небесных благ, славя Отца и Сына и Св. Духа во вся веки» [Бесед. 9 § 12, 13].





Примечание:

Тексты печатаются в оригинальной орфографии.

Источник текста: Творения иже во святых отца нашего Феофана Затворника. Начертание христианского нравоучения. Изд. Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря и изд-ва Паломник, 1994.







Яндекс.Метрика