Сайт создан по благословению настоятеля храма Преображения Господня на Песках протоиерея Александра Турикова

Система Orphus







Отец Арсений

Оглавление
Часть пятая

Возлюби ближнего своего


Содержание

Беседа
Отец Иларион
Ушедшее – настоящее
Психиатр
Встреча с Даниилом Матвеевичем
Беседа
Кроссворд
Юрий и Кира
Архиепископ
Одиночество
Разведчик
Отец Серафим
Отец Олег
Илья Николаевич
Поэты “Серебряного века”
Воспоминания об отце Арсении и его духовных детях, беседы отца Арсения, записанные Кирой Бахмат
Воспоминания А. Ф. Берг. 1980 г.
Ещё о нашей общине...
Исцеления
О молитве
Воспоминания отца Арсения
Послесловие к воспоминаниям об отце Арсении
 

Беседа

19 января 1964 г.

Беседы после вечернего чая были довольно редки. Обыкновенно приезжало несколько человек, с каждым необходимо было поговорить, выслушать, поисповедовать, на это уходило все время о. Арсения. Отходя ко сну, он в буквальном смысле слова падал от усталости, перед сном еще долго молился.

Меньше пяти человек почти никогда не находилось в доме Надежды Петровны, в выходные и государственные праздники приезжало 10–12 человек. Тогда Надежна Петровна начинала нервничать, понимая, что если милиция придет с проверкой, то для о. Арсения это может кончиться арестом. Но, слава Богу, за все время его жизни в городе этого не произошло, а прожил он в Ростове почти 17 лет.

Иногда все же выдавались редкие вечера, когда все спокойно сидели в столовой и непроизвольно возникала беседа; она могла возникнуть из заданного вопроса, или о. Арсений просил одного из присутствующих рассказать о том, что пережил доброго, хорошего, о пути, приведшем к Богу, или сам начинал рассказ о встреченных людях, о своих переживаниях, думах. Так из этих бесед и родилось большинство воспоминаний. Некоторые воспоминания записывались со слов рассказывавшего, другие, по совету о. Арсения, записывались самим рассказчиком, и часто – в течение не одного года. Написанное собирали А. В. и Елизавета Александровна и отдавали на хранение надежные людям. Воспоминания стали отображением долгой жизни наших братьев и сестер – старых духовных детей о. Арсения, а теперь и многих вновь пришедших после 1958 г.

Лагерные воспоминания о. Арсений всегда просил писать без лагерного “фольклора”, блатных слов, специфики лагерного диалекта: “Пишите без этого сора, пишите интеллигентным русским языком”. Мне удалось записать несколько бесед, проведенных о. Арсением, – интересных и духовно полезных.

В тот день за столом собралось восемь человек, троих я видела впервые, остальных знала. Разговор шел о вере в Бога и о любви к ближнему своему. Никто ни о чем не спорил, просто обсуждали, что важнее – глубокая вера или полная отдача себя помощи близким. Отец Арсений, сидя в кресле, медленно пил чай, время от времени помешивая его чайной ложечкой, и, прислушиваясь к разговору, улыбнувшись сказал:

“Давайте вспомним слова Господа нашего Иисуса та, ответившего законнику, искушавшему Его: “Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки” (Мф. 22, 36–40).

В словах Господних сказано настолько четко и определенно о любви к Богу и ближнему своему, что, казалось бы, никаких дополнительных толкований не нужно. И тем не менее апостол Иаков пишет: “Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?” (Иак. 2, 14), и продолжает: “Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе” (Иак. 2, 17), и еще раз пишет: “Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?” (Иак. 2,20).

Апостол Павел в Послании к Евреям говорит об обязательности веры: “А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает” (Евр. 11, 6), но чтобы воедино связать веру в Бога и любовь, апостол Павел продолжает: “Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы” (1 Кор. 13, ,1–3).

Глубокая любовь к Богу и ближнему своему нераздельна, и если человек совершает добро, любит людей, возможно, кладет жизнь свою за други своя, но Бога не любит, не верит в Него, то, несмотря на доброту свою, он духовно мертв, ибо не хочет знать Бога. Мне приходилось часто встречать таких людей: добрых, приветливых, готовых поделиться последним куском хлеба, но безразличных к Богу, отрицающих Его или относящихся к Богу враждебно. И знаете, при всей “хорошести” этих людей, замечал в их поведении, характере, восприятии жизни ущербность, из собственной доброты они создавали свою религию, заменявшую им Господа.

Оценить, взвесить добрые дела, совершенные этими людьми, отдать должное этим делам (возможно, облегчили многим людям жизнь или кого-то спасли от поругания и смерти) может только Господь; но без веры, только одними добрыми делами спастись невозможно. С другой стороны, в Деяниях Апостолов сказано: “Но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему” (Деян. 10, 35). Возможно, в этих словах есть малая надежда на милость Господа к людям, совершающим добрые дела, хотя и не имеющим должной любви к Богу, но все же – при обязательном понимании, что Бог есть, и при религиозном сознании: “Я, человек, верю в Него”.

Не мне рассуждать об этом, – я простой иеромонах а не ученый богослов, так учат святые отцы”.

Отец Илларион

15 марта 1964 г.

“На моем пастырском пути, – говорил о. Арсений, – приходилось встречаться с людьми, наделенными, по милости Божией, прозорливостью, способными читать в душе верующего человека все, совершенное им, и даже провидеть его будущее. В лагерях и ссылках был свидетелем чудесных исцелений совершенно безнадежных умирающих больных по молитвам епископов, иереев, монахов, видел лагерных “доходяг” – полностью лишенных воли, физической сопротивляемости, истощенных дистрофиков, по молитве иерея Валентина преображавшихся, становившихся здоровыми, обретавшими волю и вышедшими из лагеря смерти раньше меня (и теперь, уже стариками, приезжающими ко мне). Отец Валентин служил иереем в одном из храмов Москвы и был расстрелян 21 ноября 1942 г. Одно время я находился с ним в одном лагерном пункте и бараке. Был он великий молитвенник и помощник людям.

Кстати сказать, я тоже должен был быть расстрелян 21 ноября, в день собора Архистратига Михаила. Утром после поверки конвой отвел меня к вахте (ворота при входе и выходе из лагеря), собрали человек двадцать пять, в основном священников, диаконов и одного епископа. Было морозно, конвой переминался с ноги на ногу, мы тоже мерзли, но стали петь “Достойно есть яко воистину...” и “Святый Боже...” Охрана молчала, понимая, что это последние наши слова перед смертью. Мы знали – нас поведут на расстрел в глубокий Воронин овраг, где расстреливали заключенных.

Прошло около часа, мы пели вполголоса. Вдруг прибежал военный и приказал выходить заключенным, номера которых стал выкликать. Назвал и мой номер. Вызвал пять человек и приказал: “Быстро по баракам”. Остальных вывели за ворота, минут через пятнадцать раздался треск автоматных очередей. Почему меня вызвали из группы приговоренных? Не знаю. Была на то Господня воля.

Еще дважды, когда находился в лагерях, утром вызывали к вахте для расстрела, но после многочасового ожидания отправляли в барак или на работу. Пути Господни неисповедимы!

Второй раз меня вызвали 19 января 1943 г., в день Святого Богоявления – Крещения Господня, и в третий раз – 19 августа 1943 г. – в день Преображения Господня. Конечно, во всем было Господне произволение. Он отвел от меня смерть, и я сижу сейчас с вами; это чудо, дарованное мне, грешному!

Расстрелы в лагерях администрация называла “чисткой”, и производились они почему-то часто накануне советских праздников. Со всех лагерных пунктов свозились к этим дням обреченные. Никому не зачитывали приговора, а вели к воротам, собирали группу заключенных, занесенных в список, и за воротами в оврагах расстреливали.

19 августа 1943 г., когда собрали у вахты заключенных и, как всегда, часа два мы уже стояли, вдруг один из обреченных засмеялся, вначале тихо, потом громче и громче. Смех был звонкий, радостный. Окружающие попытались его остановить, но безуспешно. Смех, нервный, заражающий, продолжался, засмеялись еще два-три человека. Я и другие молились. Вы знаете (обратился к нам о. Арсений), мне по-человечески стало страшно, охватила душевная боль за людей, которые через несколько минут умрут, а сейчас разрываются от смеха. Молился, осеняя себя и смеющихся крестным знамением, то же делали и другие. Слышал, что в группе были два епископа, которых я не знал, их привезли из дальних лагпунктов. Меня снова вызвали из расстрельной группы. Для чего трижды водили на расстрел и возвращали обратно в барак – не знаю. Запугать? Но режим лагеря был равноценен расстрелу.

Мне довелось быть свидетелем чудесных явлений и действий, совершаемых глубоко духовными людьми, прошедшими долгий путь молитвенного подвига, творения добра и высокого пастырского служения. Живя рядом с ними, получал от них благодать, учился молиться и пытался хотя бы в малой степени быть таким, какими были они.

Постоянно стоит передо мной небольшого роста старенький сельский иерей – о. Иларион, в монашестве Иоанн, с добрым лицом, живыми глазами, длинной белой бородой. Почти два года прожил я в северном селе Архангельской области. Село было большое, на горе стояла древняя деревянная церковь удивительной красоты, старого северного архитектурного благолепия, с одним куполом над церковью и вторым – над небольшой колокольней. Купола были покрыты осиновой щепой и, в зависимости от солнечного освещения, принимали то золотистый, то серовато-серебристый цвет. Церковь была старинной, но еще крепкой. Входя в нее, невольно поражался обилию икон, развешенных на стенах, слегка потемневших, но с ясно видимыми ликами святых. Всегда горело несколько лампад, было довольно темно, и, войдя, человек невольно погружался в молитвенное состояние отрешенности от окружающего мира, его суетности. Чистота в церкви была необычайная, свечи горели только восковые, из города свечей не привозили. Изготавливал их причетник, молодой человек, всегда прислуживавший в храме. Хор состоял из пяти–шести женщин, был строен и хорошо слажен. Прихожан по воскресеньям и праздничным дням приходило по пятьдесят–шестьдесят человек, и не только стариков и старух, но и молодых.

Служил о. Иларион точно по уставу, но служил как-то особенно, полностью овладевая вниманием молящихся, делая их участниками богослужения. Молитвы “Верую”, “Отче наш”, “Иже херувимы” прихожане пели в едином духовном порыве, с огромным восторгом. В воскресные и праздничные дни после неторопливой исповеди к причастной чаше подходили 12–15 прихожан. Для сельской церкви это было много. Церковного вина не было, и о. Иларион (крестьяне звали его “Ларион”) приготавливал его из сока малины, клюквы и меда и все время сокрушался: “Господи! Ты сказал – от плода виноградного, а я что делаю? Простит ли мне это Господь?”

Первое время я не мог постичь, почему так внимательно и благочестиво слушают прихожане службу. Я сослужил в московских храмах с иереями большой внутренней духовности, но такое понимание и вхождение в богослужение видел редко. Однажды, захваченный служением о. Илариона, понял, постиг – он служил вместе с народом и как бы в народе, он не отделялся во время сужения от прихожан, он был с ними и в них, поэтому особая благодать Господа осеняла и соединяла молящихся. Примерно шестьдесят лет после окончания Архангельской семинарии служил он ежедневно в этом храме Святой Троицы, говорил краткие проповеди нравственного содержания (хотя в те годы, когда я жил в селе, проповеди запрещали) – шестьдесят лет ежедневного безотказного общения с прихожанами. За советом, наставлением, примирением жители села и окрестных деревень шли к нему.

В селе любили и уважали о. Илариона, помогали, чем могли, и церкви. Сам о. Иларион жил бедно, ухаживала за ним древняя бабушка Ольга; дом сверкал чистотой, иконы во множестве висели по стенам, в основном старинного вологодского и устюжского письма, очень тонкой работы, но были и удивительно примитивного письма, редко встречающиеся. Засушенные цветы, разного рода травы наполняли дом необыкновенным запахом, к которому примешивался запах воска. Книг на полках лежало немного. Жена о. Илариона умерла двадцать лет тому назад, кажется, в 1918 г.; в 1923 г., через пять лет после ее кончины, с разрешения правящего архиерея он принял монашеский постриг с именем Иоанн. Постриг был тайный, поэтому для прихожан он по-прежнему остался о. Иларионом, никто не знал, что он принял монашество. Только через год он сказал мне об этом. У него было двое детей: сын Борис, убитый в первую мировую войну, и дочь Ксения, умершая в 1925 г. Осталась внучка, ставшая врачом и вышедшая замуж также за врача. Раз в год они приезжали к о. Илариону, заботились о нем и всегда просили и убеждали уехать к ним в Ярославль, говоря, что ему много лет и пора на покой. При одном таком разговоре присутствовал и я. Отец Иларион на все уговоры отвечал только одно: “Господь призвал меня в село, здесь хочу окончить дни свои в храме Святой Троицы. Прихожан, с душой моей связанных, не оставлю”. Отцу Илариону к моменту появления моего в селе исполнилось восемьдесят лет, но был он подвижен, энергичен, скор на любое дело, плотничал, столярничал, водил пчел. Изредка выезжал на требы в окрестные деревни и скорбел, что в эти дни службу в храме не совершал.

Я подробно рассказываю об о. Иларионе, потому что видел его службы, отношение к прихожанам, полное растворение в подвиге, глубокой вере и любви к Богу и людям. Это был настоящий старец, облеченный Господом за свою подвижническую жизнь даром прозорливости и исцеления духовно и телесно страждущих. Я был духовным сыном Оптинских старцев о. Нектария и о. Анатолия, встречался со старцем о. Алексеем Мечевым, епископом Варфоломеем (Ремовым) и многими выдающимися в духовном отношении иереями и владыками и считаю, что о. Иларион достойно сравним с этими великими подвижниками. Я отчетливо понимал недосягаемую для меня силу их веры и духовного подвига.

Удивляло, что в отдаленном селе простой сельский священник ежедневным служением в церкви в продолжение шестидесяти лет, постоянной духовной работой над собой и молитвой достиг высокого духовного совершенства. Благодарю Господа, что Он разрешил мне увидеть этого подвижника, пройти с ним хотя и короткий, но давший силы и научивший общению с людьми путь, что помогло в дальнейшем в малой мере помогать людям, окружавшим меня.

Власти запретили мне посещать церковь в селе, но удалось тайно совершить с о. Иларионом несколько литургий и вечерами постоянно молиться с ним в его доме, тоже тайно. Несколько раз я был свидетелем совершенных им исцелений людей, пораженных запущенными раковыми опухолями, умиравших от крупозного воспаления легких, пораженных инсультом, водянкой, другими болезнями. Люди избавлялись от смерти, вставали и начинали работать. В церкви была чудотворная икона “Знамение” Божией Матери Новгородская (празднование 10 декабря). Приходя к больному, о. Иларион полагал икону на него, долго и проникновенно молился и помазывал елеем, кропил святой водой и возлагал руки. Молясь, призывал помощь Божией Матери и святого, именем которого был наречен исцеляемый.

Странным было то, что исцеленный и его родные не всегда понимали, что на их глазах произошло чудо по молитве о. Илариона, самое настоящее и откровенное чудо, и воспринимали, что это так и должно быть, на то он и поп. Но я, иерей Арсений, приходил в духовный восторг от увиденного.

Примером чуда может служить и событие, случившееся при мне и оказавшее на жителей села большее впечатление, чем многие исцеления больных, совершенные о. Иларионом.

По дороге, проходившей через село, незнакомый мужик шел рядом с тяжело нагруженной телегой; дорогу развезло, грязь была по колено. Лошадь с трудом тащила телегу, выбиваясь из последних сил. Внезапно колеса провалились в глубокую яму, телега застряла. Возчик стегал лошадь по спине, потом толкал телегу; подошли несколько местных жителей, но сдвинуть телегу не смогли. Возчик озверел и, отчаянно ругаясь, стал хлестать лошадь кнутом под живот, после каждого удара оставался кровавый рубец. Окружающие возмутились, стали убеждать возчика пожалеть лошадь – она дрожала, слезы текли из глаз; но мужик бил и бил ее. Она дергалась вперед, дрожала, но вытащить телегу не могла. Жители села попытались вырвать кнут, возчик достал с воза топор и двинулся на протестующих, потом опять схватил кнут и с остервенением продолжал бить лошадь под живот. Я попытался вырвать кнут и остановить избиение, но он ударил меня в грудь, и я упал в грязь. Окружающие подняли меня... Возчик кричал: “Моя лошадь, хочу и бью”. Все понимали – лошадь он изуродует, вот-вот она должна была упасть.

В этот момент неизвестно откуда появился о. Иларион, вырвал кнут, с силой ударил кнутовищем возчика по лицу и, не оборачиваясь, пошел к лошади. Мужик поднял топор и, размахнувшись, опустил на голову о. Илариона, но топор вылетел у него из рук, перелетел через воз и упал в грязь. Обернувшись к возчику, о. Иларион спросил: “Ну! Морда от кнута болит?” – “Ты чего же меня по морде ударил? Больно”. – “Тебе больно, а лошади, думаешь, нет?”

Подошел к лошади, ласково погладил по спине и, достав платок, стал осторожно промокать кровавые рубцы, затем обратился к стоявшей рядом женщине: “Аксинья! Принеси льняного масла”. Масло принесли. Удалив кровь и полив масла на ладонь, о. Иларион промазал лошади исполосованный живот. Лошадь успокоилась, слезы из глаз больше не текли. Взяв ее под уздцы, о. Иларион сказал возчику: “Ну! Подтолкни телегу!” – перекрестился несколько раз, легонько потянул уздечку. Тяжело груженая телега вышла из глубокой колдобины и двинулась по дороге.

Подойдя к возчику, о. Иларион сказал: “Ты, Василий, меня Бога ради прости, что ударил, да остановить тебя иначе было нельзя! Поезжай спокойно с Богом; доедешь – живот маслом мажь, два дня лошади отдохнуть дай. И чтобы этого больше не было! Понял?” – и, перекрестив всех, пошел.

Мужик подошел к лошади, погладил по спине и, обращаясь к стоящим, спросил: “Братцы! Кто это был?” – “Наш священник о. Иларион, его вся округа знает, ты что, нездешний?” – “Нет, – ответил возчик, и проговорил, – как же я на попа, да с топором? Грех какой!”

Не могу еще раз не сказать: жизнь о. Илариона была беспрерывным подвигом, полным отречения от своего человеческого “я”, постоянной молитвой и растворением в помощи людям. Внимательно вглядываясь в его жизнь, в отношение к нему окружавших его людей, я видел, что все дела его воспринимались как естественно вытекающие из обязанностей священника, все считали, что так и должно быть. Но происшедшее с лошадью было необычным и поразило крестьян. Разговоров об этом было множество: “Батя-то Ларион – прямо святой, ничего не побоялся. Чудо так чудо, и лошадь пошла с телегой!”

Я любил о. Илариона и дружил с ним, считая его своим наставником, руководителем, пытался у него научиться; и то, что удалось, по милости Божией, получить, помогло выжить в лагерях, находить правильный духовный подход к заключенным и духовным детям.

Совершение чуда дается, по милости Божией, тем людям, которые жизнью своей во Христе достигли всей полноты веры и выполнили заповеди Господа о любви к Нему и к ближним.

В полном соответствии с этими главнейшими заповедями Христа жил о. Иларион, и Господь даровал ему силу творить исцеления, прозорливо читать содержащееся в душе человеческой. Еще и еще благодарю Господа за то, что милостью Своею дал мне возможность увидеть святых людей и общаться со старцем Нектарием, старцем Никоном, монахом Михаилом, с, казалось бы, совсем простым сельским священником о. Иларионом – великим праведником и молитвенником. А сколько таких праведников погибло, расстреляно, забито, закопано еще живыми в землю, в ямы, в могилы, медленно уничтожено в лагерях, в ссылках. Но никогда, никогда их великий мученический подвиг, вера, помощь ближним, пролитая кровь не пропадут, на подвигах их, молитвах и крови крепко и нерушимо будет стоять и жить Русская Православная Церковь, а Матерь Божия будет охранять и защищать Церковь и землю Русскую...”

Отец Арсений встал, перекрестился, молча благословил сидящих и ушел к себе. Мы видели – по лицу его бежали слезы. Затаив дыхание слушали мы слова о. Арсения и понимали, что, вспоминая прошлое, он снова жил прежней жизнью и лица любимых людей возникали перед ним.

Записано Ксенией Галицкой
Из архива В. В. Быкова (получено в 1998 г.)


Ушедшее – настоящее

Отец Иларион

15 марта 1964 г. – 20 февраля 1965 г

На другой день вечером мы опять собрались за столом Воспоминания вчерашнего дня заинтересовали всех. Ольга Сергеевна спросила: “Отец Арсений! Скажите что стало потом с о. Иларионом?” – “К стыду своему, не знаю. Отслужили мы с ним тайно рано-рано утром литургию в церкви, простились, и я ушел домой. В час дня приехали сотрудники НКВД, взяли пять человек ссыльных, в том числе и меня, и увезли в район. Было это в мае 1941 г. [1]. Проститься ни с кем не смог, ну, а там пошли лагеря – до начала 1958 г.

Хочу попросить Александра Сергеевича съездить туда и узнать. Вы – в отпуске, самый молодой из нас. Давно это было, 24 года тому назад, но узнайте, что удастся, про о. Илариона, приедете – расскажете. Поездка не опасна, и природа, там прекрасная, даже отдохнуть сможете”.

Александр Сергеевич был один из сидевших за столом, лет 28, энергичный, подвижный и интересный лицом и фигурой. Видела я его в первый раз, однако другие звали его Сашей – видимо, хорошо знали.

Двадцатого февраля, но уже 1965 г. я слушала его рассказ о поездке и объединила воспоминания о. Арсения об о. Иларионе (беседу 15 марта 1964 г.) и рассказ Александра Сергеевича. Вот что рассказал Александр Сергеевич:

“Я доехал до станции поездом, дальше ехал где автобусом, где на грузовых попутках за бутылку водки (денег не спрашивали, а только – бутылку). Приехал в Петровский Ям, стал добираться до Троицкого села, где в ссылке жил о. Арсений, – никто такого села не знает; одного шофера спрашиваю, другого, третьего, отвечают: “Не знаем”. Наконец один из пожилых водителей сказал: “Знаю село Троицкое, колхоз там огромный, называется “Ильич”, название “Троицкое” давно забыли. На машине надо добираться: километров 90–110 будет, меньше чем за две бутылки на попутках не возьмут. Иди к парикмахерской, там завсегда нашего брата много толпится, обрастут дома, а сюда приедут и стригутся”.

Купил четыре бутылки водки, положил в сумку и пошел искать машину; и действительно, у парикмахерской нашел шофера из колхоза “Ильич”, договорились: товар погрузит – и поедем. Запросил три бутылки водки, потом подумал и сказал: “Ладно, за две отвезу”. Забрался в машину, брезент шофер бросил, я уселся, и мы поехали. Время от времени молился о благополучии поездки. Три часа ехали большаком, дорога всего меня измотала, от тряски на ухабах все бока избил. Приехали. Вылез из машины, качаюсь, устал от непривычной езды; время уже к шести подошло, надо пристанище найти. Спросил водителя. “Да иди в любой дом, пустят, только с бабой говори, а не с мужиком, – баба деньги возьмет, а мужик водку потребует, а бабы у нас терпеть не могут, когда мужик выпивши”.

Пошел по селу, дома большие, красивые, высокие. Подошел к приглянувшемуся дому, постучал. Вышла хозяйка – женщина лет двадцати, осмотрела меня и спрашивает: “Чего надо-то?” Говорю: “Пристанища дней на пять”. – “Ладно, входи”, – и цену назначила. Лето в этом году стояло жаркое, хозяйка сказала: “В холодной тебя положу на сенном матраце”. Вошел, умылся, смотрю – в красном углу икона висит, перекрестился и пошел на холодную половину дома. Хозяйку звали Любой. После того как перекрестился, внимательно посмотрела на меня и сказала: “Ты небось, Александр, голодный, садись, на стол соберу”. Стал отказываться, неудобно. Собрала на стол; я встал, “Отче наш” прочел и сел на лавку у стола. Крынку топленого молока, ватрушки с грибами, щи капустные на стол Люба поставила и радушно, доброжелательно рассказывала о своей семье и меня расспрашивала.

Откровенно сказал, зачем приехал; спросил, где церковь, кладбище. Люба слышала об о. Иларионе. Кладбище осталось, а церковь давно сгорела; об о. Иларионе от матери и бабушки слышала, рассказывали – хороший священник был, все село его любило. “Отведу завтра к матери, дочка моя у нее сейчас; поговоришь и узнаешь, что надо”. Смотрел я на Любу, и настоящая красота русской женщины поразила меня и заворожила. Люба вдруг вспыхнула, одернула сарафан, надетый поверх кофточки, и сказала: “Чего уставился, женщин, что ли, не видал? Иди ложись, отдохни; к ужину разбужу”, – и ушла.

Пошел, лег на сенник и крепко уснул. Проснулся от того, что кто-то толкал меня, говоря: “Дядя, дядя! Вставай ужинать, мама на стол поставила!” Около меня стояла девочка чуть больше двух лет, ударяя кулачком в плечо. Недоуменно смотрел я на нее, потом сообразил, где нахожусь, и пошел ужинать. В комнате были только Люба и дочка Нина, а где же муж? Спросил, ожидая, что он тоже будет. Люба неопределенно махнула рукой, сказав: “Расспрашивать приехал? Садись, ешь!”

Утром она отвела меня на кладбище – погост. Кладбище, как все деревенские, заросло травой, холмики расплылись, многие кресты истлели, некоторые могилы окружала тесовая ограда и стояли кресты-голубцы, покрытые голубой краской. Ходил я долго, осматривая каждый холмик, кресты с надписями, но так и не нашел могилы о. Илариона. Проходил часа четыре, солнце невыносимо пекло, побрел домой. Дом был пуст; взял книжку, стоявшую на полке, сел на крыльцо и стал читать, увлекся; услышал Любин голос: “Дай в дом войти, ишь ты, всю дверь загородил!” Взглянув на Любу, снова поразился ее русской красоте. Словно прочитав мои мысли, проходя, тщательно отстранилась и вошла в дом. Обедали вдвоем, молча, я стеснялся есть. Любовь заметила: “Ты не в Москве в гостях, а в деревне, чего стеснение наводишь? Ешь!” – “Люба! А где твой муж?” – вновь спросил я. “Опять спрашиваешь? Ну, отвечу. За большими рублями погнался, уехал в Якутию, в город Мирный алмазы добывать, другую завел, написал – не вернется. Вот так и живу одна с Ниной, в колхозе работаю, мама за дочкой смотрит. Но не горюю, не одна я такая в колхозе. Глупая была, совсем девчонка, среднюю школу здесь кончила, а он тут как тут! Выскочила замуж, а он взял и уехал, да любви и не было. И зачем тебе рассказываю, сама не знаю. Ты в дом вошел, перекрестился, значит, в Бога веришь, а я – некрещеная. Верю в Бога и каждый день молюсь, мать и бабушка верующие, еще священника о. Илариона помнят, многому у него научились. Завтра к моим отведу, может, что и вспомнят?”

Унесла тарелки в угол около печки, вымыла и ушла на работу. На другой день отвела к матери и бабушке. Матери было лет сорок, бабушке за шестьдесят. Обрадовались, услыхав, что приехал узнать об о. Иларионе. Разговорились, и бабушка даже вспомнила о. Арсения, жившего двадцать пять лет тому назад через три дома от них.

Все подробно записал и сейчас расскажу. Говорили обе женщины об о. Иларионе с большим почтением, рассказывали и о влиянии, оказанном им на односельчан. Помнили его смерть, закрытие храма. Отец Иларион служил в храме Святой Троицы до сентября 1941 г., службы совершал ежедневно. Прихожан стало меньше, в воскресные дни в храм приходило человек 20–30, причастников бывало пять–восемь человек, в будние дни в храме было не больше трех–четырех прихожан, старушки и старики. Колхоз был большой, председатель – жестокий, требовавший обязательного выхода на работу; если кто-то оказывался в рабочий день в храме, грозили неприятности, а о. Илариону председатель делал выговор и грозил закрытием церкви.

В сентябре 1941 г., числа женщины не помнили, в воскресный день при совершении литургии о. Иларион собирался приобщать причастников. В храм вошли, не снимая шапок, четверо агентов НКВД; расталкивая стоящих, поднялись на амвон, хотели вырвать чашу с Пречистыми Дарами: один из пришедших вошел в царские врата и тянул руки к чаше. Отец Иларион оттолкнул его и успел потребить Святые Дары; вошедший вырвал чашу и бросил на престол. Другой стал в Царских вратах и, обращаясь к прихожанам, сказал: “Граждане! Расходитесь, церковь закрывается, поп арестован, он – враг народа”.

Все четверо вошли в алтарь и подошли к о. Илариону, он спокойно стоял, только попытался поставить лежавшую на престоле чашу; перекрестился, перекрестил всех стоящих, начал медленно оседать на пол и упал. Приехавшие попытались его поднять, но он был мертв. Посовещавшись между собой и мерзко выругавшись, сказали: “Поп ваш помер, хороните, он нам теперь не нужен”, – и уехали, не закрыв и не опечатав храм.

Обмыли старушки тело о. Илариона и на другой день похоронили без отпевания – отпевать некому было. Крест большой дубовый поставили, на могилу народ и сейчас ходит. Память о себе большую у людей оставил, о нем много сельчане друг другу рассказывают. Церковь открытой осталась, прихожане все иконы по домам разнесли, тетя Мавруша антиминс, чашу, дискос и Евангелие к себе взяла. У нас – вот эти иконы бабушка спасла. Через неделю опять приехали из района церковь опечатывать, а она уже пустая была; допрашивали колхозников, кто что взял. Отвечали: не знаем. Обозлились и сожгли церковь, не в селе стояла, а у погоста. Более двадцати лет прошло, а о. Илариона многие еще помнят. Завтра пойдешь на кладбище, могиле о. Илариона поклонишься, помолись об упокоении души его”. – Я сказал, что искал и не нашел. – “Ну, завтра вечером из колхоза приду, покажу.

Внучка о. Илариона после войны приезжала на могилу поклониться, с бабушкой Глафирой переписывается, недавно деньги прислала, чтобы новый крест поставить. Все, что знали, рассказали”.

Утром я вновь пошел на кладбище, но не мог найти могилу. Ходил, ходил, слышу – кто-то говорит мне: “Кого ищешь?” Смотрю, у совершенно нового креста-голубца сидит женщина; подошел, говорю, что ищу могилу священника о. Илариона. “Да ты что, слепой? Могилка вот здесь, около нее стоишь”. Поднял голову и вижу большой новый крест и надпись: “Отец Иларион”. Опустился на колени, начал молиться, светло и спокойно стало на душе. Вспомнилось то, о чем рассказывал о. Арсений, мученическая смерть в алтаре, как он, спасая, потребил Святые Дары, похороны без отпевания, и здесь, на месте его вечного покоя, возник духовный образ великого праведника.

Женщина, сидевшая около могилы, разговорилась со мной, но нового ничего сообщить не могла. “Девочкой двенадцати лет была – помню батюшку. Мать меня на исповедь и к причастию водила; хорошо, радостно в храме бывало. У нас в колхозе кому что плохо станет, несчастье какое, болезнь, тоска найдет – идут на могилу о. Илариона, что мужики, что женщины. О священнике о. Арсении спрашиваете – не помню, тогда в колхоз человек двадцать ссыльных наслали”.

Зашел к бабушке Мавруше, рассказал, зачем приехал; отдала антиминс, чашу, дискос и подарила икону Божией Матери Смоленской, красоты и письма удивительных. Попросила молиться о батюшке о. Иларионе.

Надо было уезжать, но не хотелось. Спросил Любу: “Можно пожить еще неделю?” Ответила: “Не гоню, живи”. Через пять дней стали мы добрыми друзьями, а Нина постоянно играла и возилась со мной. Необыкновенная внутренняя чистота и доброта были в душе Любы, в мыслях, обхождении, воспитании, – говорить при всех неловко, но полюбил я эту молодую брошенную женщину и маленькую ее дочь Нину. Красота и внутреннее обаяние Любы полностью покорили меня. Мог ли предполагать, что я, москвич, встречу и полюблю женщину, живущую в далеком архангельском колхозе? Но на то была воля Господня.

Люба – женщина с чуткой и чистой душой, заметила мое отношение к ней и стала строже держаться со мной. Настал день отъезда, помолился на могиле о. Илариона и попросил помощи в отношениях с Любой, попрощался со старушками и в 12 часов дня собрался уезжать. Прощаясь со мной, мать Любы сказала: “Да устроит Господь твою жизнь, Александр”, перекрестила меня. Вечером, накануне отъезда, сидели с Любой за ужином, а были молчаливы, грустны, и я совершенно неожиданно сказал: “Люба! Приезжай зимой в Москву”. – “К кому я поеду, знакомых нет, да и зачем?” – “Ко мне приезжай, Москву покажу”, – глупо ответил я. – “К тебе? удивилась Люба, – Зачем?” “Приезжай с Ниной, встречу!” И, вероятно, в моем голосе было что-то, на что она совершенно спокойно ответила: “Не боишься? Приеду зимой, потом не жалей!” Денег с меня за квартиру и еду не взяла”.

Отец Арсений внимательно слушал Александра Сергеевича, хотя по приезде все было ему рассказано. Отец Арсений по монашескому чину совершил заочное отпевание о. Илариона; чаша, антиминс, дискос бережно хранились, употреблялись при служении в особо торжественные дни.

“Александр Сергеевич! Ваш рассказ неполон, закончите его”. – “Раз Вы говорите так, доскажу и конец”, – ответил Александр Сергеевич.

“Запала мне Люба в сердце, рассказал об этом о. Арсению и стал с ней переписываться. В декабре, получив благословение о. Арсения, поехал в колхоз “Ильич”, не предупредив Любу. Мороз стоял крепкий, но добрался, подошел к Любиному дому – заперт, никто в нем не живет. Пошел в дом Марии Тимофеевны, матери Любы. В калитку не войдешь, собака люто лает, и к дому не подойдешь; стучу о столб. Вышла бабушка Татьяна, утихомирила пса, спрашивает: “К кому? По какому делу?” Объяснил, кто я, узнала: “Входи в дом, расскажешь”. Пока раздевался, вошли Мария Тимофеевна и Нина. Узнали меня, обрадовались, обнял я их. Мария Тимофеевна спросила: “Зачем приехал?” Взял да и прямо сказал: “За Любой!” – “Ждала я этого, сердце чуяло, но ей решать, ты не забывай – у ней Нина почти трех лет, дело непростое – чужого ребенка воспитывать, да Москву твою не знает. Писем много писал, письма одно, жизнь – другое. Подумай! Семь раз отмерь, один раз отрежь. Беспокоюсь за Любу”.

Не успел я ответить – вошла Люба. Я бросился к ней и говорю: “За тобой, Люба, за тобой приехал”. Посмотрела на меня долгим взглядом, словно расцвела, засветилась, серьезность исчезла, засмеялась и сказала: “А ты меня спросил? Знаем друг друга без году неделю”. – “Вот и спрашиваю, поедешь с Ниной ко мне женой?” Снова засветилась, ответила: “Пойду за тебя замуж и поеду с Ниной”. Обнял я ее, бабушку Татьяну, Нину, Марию Тимофеевну. Прожил в семье неделю, на удивление всему колхозу, – приходили, смотрели на меня, кто это женщину с ребенком в Москву берет. И увез Любу и Нину.

Первое время она жила у моей двоюродной сестры, на третий день поехали к о. Арсению, говорил он с ней долго, а через пять дней крестились Люба и Нина у о. Сергия в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в деревне Акулово под Москвой [2], он нас и повенчал. Вот и все”. Несколько резкая, не всегда тактичная, но очень добрая и хорошая Анна Федоровна сказала: “Смело в Москву приехала к одинокому мужчине, в столицу легко перебралась, посмотреть бы на нее”. Александр Сергеевич покраснел, не нашелся, что ответить, но, видимо, обиделся.

Отец Арсений улыбнулся и, обратившись к Анне Федоровне, сказал: “Обернитесь, Любовь Андреевна рядом с Вами”. Мы обернулись и увидели; мы, конечно, видели эту женщину все время, но никто не думал, что она жена Александра Сергеевича. Анна Федоровна растерялась и, чтобы исправить неловкость сказанного, стала извиняться. Действительно, Люба была до удивления красива, доброжелательна и приятна всей своей внешностью и обхождением. Улыбаясь, сказала: “Анна Федоровна, Вы правы: легко, неожиданно оказалась в Москве, но есть одна извинительная причина – Саша и я полюбили друг друга, и сейчас так же любим, в этом заключается все”.

Обрывая все разговоры, о. Арсений встал и произнес: “Помолимся о упокоении иерея Илариона и возблагодарим Господа, что милостью Своей соединил Александра и Любовь”. Мы вошли в комнату о. Арсения; горели три лампады, освещая лики икон, на столе лежал напрестольный крест, и чувство тишины и молитвы охватило душу.

В 1972 г., просматривая записи, связанные с о. Арсением, решила немного дописать. С Любой подружилась давно, удивительный она человек, полный доброты, такта, всепрощения! Семья получилась на удивление сплоченная, они часто приезжают к о. Арсению, и я заметила, что он особенно внимательно относится к Любе.

Неисповедимы пути Твои, Господи!

Записала Ксения Галицкая.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Психиатр

1964 г.

В 1964 г. известный психиатр, профессор, доктор медицины Дмитрий Евгеньевич Мелихов (ученик Ганушкина), с которым я дружил долгие годы, в прошлом духовный сын о. Алексея Мечева, впоследствии – его сына о. Сергия Мечева, обратился ко мне с просьбой отвезти его в Ростов к о. Арсению, с которым он встречался в тридцатые годы. У Мити в это время произошли большие осложнения в личной жизни и на работе. Кроме того, в 1956 или 1957 г. он перенес тяжелую операцию по удалению желудка и имел ряд сопутствующих заболеваний, отчего питание стало для него чрезвычайно сложной проблемой.

Он был высокого роста, красивый и сильный, добрейшей души человек, сверх головы загруженный своей работой, но постоянно оказывавший друзьям, знакомым и тем, кто его просил, медицинскую помощь, а где считал необходимым, – и материальную. Его личная жизнь всегда была полна разных осложнений, и тогда он замыкался в себе. В молодости, в 1924–1930 гг., он был одним из участников и организаторов христианского студенческого кружка; его арестовывали, он сидел в тюрьме, впоследствии его неоднократно вызывали на Лубянку и всю жизнь он находился под негласным надзором “органов”.

Что угнетало Дмитрия, не знаю. Но ему требовалась срочная встреча с хорошим священником, и он знал, что я систематически езжу к о. Арсению, вышедшему из лагеря в 1958 г. Дмитрий был глубоко верующим человеком, встречался до 1941 г. со многими выдающимися иереями. В одну из поездок я испросил разрешения приехать с Дмитрием к о. Арсению.

О чем говорили они, мне неведомо, но уехать в тот же день мы с Митей не смогли, поезд был только в 14 часов на следующий день, пришлось остаться. Учитывая сложность питания Мити, Надежда Петровна приготовила для него что-то протертое. Вечером о. Арсений более трех часов беседовал с Дмитрием, утром все приехавшие исповедовались и причащались. В 14 часов выехали в Москву, народу в вагоне было мало, в четырехместном купе ехали только мы с Митей.

Когда мы ехали к о. Арсению, Митя был в угнетенном состоянии, но возвращался уже другим, просветленным, радостным, полным энергии. Почти всю дорогу говорили, в основном он. Я знал Митю, знал его последнюю жену, знал всю его жизнь, но когда мы ехали, он словно старался обнажить себя передо мной, показать негативность своих поступков, говорил о том, что был женат не один раз; и рассказывал это не мне, а самому себе, как бы проводя психоанализ, а я был молчаливым слушателем; возможно, он просто забыл о моем присутствии.

“Я бесконечно рад, – говорил Дмитрий, – что вновь свиделся с о. Арсением; в жизни встречался со многими священниками, благоговел перед ними, старался выполнять их советы и наставления, но вчера и сегодня получил больше, чем получал тогда. Начал рассказывать о. Арсению о своих домашних трудностях, о сложившейся обстановке на работе, упомянул несколько имен людей, непонимающих меня; о. Арсений перекрестился, остановил и тихо стал говорить. Он вошел в мое внутреннее “я”, мой духовный мир, и читал скопившиеся во мне за долгие годы наслоения. Я слушал и видел себя, видел бездну совершенных ошибок, не исправленных и пропитавших все мое существо. Он говорил о людях, с которыми не сложилось взаимопонимание, называл их имена, показывал их взгляд на сложившуюся обстановку, говорил от имени этих людей, словно зная их.

“Почему вам всем трудно? Каждый видит только себя и ни на одно мгновение не хочет встать на позицию другого”. Он был прав во всем; после долгой очистительной беседы и исповеди тяжелейший груз моих переживаний был снят, я понял, что надо делать, и возвращаюсь домой другим человеком.

Ты пойми, – говорил Митя, – можно было подумать, что его разговор со мной был беседой опытного психолога-аналитика, возможно, психиатра с огромным опытом работы. Он не задал мне ни одного наводящего вопроса; изредка кладя на себя крестное знамение, он раскрывал весь мой внутренний мир, и не только мой, но и тех людей, с которыми складывались мои трудности; и при этом поражало то, что он понимал этих людей и знал, никогда не видя и не слыша о них.

Конечно, не был о. Арсений опытным психологом, психоаналитиком, психиатром – просто у него были всеобъемлющая любовь к человеку, соединенная с любовью к Богу, великий духовный опыт и данный Господом дар проникать в душу человеческую прозорливым взором. Я – профессор, доктор медицины, психиатр, принявший тысячи больных и здоровых людей, с огромным опытом работы, написавший десятки научных работ по психиатрии, – был перед ним как студент, только начинающий изучать заданный курс. Если бы я, психиатр, знал психику и духовный мир больного подобно о. Арсению, то, думаю большинство моих больных давно бы выздоровели. Но чтобы стать человеком, подобным о. Арсению, нужна постоянная молитва, устремленная к Богу, и всепоглощающая любовь к человеку; соединение этих двух начал создает подвижника, молитвенника, старца”.

Еще дважды мы приезжали с Дмитрием к о. Арсению, в дальнейшем он приезжал без меня. Во второй приезд состоялся крайне интересный разговор, записанный мною по возвращении в Москву.

Приехали, в доме уже находилось несколько человек из Москвы, Воронежа и Владимира. Мы сидели вечером в столовой; Антонина Сергеевна, зная, что Дмитрий Евгеньевич психиатр, задала вопрос: “Скажите, Господь исцелял бесноватых, это были душевнобольные?”

Дмитрий ответил: “Человек может болеть душевной болезнью, но может болеть духовным заболеванием, это совершенно разные заболевания. Люди, больные духовными заболеваниями, – это бесноватые; они одержимы жаждой убийств, непреодолимым желанием совершать зло, пытать, истязать, оскорблять, вся их духовная сущность пропитана злом, они могут поклоняться злу – демоническим силам. Вспомните двух бесноватых, живших во гробах (Мф. 8, 23), их одержимость. Вспомните следователей НКВД, проводивших допросы с применением ужасающих пыток, надругательствами над допрашиваемыми, их превосходящие понимание о человечности издевательства над женщинами. Эти следователи были тяжело духовно больны, силы зла – демонизм захватил их души, но многие из них совершенно не болели душевными заболеваниями, я встречал таких духовно тяжело больных не один раз. Этих людей психиатрия не может лечить, это – одержимость.

Избавление от духовной болезни может быть совершено по милости Божией только духовным подвижником, полностью погруженным в молитву, любовь к Богу, людям, и не всякий пастырь вылечит такого больного, что подтверждают слова Господа нашего Иисуса Христа: “Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста”. (Мк. 9,29).

Душевные заболевания можно лечить в психиатрических больницах и в домашних условиях медикаментами, физиотерапией, трудом, психоанализом. Многие священники считают психоанализ греховным, утверждая, что психоаналитик насильственно вторгается в душу человека, замещая исповедь, потому что только в исповеди можно открывать сокровенное, но я, врач-психиатр, не раз видел, что проведенное опытным психоаналитиком лечение полностью восстанавливало больных. Бывает, человек одновременно болен духовной и душевной болезнью. Таких больных лечить крайне трудно, в моей практике излечений не встречалось. Кроме того, видя духовную болезнь, современный врач не отличит ее от душевной, а если и отличит, то не может сказать: “Идите к священнику”. Необходимо заметить и другое: человек, болеющий духовной болезнью – демонизмом, – никогда не захочет исцеления от священника.

Больные душевной болезнью в определенные моменты жизни создавали гениальные произведения (Врубель, Гаршин и др.) или, приходя к Церкви, становились глубоко верующими людьми, выздоравливали, им помогало духовное руководство, молитва и сам православный дух Церкви. В разное время духовные руководители многих общин направляли ко мне на консультацию или лечение своих духовных детей, и многие из них впоследствии стали замечательными иереями, монахами, монахинями, художниками. Болезнь побеждалась верой в Бога”.

Был задан вопрос: существуют ли вообще здоровые люди? Дмитрий ответил: “Странный вопрос. Конечно, существуют, и их большинство, но у многих есть свои особенности, может быть и странности; это не душевные заболевания. Иногда это – легкие сдвиги психики, которые можно назвать “психическими насморками”, вызванные сильным напряжением, потрясениями, расстройствами. Они могут перейти в серьезные психические заболевания, если заблаговременно не принять необходимых мер. Некоторые странности человека бывают результатом воспитания, влияния окружающей среды, трудного детства, вредного общения с плохими людьми. Влияние веры и Церкви особенно плодотворно для таких людей, они избавляются от своего незначительного недуга или странностей, в запущенных случаях помогает психоанализ, быстро избавляющий пациента от этих несерьезных, но беспокойных для него привычек, странностей, плохих черт характера”.

“Со многим я согласен, – произнес о. Арсений, – но к сказанному Вами добавлю: духовная болезнь, в отличие от душевной, страшна тем, что под влиянием темных сил она заразна и распространяется с быстротой эпидемии. Возьмите наших в прошлом “вождей”, они были тяжело духовно больны, темные силы завладели полностью их душами, зло заполняло все их существо, и они заражали им души миллионов людей, а результатом явилось создание ГУЛАГа. Знаменитый афоризм, выражающий господство зла: “Здесь власть не советская, а Соловецкая” –символизирует миллионы замученных в лагерях, расстрелянных, умерших от голода, замерзших, и все эти несчастные прошли через зверские пытки и издевательства. Разрушение церквей, массовое уничтожение епископов, священников, диаконов, верующих могло произойти только потому, что “микроб” темной злобы был брошен “вождями” в человеческую массу.

Их вера в демоническое Зло не имела границ, миллионы людей, зараженных злом, поддерживали “культ личности”, участвовали в репрессиях, доносах, создавали ГУЛАГ и работали в нем, не понимая, во имя чего поставляли мучения, убивали людей. Вернее, понимали: надо донести, убить, замучить, так требует верховное Зло, значит, это необходимо и полезно; и только когда сами попадали на допросы и пытки в ГУЛАГ, – прозревали, начиная “выздоравливать”, но и то не все. Некоторые считали, что, подписывая ранее тысячи приговоров, раскулачивая крестьянство, обрекая на голодную смерть или огульно оговаривая в доносах невинных людей, делали правильно и продолжали бы делать дальше, а в лагерь попали по ошибке. Эти люди были неизлечимо больны Злом – бесноваты.

Мне приходилось в лагере встречаться с заключенными, находившимися прежде на вершинах власти, доносчиками и даже бывшими следователями, зараженными злом. Добротой, ласковым словом, помощью было возможно спасти их души, помочь осознать греховность совершенного ранее и привести к Богу, но это был трудный для них путь и не менее трудный для тех, кто им помогал. Если они порывали со Злом и приходили к Богу, вере, Церкви, то уже ничто не могло заставить их свернуть с избранного пути.

Среди заключенных уголовников была особая прослойка, называемая “лагерной шпаной”, вившаяся около крупных рецидивистов, “воров в законе”, и жившая за счет мелких краж, подачек с “барского стола” сильных и жестоких преступников, издевательств и ограбления слабых. Заключенные из “лагерной шпаны” не имели ни капли совести, демоническое зло являлось в них основой жизни; вытравить, удалить его не представлялось возможным. Крупный рецидивист, “вор в законе”, как правило, был одаренным, умным человеком, пошедшим по дороге зла; с этими людьми можно было говорить, что-то доказать им, и они довольно часто обращались к вере. Мне неоднократно приходилось исповедовать их, причем исповеди носили глубоко проникновенный характер, полный искренности и желания примириться с Богом.

Демоническое зло распространяется подобно эпидемии, и в большой степени этому способствуют книги, газеты, журналы, радио и особенно быстро нарождающееся и распространяющееся телевидение. Все это свободно входит в дом человеческий и отравляет душу ребенка, юноши, взрослого человека”.

В третий мой приезд с Дмитрием состоялся интересный разговор о христианском студенческом кружке, членами которого в прошлом были мы оба.

“Христианские студенческие кружки образовались в 1916–1918 гг., – говорил Митя, – во многих высших учебных заведениях Москвы, Ленинграда, Киева, Самары и в других городах. Первоначальным их организатором был Владимир Марцинковский, отчества не помню. В задачу кружков входило изучение Евангелия и Ветхого Завета. Группы состояли из 15–20 человек, в основном это была студенческая молодежь, но были люди и старшего возраста. Состав был крайне “разношерстный”: православные, католики, баптисты, протестанты, евангелисты. Наличие студентов разных конфессий налагало определенный отпечаток на деятельность кружковцев, но ни в какой мере не сказывалось на дружеских отношениях друг с другом. По моему мнению, – сказал Митя, – кружки приносили большую пользу, вовлекая студентов в христианство, помогая изучать Священное Писание, понимать и толковать его, а свободный обмен мнениями давал возможность глубже усваивать услышанное и прочитанное.

Обыкновенно член кружка брал определенный текст Священных книг, прорабатывал его дома и на следующем собрании делал сообщение и тут же давал свое толкование. Бывало, что руководитель кружка рекомендовал (никаких принуждений не было) двум или трем кружковцам изучить один и тот же текст, дать толкование и на следующем собрании всем трем выступить со своими сообщениями, после чего начиналось общее обсуждение и выяснялось, кто наиболее правильно “раскрыл” отрывок, взятый из Евангелия или Ветхого Завета”.

Митя подробно рассказал о работе кружка и привел два–три примера толкования отдельных текстов: притчи о блудном сыне, одной из заповедей блаженства – “Блаженны нищие духом”.

“Сейчас мало кто знает о деятельности христианских студенческих кружков, – сказал о. Арсений, – но я знал многих их участников. Московское духовенство негативно относилось к кружковцам, в некоторых церквях священники не всегда допускали их к исповеди, что, конечно, было большой ошибкой, тем более что впоследствии многие участники кружков стали священниками, тайными монахами и монахинями, двое даже епископами. Сотни их пришли в Православную Церковь, стали верными ее чадами и погибли в лагерях и ссылках; однако некоторые православные кружковцы перешли в протестантизм, баптизм, а определенная часть стала активными теософами и антропософами; правда, большинство впоследствии отошло от этих учений и пришло к Церкви. Марцинковского я знал, это был хороший, не фанатичный человек, с совершенно четким мышлением протестанта. Конечно, в свое время христианские студенческие кружки принесли большую пользу молодежи, но их “сборная” конфессиональность вредно отражалась на некоторой части кружковцев.

Вы сказали, что о. Сергий Мечев, духовным сыном которого Вы были, считал, что кружок приносил пользу, привлекая молодежь к Богу, к изучению Библии. Возможно, и так, но мне думается, что в тяжелые 1917–1928 гг. наилучшим духовным прибежищем для студенчества была Русская Православная Церковь, ее храмы, службы, очистительная исповедь, причастие”.

По выражению лица Дмитрия я понял, что он не полностью согласен, то же заметил о. Арсений и, помолчав некоторое время, продолжил: “Дмитрий Евгеньевич! У меня было и сейчас еще осталось несколько духовных детей, бывших членов христианского студенческого кружка. Я видел, что они, придя в Церковь, принимали все рассудочно, особенно в первое время, не скажу критически, но настороженно. У большинства из них не было детской веры, воспринимающей Господа Бога, Матерь Божию, святых всем сердцем, всем разумением своим, всею душою своею. Сказанное слово они анализировали, словно фильтруя; потом это проходило. Видимо, самостоятельное изучение духовных писаний и собственное толкование оставило в душах кружковцев необходимость пропускать сказанное через разум. Я был далек от кружка, другое, сложное и трудное, в те тяжелые годы занимало меня. Кстати, Дмитрий Евгеньевич! Среди нас есть бывший участник христианского студенческого кружка”. – “Кто же это?” – спросил Митя. Из-за стола поднялась женщина лет шестидесяти пяти, хорошая моя знакомая Анна Владимировна, и сказала: “Дмитрий Евгеньевич! Митя! Забыли? Не узнали?” Митя вскочил, со словами “Аня! Аня!” бросился к ней, и они обнялись. В Москву мы ехали втроем. Митя и Аня говорили всю дорогу, забыли про меня, а я лежал на верхней полке, читая книгу. Больше с Митей я не ездил к о. Арсению, дорогу он уже знал и приезжал без меня.

Последние годы мы виделись с Дмитрием редко, так сложилась жизнь.

Записал Александр В.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г. ).

Встреча с Даниилом Матвеевичем

23 июня 1963 г. произошло ужасное несчастье. Дочь Аня, сын Игорь, мама и я ехали в дачный поселок, расположенный за г. Пушкино. Машину вел муж Николай, опытный водитель, три года возивший нас на дачу и обратно в Москву. Проехали г. Пушкино, встречных машин было мало, ехали не быстро, но внезапно со встречной полосы вылетел огромный грузовик, который пытался обогнать впереди идущий автомобиль. Шофер не справился с управлением и врезался в нашу машину. Последовал удар, наш автомобиль несколько раз перевернулся.

Я очнулась лежащей на асфальте, соображала плохо, помню, закричала: “Аня, Игорь!” Никто не ответил. Попыталась подняться, но от боли упала. Подъехали машины “скорой помощи”, кого-то клали в них, втащили меня. При аварии погибли сын Игорь и муж Николай, в живых остались дочь Аня десяти лет и изуродованная моя мама. Пролежала я в больнице Склифосовского три месяца, перенесла ряд операций и вышла почти совершенно здоровой, долечивалась дома и в санаториях.

Говорить, а тем более писать о моем горе и душевном состоянии бессмысленно, три месяца после лечения работать не могла и, вероятно, многим виделась ненормальной, плакала, проклинала жизнь, судьбу и всех, кто пытался утешить меня. Даже не была на похоронах Игоря и Николая, лежала в больнице после самой первой и тяжелой операции, мама также лежала в больнице г. Пушкино. Окружающие родные, знакомые и сослуживцы относились ко мне удивительно внимательно и участливо, но смягчить мое горе это не помогало. Я ожесточилась против всех и вся, мне думалось, что все счастливы, а мне Бог, в Которого верила, зачем-то послал неистребимое горе. Ожесточилась на Бога: зачем, зачем послал такое несчастье? Зачем? Словно одержимая, задавала этот вопрос всем. Зачем? Чем провинился Николай, маленький Игорь, ставшая инвалидом мать – Наталия и я? Чем? И не получала ответа от самой себя и окружающих.

Моя самая близкая подруга, настоящий друг – Лена, с которой мы вместе росли и учились, была человеком большой веры и доброты, молитвенница. Мы очень любили друг друга, мой покойный муж Николай относился к нашей дружбе даже ревниво. Знала, что Лена вместе с мужем Юрием ездила куда-то далеко за город к священнику, который до войны руководил христианской общиной, а с 1958 г., пробыв в лагерях целую жизнь, сейчас жил в городе Р. (потом узнала, Ростов Северный). У Лены с Юрием было двое детей [3].

Почти каждый день я приходила к ним, но в основном разговаривала с Юрием, вероятно, ежедневно повторяя одно и то же. Он молча слушал, обнимал за плечи и ласковыми и добрыми словами снимал, хотя и на один вечер, малую часть моего горя. Лена говорила о Боге, Его милости, воле Господней и звала в церковь. От этих разговоров меня трясло: как Бог, церковь могли успокоить, если на меня брошено такое горе? Разговоры с Леной раздражали, и я избегала их, повторяя одно и то же в разных вариациях: “Зачем? Зачем?”

Однажды Лена сказала, что едет к священнику о. Арсению, это имя я и ранее слышала от нее. Перед этим я устроила Лене неприятный скандал в присутствии ее детей и Юрия, повторяя: “Тебе легко говорить, твои все живы-живехоньки, а мне только горе досталось”. На другой день было стыдно за шумный разговор, и чтобы сгладить свое поведение, согласилась поехать, хотя понимала бесцельность поездки. Это было уже в 1964 г.

Поезд шел медленно, погода стояла дождливая, день сумрачный, под стать моему настроению. Ехали молча, бездумно смотрела в окно, за которым проплывали оголенные деревья, кусты, телеграфные столбы. Лена читала книгу. Я перестала смотреть в окно, озлобленно уставилась взглядом в угол купе, ругая себя и проклиная за малодушие, бесхарактерность, что согласилась поехать к неизвестному попу. Чем он может помочь? Вернет потерянное? Какая глупость, слов утешения я слышала уже много.

Поезд пришел в город, дошли до дома, дернули ручку звонка. Дверь открыла пожилая женщина, приветливо встретила и сказала: “Как раз к обеду, входите. Отец Арсений сказал, что приедете”. Что за чушь, откуда он мог знать о нашем приезде? Я еще более озлобилась, а под ногами назойливо путался большой кот, что еще более раздражало. Разделись, вымыли руки, вошли в столовую. Большая комната, длинный стол и стулья вокруг стола и около стен, в ней никого не было. Лена расцеловалась со встречавшей нас женщиной, назвав ее Надеждой Петровной, и куда-то вышла. В столовую стали заходить незнакомые люди, пришла Лена, представив меня вошедшим. Во мне все клокотало от злости, возмущения на Лену и себя. Зачем я здесь? Обедать в чужом доме? Увидеть неизвестного попа, о чем-то поговорить с ним, для чего это надо? Мое огромное горе все равно останется со мной.

Сели за стол, меня посадили рядом с мужчиной примерно моих лет, сказав, что его зовут Георгий.

Вошел священник выше среднего роста, худощавый, с добрым, но усталым лицом. Поздоровался, прочел молитву перед трапезой (обедом), благословил, я не перекрестилась. О чем велся разговор за обедом, забылось, противный кот терся о ноги и раздражал, хотелось отшвырнуть его ногой. Обед кончился, прочли молитву, все стали расходиться, остались в столовой только я и о. Арсений. Встав с кресла и подойдя ко мне, он сказал: “Пойдемте”.

Словно в полусне пошла, он посадил на диван сказал: “Расскажите, зачем приехали к неизвестном попу”. Вот здесь-то меня прорвало, почти с криком, злобой, ненавистью и даже оскорблениями стала говорить. Он молча сидел, я все говорила, вероятно, повторяясь, и все время твердила: “Зачем?” Устала, выговорилась и с удивлением взглянула на священника. Где же слова утешения, успокоения, где же обещанная Леной духовная помощь?

Отец Арсений встал, молча поправил лампадки, зажег несколько свечей и, подойдя ко мне, произнес: “Встаньте на колени”. Я безропотно встала и опустилась на колени. Положив руку мне на голову, он стал читать молитвы, много раз называя мое имя, дочери Анны и мамы Наталии, потом сам опустился на колени и стал читать молитву Пресвятой Богородице [4]: “Царице моя Преблагая, надежда моя Богородице, защитнице сирым и странным, обидимым покровительница, погибающим спасение, всем скорбящим утешение, видишь мою беду, видишь мою скорбь и тоску. Помоги мне немощной, укрепи меня страждущую. Обиды и горести знаешь Ты мои, разреши их, простри руку надо мною, ибо не на кого мне надеяться, только Ты одна защитница у меня и предстательница перед Господом, ибо согрешила я безмерно и грешна перед Тобою и людьми. Будь же, Матерь моя, утешительницей и помощницей и спаси мя, отгони от меня скорбь, тоску и уныние. Помоги, Матерь Господа моего”. И прочел: “Днесь верные людие, духовно торжествуем, прославляюще Заступницу усердную рода христианского и притекающе к пречистому Ее образу взываем сице: О Премилостивая Владычице Богородице, подаждь нам нечаянную радость, обремененным грехми и скорбьми многими, и избави нас от всякого зла, моляще сына Твоего Христа Бога нашего спасти души наша” (тропарь иконе Божией Матери “Нечаянная Радость”).

Ясно, отчетливо были прочитаны слова молитв, теплота и необыкновенная проникновенность голоса о. Арсения первый раз в жизни довели до самой глубины моей души сокровенность, горячее дыхание моления к Пресвятой Богородице, защитнице и покровительнице нас, грешных. “Утром, днем и вечером выберите время, будь то дома, на работе, в дороге, и читайте эти молитвы, и Она, Матерь Божия, обязательно поможет Вам. Ходите чаще в церковь, где есть чудотворная икона “Нечаянной Радости”, читайте акафист. Никаких слов утешения, рассуждений о Вашем горе говорить не нужно, в этих молитвах вмещается вся Ваша земная скорбь, молитесь. Приезжайте ко мне с Леной”, – и, осторожно взяв за плечи, предварительно благословив, повел к двери.

Утром рано исповедовалась и причащалась, на исповеди о. Арсений сказал: “Горе Ваше огромно, ему нет измерения и сравнения, Вы – мать и жена погибших, но ни Вы, ни я не знаем волю Господа. Боль огромна, и я, иерей Арсений, понимаю это, но склоняюсь перед волей Божией. Только Он, да, да, только Ему открыты пути жизни человека. Отцы Церкви говорили, что Господь призывает к Себе человека в лучшие мгновения жизни. Молитесь об ушедших, читайте молитвы Пресвятой Богородице и помните две главнейшие заповеди Господни: “Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки” (Мф. 22, 37–40). Войдя в столовую, посмотрите на лица сидящих. Многие из них несут в себе тяжесть большого горя, но они спокойны, ибо верят в Бога. Вечером за столом Вы сидели рядом с Георгием Алексеевичем, он перенес огромное горе. У него убили дочь и жену, предварительно надругавшись над ними, но посмотрите, как он это переносит, он в глубокой скорби, но весь в молитве”.

Необычная была эта исповедь, так я никогда не исповедовалась. Начинала рассказывать, а он двумя–тремя заданными полувопросами приоткрывал самое затаенное, тщательно скрываемое от всех и даже от самой себя, что ранее старалась никогда не вспоминать, а сейчас говорила священнику. Да и не могла умолчать, видела и понимала, что о. Арсений знает, что лежит на дне моей совести, и если что недоговаривала, то ощущала неполноту раскаяния и возвращалась к упущенному.

Многое, что наслоилось в отношениях с погибшим мужем Николаем и мамой, поняла по-другому, увидела свои ошибки и даже гибель сына и мужа стала воспринимать по-другому. Исповедь у о. Арсения словно сняла завесу, отделявшую мою душу от веры, многое пришлось переосмысливать, духовно переоценивать. Я была безгранично благодарна Лене за то, что она привезла меня к о. Арсению, это еще более укрепило нашу дружбу, появились новые интересы и темы для задушевных разговоров с Юрием и Леной.

Был обед, наступил вечер, собрались к ужину, разговор шел о церковных новостях, здоровье мне неизвестной Наталии Петровны, о методах траволечения. Отец Арсений тоже принимал участие в разговоре, ел очень мало, хотел выпить две чашки какого-то настоя, но доктор, которую называли Люда, отобрала у него вторую чашку, сказав: “Отец Арсений, Вы мой духовный наставник, но сейчас хотели обмануть меня и выпить больше положенного, а я это запрещаю, больше одной чашки при Ваших отеках пить нельзя”. Окружающие заулыбались. Большой кот, что прежде раздражал меня, прыгал ко всем на колени, забрался ко мне и лизнул щеку.

Вдруг отчаянно задребезжал звонок, Надежда Петровна взволнованно бросилась открывать дверь, в передней послышался шум, отрывочные возгласы, дверь в столовую открылась с треском, и в комнату не вошел, а именно ввалился огромный человек, таща в руках две большие сумки, с рюкзаком за плечами и длинным свертком подмышкой. Бросив все на пол, вложил руки для благословения, порывисто шагнул к о. Арсению. “Батюшка! Отец Арсений, благословите”, – и, получив благословение, сгреб о. Арсения в охапку и стал целовать, и мы увидели, как по лицу шумливого гиганта и о. Арсения потекли слезы, радость встречи была взаимной. Потом большой человек подошел к Надежде Петровне (хозяйке дома и духовной дочери о. Арсения), поднял за плечи, повторяя “Петровна! Петровна!”, крепко расцеловал и пошел по кругу, обязательно целуя и что-то говоря каждому, то поднимая кого-нибудь, то просто обнимая. Подошел ко мне, поднял, крепко поцеловал и почему-то сказал: “Хороша Маша, да не наша, не горюй, милая, скоро место себе найдешь”, – посадил на стул и пошел дальше.

Он был настолько огромен, шумлив и до удивительности добродушен, что обижаться на него было невозможно, и все рады были его появлению, хотя потом я поняла, что его знали и любили о. Арсений, доктор Юля и Надежда Петровна, а все остальные видели впервые. “Ну, а теперь примусь за подарки, рыбу в Астраханских лиманах две недели ловил”. Развязав длинный сверток, достал огромного осетра, может быть севрюгу, передавая о. Арсению, сказал: “Отец Арсений, он до копчения вот такой был” – и широко раздвинул руки почти до противоположной стены. “Даниил Матвеевич! Ты руки-то сократи, севрюгой стену пробьешь”, – улыбаясь сказал о. Арсений. “Так я же рыбак, мы, рыбаки, поймали щуку в треть метра, а обязательно кажем в метр, рыбаки только больших рыб ловят”. Сидевшие за столом засмеялись. “Ну, а теперь каждому – подарок, первый, Петровна, тебе, – и достал трехлитровую банку черной икры, – сам ловил, сам солил, пальчики оближешь, да знаю, Петровна, гостям и о. Арсению скормишь”. Обошел всех сидящих и каждому давал огромный кусок осетрины или банку черной или красной икры. Подошел ко мне, внимательно посмотрел и громко сказал: “В первый раз приехала?” – “Да, да”, – ответила я. “Вижу, в горе, большом горе, вот этот сверток в Москве развернешь, банку с черной икрой больной матери отдашь, а вот – дочери”. – Опять поднял меня со стула и трижды расцеловал. “Не грусти, милая, Господь милостив, молись Ему”.

Никто со мной так не обращался, но обижаться на Даниила Матвеевича было невозможно, слишком был непосредствен. Но откуда он мог знать о моем горе, маме и дочери? Мне показалось, что о. Арсений был этим также удивлен. Надежда Петровна накормила Даниила Матвеевича, вечерний чай закончился, недолго велись общие разговоры, договаривались, когда кто уедет, о встречах в Москве.

Все устали, было уже поздно, и Надежда Петровна начала распределять, кто где ляжет спать. Отец Арсений сказал: “Даниил будет спать в моей комнате, пойди и возьми матрац”. Кто-то из врачей, лечивших о. Арсения, произнес: “Прошу вас обоих, не проговорите всю ночь, ведь каждый из вас устал и болен”. Даниил Матвеевич засмеялся и сказал: “Дорогая моя, мне врачи отвели еще не один месяц жизни, а о. Арсений на много лет меня переживет”, – и обнял эту женщину. Было видно, что Даниил Матвеевич доволен, что будет спать в одной комнате с батюшкой.

Мы разошлись, ночь я спала с Леной и тремя женщинами на сенных матрацах. Встали рано, прочли молитвы, настроение было хорошее, отстояли в комнате батюшки литургию, причастились. Отец Арсений почему-то попросил Лену и меня остаться еще на один день. Лена и я днем прошлись по музеям города и вечером вновь собрались в столовой. Кончился ужин, шли общие, вероятно, для каждого интересные разговоры. Отец Арсений сидя в кресле молча перебирал четки, мощный голос Даниила Матвеевича гудел словно гром, я в этой атмосфере чувствовала себя удивительно уютно и хорошо.

Уже не помню, но кто-то из присутствующих обратился к Даниилу Матвеевичу с просьбой рассказать о своей жизни и встрече с о. Арсением. Какое-то время Даниил Матвеевич отнекивался и, видимо, был недоволен просьбой, но, помолчав и собравшись с мыслями, начал говорить.

“Все рассказанное и есть мой путь к Богу. По профессии геолог, доктор наук, лауреат государственных премий за открытие ценных месторождений, изъездил всю Сибирь и Дальний Восток. Успешно работал в геологических партиях, сотрудники были хорошие, дружные, а в нашей работе это главное. Шел 1951 г., направили в нашу геопартию нового партийного организатора. Так себе мужичонка, не видный, лицом неприятный, заносчивый, грубый, в геологии не разбирается, но мнения о себе огромного, а свое значение в нашей геопартии ставил выше главного геолога района. Нас считал человеческим материалом, который он должен воспитывать, перевоспитывать и тому подобное. Кое-кто из нас возмутился: безграмотный человек учит. Высказались, в том числе и я. В начале рассказа упомянул о своих званиях лишь для того, чтобы вы поняли, в геологии понимаю, написал ряд крупных работ. Ну и высказался: “Ты безграмотная бездарность, ничего в нашей работе не понимаешь, а указания даешь мне, доктору наук, лауреату”. Первого взяли Серегина, потом еще троих, меня арестовали в Якутии и привезли в Москву, на Лубянку.

О допросах, избиениях, пытках рассказывать не буду. Скажу, что на всех допросах был в наручниках, боялись следователи моих рук и моей силы. Три конвейерных допроса прошел, каждый по трое суток, шесть следователей допрашивали непрерывно. В карцерах разного типа много дней провел, но признания не подписал. Говорили – диверсант, шпион, продавал оптом и в розницу иностранным разведкам данные о разведанных месторождениях. Приговорили к смертной казни, расстрелу, лишили всех наград и званий, но потом направили умирать в лагерь особо строгого режима. Приговор о расстреле отменен не был, это означало, что при “чистке” лагеря я мог быть в любой момент расстрелян. То же было и с о. Арсением.

Воспитание получил в верующей семье, мать моя Арина (Ирина) Леонидовна верила глубоко и была большая молитвенница. В меня вложила веру в Бога. Но я размотал ее в своих странствованиях по Сибири и Дальнему Востоку, хотя малая вера жила во мне. Сидя в тюрьме, почти все молитвы вспомнил, а когда пытали, стисну зубы и “Отче наш” беспрерывно читаю. Что было странно и злило на Лубянке следователей – ни карцеры, ни пытки не меняли моего внешнего облика, все такой же здоровый, огромный, сильный.

Попал в “особый”. Помню, пригнали этапом, мороз, мокрые, усталые вошли в барак. Уголовники бросились отбирать у пришедших вещи, что только можно. Молча отдают. Сунулись ко мне, говорю: “Не тронь!” – куда там, лезут. Ну, я троих изуродовал, кому зубы выбил, кому руку повредил. Пошли на меня с “заточками” (самодельные ножи, сделанные из напильников, ободов и прочего), но побил их всех. Уважением стал пользоваться, больше никто не лез, но дважды пытались убить топором на работах. Я на страже был, и кое-кто из них на всю жизнь инвалидом стал. Доноса на меня не было, лагерь особый, шпану в нем не держали, а у воров крупных свои законы о доносах и “чести”. Хотя иногда и доносят, но “свои” за это убить могут.

Назначили меня на лесоповал в бригаду: лесоповальщики, обрубщики веток, хлыстовщики, погрузчики и другие. Меня бригадир поставил с о. Арсением валить (спиливать) деревья. Слово за слово, подружились с ним. Узнал, что священник, монах, интересные разговоры вели, и начал я о Боге задумываться, в душе у меня жила вера в Него, вложенная матерью.

Зимой, в декабре, бригада валила лес. От лагпункта до леса надо было пройти три километра по сугробам; дойдешь, измучаешься, мокрый от пота, хотя и мороз 20 градусов, охрана за тобой плетется злая-презлая. Для них костер разведешь и начинаешь лес валить. Дело это тонкое, ювелирное; в руках топор и двуручная пила, бензопил тогда у нас не было. Лес мачтовый, стройный, высокий, кора ствола красивая, бывало, пилишь – и самому жалко, живое оно.

Три, четыре сосны свалили, стали валить пятую. Подпилили, подрубили все как надо, определили, куда упадет, крикнули, чтобы отошли. Последний подпил и подруб сделали и ждем, когда упадет. Подул ветер, дерево стало падать не туда, куда рассчитывали, а на нас. Бросился в сторону и зацепился за старый пень, упал; вижу – придавит меня, а о. Арсений стоит, не бежит. Кричу: “Беги!” Мне-то уже конец. Знаете, как срубленное дерево падает? Сперва раздается треск хлыста (ствола), отрывающегося от остающегося пня, и в звуке этом слышатся отголоски плача. Потом, наклонившись, задевая ветки стоящих деревьев, ствол зловеще скрипит и, падая на землю, издает глубокий вздох, смешивающийся с треском ломающихся ветвей, переходящий в протяжный стон, – и затем комель (конец спила) прижимается к земле, раздавливая все, что попадает под него. Понял, погибаю. Комель сосны взвился над моей головой. Отец Арсений, перекрестившись, толкнул его руками в сторону. Ветки сосны еще ломались от падения, но комель лежал в двух метрах от меня. Я встал верующим человеком, увидевшим чудо, настоящее чудо [5]. Увидел Бога и без оглядки пошел за о. Арсением. И вспомнил до мельчайших подробностей то, чему учила мать. Так я обрел Бога.

Чудо было настолько явным, что все, находившиеся около падения дерева, удивлялись, как мог человек оттолкнуть дерево весом в несколько тонн. Кто-то из зеков, помню, перекрестился.

Вспоминаю другой случай (хотя с человеком не бывает случайностей, все определяется волей Божией). Заключенные-уголовники отбирали у “врагов народа” пайку – миску с баландой и кашу. Один или два раза при раздаче пищи я видел, что у о. Арсения отобрали пайку и обед. Решил отучить уголовников-зеков и стал следить за о. Арсением, когда он подойдет к раздаче. Подошел уголовник Холодов – жестокий и подлый человек, за ним стоял о. Арсений. Получив свою порцию, Холодов не отходил и ждал, когда обед получит о. Арсений. Схватил его миску, пайку и хотел переложить к себе. Здесь-то я и решил схватить уголовника – и остолбенел. Отец Арсений спокойно отстранил его руку и, смотря в глаза Холодову, сказал: “Оставьте, идите с Богом, не делайте этого больше”. Жестокий, наглый Холодов, никого не боявшийся в нашем бараке, сжался и смущенно ушел. Моя помощь была не нужна. Я понял, о. Арсений не беззащитен, с ним Бог, и Он охраняет и защищает его”.

Даниил Матвеевич закончил воспоминания. Я смотрела на него, и мне чудилось, что у этого большого, живого по натуре, подвижного человека лицо все время менялось. То оно становилось улыбающимся, радостным, оживленным, то, когда он замолкал и на него никто не смотрел, появлялось облако грусти и глубокого страдания, которое исчезало только тогда, когда с ним начинали разговаривать. Видимо, глубокое горе и боль жили в его душе.

С особой любовью и тревогой смотрел на Даниила Матвеевича о. Арсений, видимо, что-то беспокоило батюшку, чувствовалась глубокая забота и желание помочь ему.

Когда писались эти воспоминания, Даниил Матвеевич уже умер, предсказав месяц и день своей смерти – 12 сентября 1966 г., это был день святого Даниила Московского, в честь которого он был крещен.

Он был веселым, добрым, жизнерадостным человеком, жившим не для себя, а для других людей, отдававшим все и всем: заработанные научным трудом деньги, силы, доброту своего сердца, готовый вовремя теплым словом поддержать скорбевшего, ободрить, вселить уверенность и надежду на лучшее.

Встреча с Даниилом Матвеевичем показалась мне вначале мимолетной, но Господь и будущий духовный наставник о. Арсений решили по-другому.

После долгой беседы, исповеди, литургии и причастия я осознала, что жизнь под руководством батюшки пойдет по совершенно новому пути. Вечером о. Арсений позвал меня одну в свою комнату и сказал: “Мария Адриановна, обращаюсь к Вам с просьбой. Знаю Ваше горе, но Вы видели Даниила Матвеевича, он смертельно болен, у него рак печени, проживет он не больше 18 месяцев. Возьмитесь заботиться и ухаживать за ним до самого смертного часа. Вижу – удивлены. У Вас больная мать и еще есть дочь, и видите Вы меня, иеромонаха Арсения, и Даниила Матвеевича впервые, и внезапно – такая просьба. Поверьте мне, Господь во всем поможет, и безмерное горе Ваше растворится в добре. Даниил Матвеевич человек не от мира сего, он даст радость и мир Вашей семье”.

Я задумалась. Просьба была необычной, непосильной, и я совершенно не знала Даниила Матвеевича, да и как к этому отнесутся мама и дочь Аня? И в какой форме будет выражаться мой уход? “Но...” – начала я говорить. – Повторив мое “но”, о. Арсений сказал: “Дней через десять Даниил Матвеевич зайдет к Вам с моей посылкой, это положит начало знакомству Вашей семьи с ним”. Сказал так, словно вопрос был уже решен, но добавил: “Попрошу Лену, Юрия и Георгия Алексеевича посильно помогать Вам, кстати Георгий Алексеевич по профессии – прекрасный хирург”.

Действительно, дней через десять пришел Даниил Матвеевич и передал мне от о. Арсения большую Богородичную просфору, таких просфор я раньше не видела. С этого времени Даниил Матвеевич стал заходить к нам. Мама, с трудом ходившая по комнате, и дочь Аня приветливо встречали его. Надо сказать, что мама, человек чрезвычайно умный, интеллигентка в пятом поколении, и, что греха таить, гордившаяся этим, не со всяким человеком вступала в контакт, особенно при ее властном характере. Но с Даниилов Матвеевичем она разговаривала оживленно часами, и если он не приходил, я видела, явно ждала его. Работала мама ранее в одном институте по исследованию радия. Работу любила, была доктором физико-математических наук и сейчас тяжело переживала свою инвалидность. Частым и желанным гостем стал в нашем доме Даниил Матвеевич, к сожалению, имевший привычку обязательно приносить дорогие подарки. Приносил цветы, зная, что люблю их, или вдруг появлялся с огромным тортом мороженого. Я возмущалась и кричала: “Зачем?” Анька нахально ела, мама улыбалась и молчала. Несколько раз Даниил Матвеевич приходил с Георгием Алексеевичем, тот осмотрел маму и сказал, что положит ее в госпиталь им. Бурденко: там сделают какую-то операцию, и она сможет намного лучше ходить. Георгий Алексеевич работал в госпитале Бурденко хирургом.

Даниил Матвеевич стал заметно сдавать. Боли в области печени усилились, он сильно похудел, быстро уставал. Положили в госпиталь, пролежал два месяца, постоянно навещали Аня, Лена, Юля, Ольга, Ирина, конечно, я, да и многие другие. Вышел посвежевшим, прибавил в весе, но было видно, что болен тяжело. Помню, пришли ко мне Лена, муж ее Юрий, Георгий Алексеевич, Ирина, Светлана, Юля и Даниил Матвеевич. Праздничного дня не было, и я была поражена такому наплыву гостей, хотя и рада. Все были духовные дети о. Арсения. Удивило, что каждый принес какой-нибудь подарок. Даниил Матвеевич притащил огромный торт из мороженого, кто-то бутылку шампанского. Все это показалось мне странным (потом узнала, что это был сговор и одновременно психологическая атака на меня). Даниил Матвеевич встал и сказал: “Маша! – он всегда звал меня так, – мне осталось жить не более шести-семи месяцев, у меня трехкомнатная квартира, в ней собран редкий минералогический музей. Я умру, и все это пропадет, хочу, чтобы все это досталось Вашей дочери Анне. Все сидящие здесь и Ваша мама знают об этом, Вам надо пойти со мной в ЗАГС и зарегистрироваться, а потом прописаться. Это только формальность, о. Арсений переговорит с Вами, он просит с Леной, Юрием, Георгием Алексеевичем и мной приехать к нему в ближайшую субботу или воскресенье”. Я взорвалась, наговорила много всякого, наотрез отказалась. Гости не особенно огорчились, почему-то улыбались и так же спокойно пили и ели. Обозлилась на Даниила Матвеевича. Человек болен, придумывает глупости, устраивает какое-то праздничное сборище. Квартира мне совершенно не нужна с ее минералогическим музеем. У меня своя трехкомнатная и, кроме того, я не пешка, которую можно переставлять по чьему-то желанию.

Высказалась, но удивила меня мама, сказавшая: “Мария! Ты не права и обижаешь Даниила Матвеевича”. От мамы таких слов не ожидала, слишком щепетильным и умным она была человеком.

Не буду вдаваться в подробности, поехали к о. Арсению, разговор был долгим и трудным, но по благословению батюшки через полтора месяца зарегистрировались, и я прописалась “женой”. Господи! Как же все это оказалось промыслительно с квартирой и необходимо для меня и дочери Анны впоследствии!

Через два месяца Даниил Матвеевич слег, боли были невыносимые. Переносил он их мужественно, днем приходили из поликлиники и делали укол, вечером приходил Георгий Алексеевич, а ночью укол делала моя мама, особо внимательно относясь к Даниилу Матвеевичу.

Лежал и умер Даниил Матвеевич у нас в комнате, где ранее жила Аня. Несколько раз из Калуги приезжал о. Алексей и исповедовал его, за два дня до смерти привезли о. Арсения, и он исповедовал и причастил Даниила Матвеевича.

Смерть Даниила Матвеевича потрясла меня не меньше, чем смерть сына и мужа, хотя я знала, что он должен был умереть. Поражало меня, маму и всех окружавших его отношение к своему “умиранию”, поражала беспрестанная молитва, безропотность и покорность. Ни одной жалобы, упрека, раздражения на окружающих. Поведение Даниила Матвеевича сильно повлияло на поведение моей мамы, ранее постоянно жаловавшейся на свою инвалидность, бесперспективность жизни. Теперь она переносила все без жалоб.

Ухаживали за Даниилом Матвеевичем Лена, ее муж Юрий, Георгий Алексеевич и сестры общины, дежурившие даже ночами. Поразила меня моя дочь Аня, все свободное время проводившая около больного, а ей было только одиннадцать лет и характера она была порывистого, по натуре неусидчива. Встреча, знакомство и дружба с Даниилом Матвеевичем внесли в нашу семью взаимную любовь и понимание друг друга, чего раньше не было.

Этот высокий, мощный, огромный человек, проникнутый верой, редкой добротой и чуткостью, поражал необыкновенным свойством, а может быть и даром, пугавшим меня. Бывало, молча сидя за столом с пришедшими к нам гостями, не принимая участия в разговоре, неожиданно мог сказать кому-то из присутствующих: “Вы хотите завтра пойти с дочерью (и называл, куда) – не ходите, пойдите в четверг”. Его спрашивали: откуда вы знаете? Он не отвечал, но все сказанное сбывалось. Таких примеров было много, и мы стали верить его словам. Некоторые поступки его были часто необъяснимы.

В одну из своих встреч с о. Арсением я рассказала ему об этом. Он ответил: “Замечал, еще будучи с ним в лагере. Это дар Божий, дающийся человеку большой веры. Вы, Мария Адриановна, конечно, слышали, что есть большие святые земли Русской, которых в народе называли юродивыми. Их святость велика, вера в Господа беспредельна, “судьбу рекут” и чудеса совершают, а ведут себя на людях странно и непонятно, по-современному у них есть “отклонение от нормы”, у одних больше, у других меньше. Вы часто соприкасаетесь с Даниилом Матвеевичем, разве не замечали особенностей его поведения, подхода к людям? Доброта, которая сообщается им, всегда исходит из познания души человека, понимания, что человеку необходимо в данный момент. Например, в день рождения все несут новорожденному цветы и конфеты, совершенно не нужные ему, а Даниил Матвеевич подарит именно то, что жизненно необходимо человеку, и скажет слова, которые согреют душу, и нужны они. Помните первую вашу встречу, он сказал: “Хороша Маша, да не наша...” Видел Вас в первый раз, но сказал, словно знал давно. В лагере, в жизни, на работе многим представлялся, вероятно, наивным и инфантильным, и в то же время – крупнейший специалист в области геологии, все сочеталось и сочетается в одном человеке.

Не удивляйтесь, скажу Вам – он современный юродивый, с такой же преданной Богу душой, как у юродивых XV–XVI вв., но его поведение среди современных людей соответствует времени. Каждому веку соответствует юродивость своего времени. Если бы сегодня появился юродивый с образом поведения Василия Блаженного, он не был бы понят и его наверняка положили бы в лечебницу. Не удивляйтесь моим словам, Господь посылает Вам счастье общаться с таким человеком. Всегда он был человеком глубочайшей веры, и его слова, что он растерял ее в экспедициях, – одни только разговоры. Где бы он ни был, он защищал слабых, убогих, больных, зарабатывал очень много и все всегда раздавал. Молится беспрестанно, читает Иисусову молитву, но скрывает это. Однажды здесь у меня он встретился с иеромонахом Серафимом. Увидев его, о. Серафим сказал мне: “Это человек Божий, высокого духа, думаю – принял давно тайное монашество”. А о. Серафим провидец. Что целует всех, не удивляйтесь, тоже от юродивости, но мысли людей читает и часто видит, что произойдет с человеком. Может внезапно сказать ему об этом, потом стесняется, что сказал, но говорит по произволению Господа.

Мария Адриановна! Он вошел в Вашу семью, и разве Вы не ощущаете, как все переменилось. Ваша мама и дочь стали другими людьми, мир и спокойствие пришли в дом. Куда бы ни пришел Даниил Матвеевич, приходит радость и благодать Божия. Жить ему осталось немного, боли переносит страшнейшие, но молчит, стараясь этого не показывать. Меня, иеромонаха Арсения, поражает тайность его жизни и сокровенность совершаемых им добрых дел. А их множество. И все это сочетается в одном человеке: огромный ученый, молитвенник, совершитель множества добрых дел, одним появлением своим приносящий людям радость и свет, и знающий час и день своей смерти, идущий к ней с постоянной молитвой к Господу о прощении. Он сейчас живет у Вас, и Вы не один раз видели его молящимся перед иконой Смоленской Божией Матери, это любимая им икона; И сразу Вас охватывало желание молиться, такова сила его молитв к Богу”. “Да, – ответила я, – когда Даниил Матвеевич молится, то и маму, и дочь, и меня сразу охватывает непреодолимое желание присоединившись к нему, молиться”. – “Я рад, что Господь привел Вас встретиться с ним”, – и благословил меня. Я глубоко благодарна была о. Арсению, что он поручил мне заботиться о Данииле Матвеевиче.

Вернусь к своему первому приезду с Леной к о. Арсению, полностью изменившему мое отношение к жизни. Вечером (в первый приезд) батюшка минут тридцать говорил с нами о молитве, ее значении в жизни человека, приводил высказывания святых отцов Церкви, подчеркивал неразрывную связь молитвы к Вседержителю и любви к ближнему своему. Я уезжала из Ростова другим человеком, не стало озлобленности, раздражительности, роптания на Бога, пришло спокойствие. Горе осталось, но оно сгладилось. Приехав в Москву, все силы отдала воспитанию дочери и уходу за мамой, стараясь под руководством о. Арсения исполнять две основные заповеди Господни, о любви к Богу и людям. Как только было возможно, ездила с Леной, Юрием и Даниилом Матвеевичем в Ростов, в Москве часто ходила в церковь вместе с Аней, а иногда с Георгием Алексеевичем и Даниилом Матвеевичем, дома молились мама, Аня и я. По завету батюшки, как могла, опекала Даниила Матвеевича, благо жил он от нас в пяти минутах ходьбы. Приходил к нам почти через день, потом переехал к нам.

Через полгода после смерти Даниила Матвеевича Георгий Алексеевич попросил меня стать его женой. Поехали в Ростов, о. Арсений благословил, и вскоре мы обвенчались и зарегистрировались. Мама и Аня не возражали. Мне было к этому времени 32 года.

Потом стало понятно, что молитва “Царице моя преблагая, надежда моя Богородице...” была любимой у о. Арсения, и многим, пришедшим в горе, читал он ее.

Мария Тропарева (1964–1975 гг.).

Воспоминания Даниила Матвеевича о лагере
и о спасении его о. Арсением были записаны в 1965 г.
доктором Ириной Николаевной.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Беседа

28 июля 1965 г.

Это моя третья запись беседы-разговора о. Арсения; я записывала то, что слышала, когда приезжала. Существует довольно много других записей, сделанных теми, кто приезжал в другие дни.

Свои беседы, разговоры со своими духовными детьми о. Арсений всегда вел с точки зрения учения Церкви, ее канонов и установившихся преданий. Очень не любил говорить о последователях мистических учений: теософах, антропософах, йогах, индийских учителях-гуру, Блаватской, спиритах и тому подобных последователях псевдорелигий.

Однажды мне пришлось присутствовать в одном доме в Москве, куда он приехал к своей больной духовной дочери Анне Федоровне. Приходило, конечно, много духовных детей, с каждым надо было поговорить, посоветовать, поэтому и прожил он шесть дней. Один вечер был полностью испорчен. К больной родственнице зашел ее племянник, человек уже в летах, представительный, заведующий какой-то кафедрой в МГУ. Поздоровавшись с о. Арсением и узнав, что он священник, обрадовался и, называя о. Арсения “батюшкой”, сказал, что уже давно хотел поговорить в домашней обстановке со священником. Мы все (нас было шесть человек, кроме больной) с интересом смотрели на пришедшего, но не предполагали, о чем пойдет разговор.

“Слушаю вас”, – произнес о. Арсений. И произошло что-то необычное. Племянник заговорил, и, словно из рога изобилия, пошли вопросы: “Блаватская, масоны, йоги, учение Рериха, антропософы, спириты, теософы, учителя-гуру” и так далее. Мы сидели, а он все говорил и говорил не переставая, противопоставляя мистические учения христианству, православию; остановить его, вставить слово было невозможно. “Вы священник и должны разбираться в этих вопросах”, – закончил он разговор. Но как только о. Арсений хотел ответить, племянник снова заговорил. Его тетка Анна Федоровна, чувствуя создавшуюся неловкость, сказала: “Кирюша! Дай ответить о. Арсению”. – “Да я еще и половины не сказал”, – ответил Кирюша и продолжил, – “Отец Арсений! Вам, вероятно, приходилось знакомиться с этой сейчас важной в человеческой жизни мистикой, охватившей все страны мира?” – “Приходилось”, – сказал о. Арсений и стал отвечать племяннику, но он не только отвечал, но и задавал вопросы, на которые Кирюша не мог ничего толком ответить, явно показывая, что в мистических учениях абсолютно не разбирается. Он знал только их названия, а когда перешел на критику православия, обнаружил полную несостоятельность, запутался, да так запутался, что вызвал у всех сидящих смех. Доктор физико-математических наук Ангелина Николаевна, духовная дочь о. Арсения, человек резкий и раздраженный тем, что пропадает вечер, которого каждый из нас ждал с нетерпением, сказала: “Кирилл Михайлович! И ежу понятно, что в этих вопросах Вы совершенно не разбираетесь, так для чего разговор затеяли с о. Арсением? Да каждая из здесь сидящих знает больше вас! Что такое антропософия, учение Блаватской, теософия, я сама Вам за о. Арсения отвечу”. И в течение пятнадцати минут она рассказывала об этом Кириллу Михайловичу, закончив: “Все эти учения придуманы темными силами для отвлечения людей от христианства. Человек вы русский, профессор МГУ, тетушка ваша глубоко верующая, так вам православное вероисповедание знать надо обязательно. Знаю, что дед Ваш был священник. Стыдно мне за Вас!” Племянник обиделся и, попрощавшись, быстро ушел. Анна Федоровна, его больная тетка, сказала: “Спасибо тебе, Ангелина, что поставила его на место!” Отец Арсений, чуть-чуть улыбнувшись, произнес: “Немного резко Вы его осадили, Ангелина Николаевна”. Было уже поздно, всем надо было уходить, вечер полностью пропал.

Вспомнила об этом разговоре потому, что 28 июля, когда мы собрались в столовой и ждали интересной беседы о. Арсения или воспоминаний кого-либо из присутствующих, создалась обстановка, подобная той, которая была в Москве при профессоре Кирилле Михайловиче.

Незнакомая многим женщина, приехавшая из Костромы с Ольгой Петровной, старинной духовной дочерью о. Арсения, задала вопрос о снах и связанных с ними предсказаниях, откровениях и даже беседах с умершими. Вопрос задала совершенно серьезно, видимо ожидая, что ее сны и видения в “тонком сне” действительно вещие и рассказав их, она получит от священника одобрение и разъяснение. Женщину звали Валерия Валентиновна. Начав разговор, она сказала, что три года назад умерла ее мать, с которой у нее была необычайная духовная дружба; они почти не расставались, даже уход на работу доставлял той и другой страдания. Все делали вместе, и после смерти матери она постоянно видит ее, говорит с ней, советуется и почти реально физически ощущает ее присутствие.

Отец Арсений задумчиво посмотрел на Валерию Валентиновну, перекрестился и произнес: “Я не толкователь снов, очень осторожно отношусь к рассказам о снах вообще, и в особенности к снам, которые называют вещими. Сны, в которых являются умершие, говорят и дают советы живущим, – опасны в духовном отношении, навеяны больной психикой или темными силами. Особенно считаю вредными разговоры, связанные с кажущимися откровениями, предсказаниями или навязчивыми явлениями умерших.

Толкованием снов занимались еще во времена фараонов, была специальная школа толкователей, возглавляемая жрецами; в Древней Греции и Риме при храмах всегда находились жрецы или жрицы – толкователи снов. В средние века, а также в XVIII и XIX вв. толкование снов было очень распространено, в России уже начиная с XVII в. издавались “сонники” и были гадалки, толкующие сны.

Все толкования были не что иное, как мистификация, грубый обман, основанный на том, что проверить правильность толкования было невозможно. Если толкование не сходилось с предсказываемым событием, то толкователь говорил: “Ты совершил проступок (в промежутке между толкованием и предсказанным событием), и боги разгневались на тебя и изменили свое решение”. В XVIII и XIX вв. представители ряда мистических учений, в частности спириты, пытались подвести даже “научную” основу под толкование снов. Издававшиеся за границей и в России “сонники” были нелепы, глупы и походили на сборники неудачных анекдотов, например: видеть курицу во сне – к дороге, собаку – к несчастью, умершую мать – к смерти. Еще до 1917 г. я раз или два держал в руках подобные книги и ничего, кроме омерзения, не испытывал к этой ерунде. Ваши сны объяснить не берусь, считаю что Вы должны глубоко и усердно молиться Господу, Пресвятой Богородице и святой, именем которой названа ваша мама. Скажите мне ее имя, буду молиться о ней”. Валерия Валентиновна назвала: “Галина – в честь мученицы Галины, память 29 апреля”. – “Чаще ходите в церковь, заказывайте панихиды, подавайте поминальные записки. И сами молитесь об упокоении усопшей рабы Божией Галины, и сны оставят вас. Ни на одно мгновение не думайте, что Господь из загробного мира присылает душу умершей матери для разговоров во сне и встреч с Вами. Не Господь посылает ее, а ваша скорбь, постоянные мысли о матери, нервное ваше состояние являются причиной снов, а может быть, силы зла стараются смутить, сбить с пути ко Господу. Молитесь, молитесь, и я, иерей, также буду поминать усопшую Галину”.

Я смотрела на лицо Валерии Валентиновны и видела, что ответ о. Арсения не понравился и не удовлетворил ее: она твердо верила, что мать приходит к ней во сне по произволению Бога. “Отец Арсений, а настоятель храма у нас в Костроме о. Николай по-другому объяснил явления моей мамы. Он сказал, что это милость Божия, что мать приходит ко мне, а Вы сказали, что на это влияют силы зла, как же мне понять? Ведь это моя мать, я любила и люблю маму и не могу даже помыслить и каком-то зле, направляющем ее ко мне, да и другим не позволю так говорить. Все, что связано с памятью моей мамы, для меня священно, я обижена и удивлена Вашими высказываниями”.

Надежда Петровна спросила Валерию Валентиновну: “Если настоятель храма в Костроме ответил Вам, зачем спрашиваете отца Арсения?” В комнате воцарилось молчание, о. Арсений вздохнул тяжело и, будто Валерия Валентиновна ничего не сказала, начал говорить о видениях во сне, упомянутых в Священном Писании, в житиях святых, в преданиях об обретении чудотворных икон и святых угодниках, и подчеркивал, что видения во сне бывают в основном благочестивым людям или, как в явлении Божией Матери нечестивому человеку, – для вразумления (чудо об иконе “Нечаянной Радости”). Все было напрасно, Валерия Валентиновна продолжала настаивать и спорить.

Отец Арсений встал и ушел, а мы, сидящие за столом, еще долго слушали рассказы Валерии Валентиновны о ее снах, и в заключение она сказала: “Странный ваш батюшка, очевидного не видит”. Весь вечер прошел в разговорах о снах, она приводила ссылки на иностранных авторов. Мы устали, вечер, которого ждали, пропал.

Под конец вечера вновь вышел о. Арсений и сказал: “Вы недовольны и обижены, но я священник и о ваших снах по-другому не могу мыслить. Молитесь Господу Богу, Пресвятой Богородице, святой мученице Галине, и сны с явлением матери пройдут. Молитесь”.

Не могу сказать, убедили ли слова батюшки Валерию Валентиновну, но примерно года через два увидела ее сидящей за столом и не вспоминающей о снах.

Записала Ксения Галицкая.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Кросворд

1966 г.

После долгих просьб и уговоров Наталия Владимировна согласилась привести меня к о. Арсению, к которому сама пришла только в 1965 г. и о котором восторженно рассказывала, как о благостном старце, ведущем людей по духовному пути.

Дома, в семье происходили крупные неприятности: от дочери уходил муж, возникла проблема с разменом квартиры, с детьми (а их было двое) и всем тем, что встречается при разводах. Мне жизнь была испорчена – жизнь не в жизнь. Зятя я ненавидела, стараясь это даже подчеркнуть.

Видимо, Наталия предварительно получила согласие на мой приезд. Ехала радостная: увижу благочестивого старца, и он сразу разрешит наши проблемы, скажет, что делать, выразив этим волю Господню. Приехали поздно вечером, спали на полу на матрацах, встали в шесть утра, умылись и сразу пошли на литургию в комнату о. Арсения. После литургии нас позвали завтракать в столовую, где собралось человек шесть. Завтрак был простой: гречневая каша, рыба и чай с медом.

Перед о. Арсением поставили графин с вином темного цвета. Стали завтракать, о. Арсений налил себе стакан вина, запивая им кашу. Стакан опустел, и он протянул руку к графину, но одна из сидевших за столом женщин взяла графин, сказав: “Батюшка, не надо больше пить, и так уже много выпили”.

“Хорош старец, – мелькнула мысль, – выпил стакан, за вторым потянулся, его даже духовные дети останавливают, а я-то, дура, думала – старец”. Кончился завтрак, о. Арсений ушел отдыхать, женщины пошли на кухню мыть посуду и готовить обед, а я и трое мужчин остались в столовой. Пока о. Арсений отдыхал или, возможно, беседовал с одним из приехавших, мужчины достали журнал с кроссвордом и начали разгадывать слова. Играли минут 15–20, но разгадать все слова не смогли. Из комнаты вышел о. Арсений, увидел играющих и сказал: “Не получается? Давайте помогу”. Взял журнал и удачно разгадал несколько слов, но потом, положив журнал, произнес: “Пошли вопросы о спорте, надо назвать фамилию футболиста, в этом я не разбираюсь”.

И вторично возникла мысль: “Какой это старец? Пьет вино, занимается пустым делом, разгадывает кроссворды. Зачем приехала?”

За обедом по-прежнему около него стоял графин с вином, он наполнил им стакан и пил маленькими глотками. Вдруг батюшка подвинул ко мне графин, сказав: “Вы на него так смотрите, наверное, хотите пить?” Начала отнекиваться, но соседка по столу налила мне полстакана. Боясь поперхнуться, сделала глоток и поняла, что в стакане – черничный сок. Мне стало стыдно за свои мысли, и я присмирела на своем стуле.

После обеда о. Арсений пригласил меня к себе в комнату. Волнуясь, стала рассказывать о домашних бедах, даже плакала, обрисовала поведение и характер зятя. Говорила долго и сбивчиво, особенно выделяя, что вся семья держится на мне. Батюшка довольно долго задумчиво смотрел на меня, я молчала. Потом встал, подошел к иконам, прочел какие-то молитвы (я узнала потом, какие), перекрестился и сказал: “Анастасия Марковна, смотрю на Вас и вижу, что основная вина в сложившихся отношениях в семье лежит только на Вас. Выслушайте спокойно, постаравшись понять сказанное мною, не возмущайтесь – тем более, что говорите со священником, пьющим вино и разгадывающим пустые кроссворды. Выслушайте внимательно. Ваш зять Леонид – не только не плохой человек, а по-настоящему хороший, отзывчивый, любит свою жену Светлану и детей. Зарабатывает меньше, чем жена, но старается, чем может, помогать по дому, что еще можно требовать от него?

Вы постоянно говорите, прямо и иносказательно, что он зарабатывает меньше жены, стараетесь восстановить дочь против мужа, говорите детям, что он – плохой отец и каждый день напоминаете о своей доминирующей роли в семье, уходе за внуками и об “огромной работе”, совершаемой вами. Подумайте, кто может это вынести? Хотите мира, благополучия в семье – изменитесь сами, и все придет на круги своя. Приедете завтра домой и, войдя в него, станьте другим человеком, новой, доброй, настоящей христианкой. Вы – человек верующий, ходите в церковь, о чем же Вы просите Бога? Об уходе зятя? Об увеличении его заработка? О ненависти к нему? Станьте доброй, отзывчивой, незлопамятной, поступитесь своим самолюбием и себялюбием, и семья станет дружной и крепкой. Покажите дочери, зятю Леониду и внукам, что такое настоящий христианин, и приведете их к Церкви, к Богу.

Не Вы одна, приходя ко мне, думаете, что молитва священника сразу поможет в любом горе и беде. Да, молитва поможет, но только тогда, когда человек сам будет стремиться к Богу, понимать совершенные им плохие дела, стараться исправить их и приносить покаяние. Если священник видит, что пришедший к нему человек поступает греховно, не по-христиански, он должен молиться об исправлении его, а не о помощи в дурных делах, которые он совершает или хочет совершить. Давайте вместе помолимся, чтобы Господь и Пресвятая Богородица помогли Вам перемениться, стать настоящим верующим человеком. Просите Господа о помощи”. Я опустилась на колени, а о. Арсений начал громко и ясно молиться. Многие слова и фразы молитв я не понимала тогда, но примерно через год, бывая на воскресных службах в церкви, стала их понимать.

Разговор с о. Арсением потряс и поразил меня, о многом я не говорила ему, а он откуда-то знал, знал даже о моих мыслях о вине и кроссворде. Вначале не со всем сказанным о. Арсением я соглашалась, оставался протест, но постепенно, подвергая анализу совершаемые мною поступки, согласилась. В изменении отношений с зятем Леонидом очень мешало мое самолюбие: как это я смирюсь, уступлю? Но постепенно, преодолевая себя, перестала настраивать дочь против мужа и никогда больше не говорила детям плохо об отце. Примерно через полгода отношения в семье наладились, а через год семья была на удивление крепкой и спаянной. С Леонидом я просто подружилась и с удивлением увидела, что он действительно хороший человек, муж и отец.

Постепенно стала водить внучку и внука в церковь, к церкви пришел Леонид, дочь Светлана не пришла к церкви, осталась поверхностно верующей.

Не просто мне было изменять свои взгляды, подход к дочери и Леониду, ох, как непросто, не раз плакала, уткнувшись лицом в подушку. Несколько раз (четыре-пять) приезжала с Наталией Владимировной к о. Арсению, получала от него очередной духовный совет, помогавший мне жить и находить правильный путь во взаимоотношениях в семье и в жизни.

В том, что Наталия Владимировна привезла меня к о. Арсению, вижу великую милость Господню.

По просьбе Наталии Владимировны
написала воспоминания Анастасия Щербакова, 1966 г.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г. ).

Юрий и Кира

Август-сентябрь 1967 г.

Перечитывая свои воспоминания, написанные в 1967 г., ясно вижу нечеткость в изложении прошлого, особенно в отношении старца о. Арсения, образ которого у меня удивительно бесцветен и беден, и о нем мало сказано. Увлекшись своими переживаниями, связанными с Кирой, я невольно отодвинул многое, о чем надо было бы написать.

Старец о. Арсений был иеромонахом и человеком с несгибаемой волей, полностью устремленной к Богу, был верным сыном Церкви, в любых условиях жизни идущим к Господу, всю свою жизнь отдающим духовным детям и каждому человеку, приходившему к нему. Больной, порою почти умирающий, истомленный, он целыми днями, а иногда и ночами слушал, беседовал, исповедовал приходящих, беспрестанно молясь. Он жил для других, и любое горе, беду человека пропускал через свою душу, воспринимал так, словно это его беда и горе, молясь за пришедших, молился и за себя, ибо принимал сказанное в свое сердце. Мы, его духовные дети, не жалели старца Арсения, часто приходя с пустяковыми вопросами, которые не требовали его решения, а были просто житейской шелухой, не понимали или не хотели понять, что отнимать на это его силы нельзя. Мы были жестоки и себялюбивы, мы думали только о себе.

* * *

Впервые я встретил Киру в общине о. Арсения. Мы были его духовными детьми; познакомились, подружились. И я полюбил ее, полюбил так, что удивился сам. Среднего роста, стройная, изящная, с красивым обаятельным лицом и всем обликом, Кира нравилась многим братьям общины. Ей неоднократно делали предложение. Она дважды была почти согласна, но о. Арсений своего благословения не давал.

Совершенно случайно мы несколько раз одновременно выходили из храма и вместе шли до трамвая. Мне было 23 года (рождения 1900 г.), Кире – 21 год, учились в институтах. Однажды я спросил Киру, могу ли провожать ее домой, когда она бывает в церкви. Она согласилась, и я стал постоянным провожающим. Отношения из дружеских стали другими, и я понял, что Кира полюбила меня, был счастлив и в то же время удивлен. Внешность моя обыкновенная, красота мужская отсутствовала: высок ростом, худой, но сильный. Возникали мысли: может ли Кира меня полюбить? Не временное ли увлечение, ошибочное? Но скоро понял – любит по-настоящему. Целый год встречались в церкви, потом ходили по бульварам, улицам, познакомились взаимно с родителями. За год было переговорено, рассказано уйма всего. Кира писала удивительные стихи, в которых жила ее душа, нежной, ласковой изображалась природа, и каждое стихотворение открывало заветный уголок ее сердца. Я любил и сейчас люблю каждую написанную ею строчку, советовал посылать стихи в журналы, они превосходили многих печатавшихся поэтов, но она смеялась и в ответ читала новые. Отец Арсений знал о наших взаимоотношениях.

Через год я попросил ее стать моей женой. Пошли к о. Арсению, он выслушал нас, долго молился. Я волновался. Но о. Арсений благословил нас и сказал: “Друг друга тяготы носите, и тем исполните закон Христов”. И повторил: “тяготы носите”. Родители Киры и мои благожелательно восприняли предстоящий брак. Моя мама и сестра Надя быстро подружились с Кирой и души в ней не чаяли. Венчал нас о. Петр.

Кира была деятельным помощником о. Арсения в делах общины, и он уделял ей больше внимания, чем мне, ставя иногда в пример другим сестрам общины. Жить стали на Большой Молчановке в шестиэтажном доме, в пятикомнатной коммунальной квартире, в комнате двоюродного деда Ивана Васильевича. Дедушка был очень стар, за ним требовался постоянный уход, и мама с папой решили взять это на себя, дав нам возможность жить вдвоем.

Тревог и опасностей было много, всего и не вспомнишь. Главное: арест о. Арсения в декабре 1927 г., высылка его, потеря духовного руководителя, арест почти всех священников храма, некоторых братьев и сестер общины, закрытие храма и огромная волна репрессий, начавшаяся в 1928 г. и достигшая высшей точки в 1937–1938 гг. Эти годы были постоянным ожиданием ареста, ссылки, лагеря, расстрела – для каждого жителя страны и особенно для верующих.

Община затаилась, но жила скрытой жизнью, постоянной молитвой, ежедневным чтением всеми членами общины очередной главы Евангелия, совершением на дому редких, радостных литургий оставшимися на свободе, но уже не служившими священниками, скрывавшимися от ареста, или братьями общины, тайно рукоположенными во иереи владыкой Афанасием. Я знал, что еще в 1924 г. Патриарх Тихон рекомендовал ряду верных иереев Москвы избрать из братьев их общин или из прихожан подходящих людей и подготовить к принятию тайного священства, ибо нависла угроза поголовного уничтожения духовенства. Известно также, что просили об этом нескольких владык, я знаю только о владыке Афанасии. В число братьев, избранных для тайного посвящения, я не входил.

В эти жестокие годы безвременья моя Кира развернула кипучую деятельность. Ездила несколько раз к о. Арсению в разные места его ссылок, постоянно сопровождала в такие поездки Александру Федоровну Берг. Собирала с другими сестрами продукты, деньги для помощи нуждавшимся, для священников, братьев и сестер общины, находившихся в ссылках, лагерях, и для их родственников (в основном этим занималась Ирина Николаевна – “Дуняша”). Молодые братья и сестры развозили собранное, что бывало часто крайне опасным. Я четыре раза ездил в ссылку к о. Арсению и два раза – к о. Петру.

Репрессии, по милости Божией, обошли наши семьи, и мы дожили до 22 июня 1941 г. – начала Отечественной войны – “без потерь”. С момента свадьбы и до моего ухода в армию жизнь Киры и моя, несмотря на окружающий страх (террора), была духовно общей и, можно сказать без преувеличения, – поразительно счастливой. Вся моя жизнь протекала в любви к Кире; пусть это гиперболично, но ее дыхание было и моим дыханием – общим жизненным и духовно единым. Долгими вечерами молились: читались утреня, вечерня, часы, акафисты Божией Матери, преп. Серафиму Саровскому, преп. Сергию Радонежскому, преп. Феодосию Тотемскому и другим святым. Бывали дни, когда мы с упоением читали стихи разных поэтов или я с наслаждением слушал стихи моей Киры, они слагались у нее по дороге на работу, в трамвае, во время готовки обеда. Большим горем было отсутствие детей. К врачам не обращались, полагаясь на волю Господа. Считали брак счастливым. Полная духовная и душевная близость соединяла нас.

6 июля 1941 г., в день моей любимой иконы Владимирской Божией Матери, меня вызвали в спецчасть предприятия, где я работал, объявили: броня на освобождение от военной службы снимается и я направляюсь в распоряжение Министерства обороны; должен явиться на следующий день к 10 часам, дали адрес. Немедленно поехал домой, вызвал с работы Киру, поехали проститься к ее и моим родным. Поздно вечером пошли к о. Герману, тайному иерею и нашему другу. Ночью он отслужил литургию, исповедовал, причастил нас. Всю ночь молились, утром прямо от него поехали с Кирой по данному адресу.

На душе после литургии и причастия было спокойно. Тяжелым, грустным и полным внутреннего трагизма было прощание с Кирой, слезы застилали глаза.

Приняло меня какое-то высокое начальство, сказали, что, учитывая мою специальность и профиль работы, меня посылают работать по радиообнаружению объектов (теперь называется радар). Посадили в закрытую машину с тремя моими сослуживцами и в неизвестном направлении повезли.

По прибытии сообщили: с территории выхода нет, питание будет хорошее, письма родным – одно в три месяца, вставать, завтракать, ужинать, спать по сигналу; работа по 15 часов в сутки, любые разработки сразу воплощаются в металле, имеются мощные производственные мастерские; прозвучали угрозы – как будут караться нарушения. Мы все военнообязанные, нам присвоят воинские звания. С нами будут работать заключенные, крупные специалисты; указали, как с ними должны общаться.

Мы поняли, что попали в закрытый привилегированный лагерь, в дальнейшем такие лагеря называли “шарашкой”.

Стали работать, но пробыли в Москве только месяц, в конце августа нас на самолетах эвакуировали в другой город. Всю войну я проработал в этой организации, раз двадцать в составе бригады меня направляли на фронт для испытания разработанного оборудования, но все проходило под наблюдением охраны и без возможности общаться с посторонними. От родных получали письма, в которых часть текста была тщательно зачеркнута, грубо замарана черной краской.

Кончилась война, прошел сорок пятый год, начался сорок шестой, нас перевезли в Москву, режим тот же. Многие стали просить о демобилизации, в том числе и я. В апреле месяце демобилизовали в высоком чине полковника (никогда не участвовавшего в войне), мне в это время было 46 лет, Кире 44 года. На машине привезли домой.

Приехал взволнованный, открыла соседка по коммуналке, милая старушка Мария Петровна; увидев полковника, не узнала, но потом дала ключи от комнаты и все время порывалась что-то сказать, тревожно глядя на меня. Зажег свет, все было как прежде, но в углу стояла детская кроватка, лежали детские вещи и игрушки. Пытался осмыслить, но услышал звук открываемой входной двери, детский голосок, слова Марии Петровны: “Он приехал”. Кира что-то ответила и вошла в комнату, пропуская впереди себя девочку лет трех.

Бросился к жене со словами: “Кира!” Перед этим, сидя у стола, молился, благодаря Господа, что дома и встречу Киру. Словно защищая от меня девочку, прижав к себе и смотря расширенными глазами, не сказала, а простонала: “Это моя дочь! Моя!” – “Кира! – повторил я, – Кира!” – “Это моя дочь! Ты понял? Моя!” “Девочка родилась без меня, Кира вышла замуж”, – промелькнула мысль. “Ты вышла замуж?” – “Нет, не вышла, но это моя дочь”. Я замолчал, не осознавая, что должен делать и говорить.

Собрав всю свою волю, сдерживая волной нарастающее раздражение, разочарование и гнев, подошел, взял на руки девочку и спросил: “Как тебя зовут?” – “Катя!” – и доверчиво потянулась ко мне. Доброе личико, глаза, весь ее облик являл сходство с Кирой. Девочка спросила: “Ты папа? Мама рассказывала о тебе”.

“Одеться и уйти, – мелькнула мысль, – и больше никогда не видеть Киру, не встречаться”. Но она – жена, о. Арсений благословил нас, я соединен с ней таинством брака; бросить, оставить одну с ребенком? Где же моя вера? Этому учил о. Арсений? Да! Кира совершила ошибку, предала меня, нарушила законы веры, заповедь. Я угнетен, раздавлен, но имею ли право судить, наказывать, накладывать трудности на жизнь ранее любимого человека? – И ответил сам себе: “Нет, не имею, я и сейчас люблю свою жену Киру”. Опустил Катю на пол, подошел к жене, сказав: “Давай помолимся Богу и Пресвятой Богородице”. Горько заплакав, она сказала: “Прости меня, я виновата перед тобой, Господом, о. Арсением. Знаю – совершила смертный грех. Все тебе расскажу. Скажи: что нам троим сейчас делать? Скажи!” Взяв ее за локоть, повел к иконам; молитвы читал я, Кира все время плакала. Всю ночь просидел в кресле, молился и думал, думал. Кира уложила Катю, не раздеваясь легла на кровать, под утро тревожно уснула.

Кто из людей не совершает ошибок? И мне ли, человеку, судить мою Киру? Мысленно представил, что решил бы о. Арсений, если бы мне пришлось спросить его, и ответил сам себе: остаться с Кирой, Катей, заботиться о них, никогда не оставлять, возродить отношения духовного единения, общность молитвы, никогда, никогда не расспрашивать о случившемся, ни единым словом, и никогда не попрекнуть происшедшим, сделать так, словно этого и не было, и вместе воспитывать Катю. Но полностью отстранить любую физическую близость с Кирой, жить вместе братом и сестрой и воспитывать Катю. Потом понял, что это решение унизило жену, – через много лет сказал мне об этом о. Арсений.

Не стал говорить о своем решении Кире, остался, и стали мы жить так, как будто ничего не произошло. Было странно одно: мои родители и сестра Надежда никогда не сказали ни одного плохого слова о Кире и не осудили, по-прежнему относились хорошо и любили ее и Катю. Мать Киры – Елизавета Андреевна – осудила дочь, но я промолчал.

Конечно, пришлось уехать из комнаты на Большой Молчановке в другой район; обмен был трудный: с доплатами, переплатами, но в результате мы получили две комнаты в трехкомнатной квартире. В третьей комнате жила молодая учительница Александра Викторовна Шилова с сыном Сережей, на один год старше нашей Кати.

Прожили год, однажды в три часа ночи пришли трое: мы решили, что за нами, но они произвели тщательный обыск у Александры Викторовны и увели ее. Мальчик остался в ее комнате. Месяца три Сережа жил с нами, решили усыновить. Пошел в райотдел, спросил, можно ли усыновить. Ответили – нет. Прошло еще три месяца, сказали, что отправят в детский дом для “врагов народа”. Пошел в третий раз, дали бумагу в отдел опеки, поволынили и оформили. Мы знали, что усыновление незаконно, мать жива, но в райотделе обмолвились: осуждена на десять лет без права переписки, потому и дали согласие. Семья наша теперь состояла из четырех человек.

Квартира из трех комнат стала полностью нашей, соседей не было, мы спокойно молились. Приходили священники и совершали литургию, собиралось обыкновенно пять-шесть, реже семь человек, больше собирать боялись.

Внешне были мужем и женой, любили друг друга и постоянно занимались Катей и Сережей, рассказывали сказки, короткие, но интересные пересказы житий святых, мучеников, подвижников. Были две бесконечных сказки. У Киры – черный котенок Светик, ловкий, умный, сильный, постоянно попадавший в беду, но всегда побеждавший и помогавший всем окружающим. У меня героями бесконечной сказки были Волк и Лиса, вечно старавшиеся победить друг друга. Когда бы Кира или я ни пришли, раздавался двойной крик: “Папа, мама, сказку!” Не дай Бог не рассказать – обида.

Книги доставали у знакомых или у Татьяны Ниловны, работавшей в библиотеке им. Ленина старшим научным сотрудником; выносили их тайно и через неделю возвращали. Это были апокрифы о детских годах Иисуса Христа, Божией Матери, Николае Чудотворце. Ребята особенно любили эти повести и рассказы. С восьми лет они сами погрузились в мир книг, которые подбирали дедушки, бабушки, Надежда и Кира. Кира по-прежнему занималась делами общины, но в меньших размерах, работала микробиологом, я преподавал в МВТУ и работал в “ящике”. Катя и Сергей учились хорошо, без нажима готовили уроки, молились самостоятельно и с нами, постоянно занимались друг с другом, ходили неразлучной парой, осмысленно подбирали друзей и, самое главное, росли глубоко верующими людьми. Детей любили совершенно одинаково, никого не выделяли, они понимали это, но Катя больше тянулась ко мне, а Сережа – к Кире.

Были мы дружны и счастливы, дети соединяли нас, но невидимая черта разделяла Киру и меня. Через два года после приезда я потерял над собой контроль. Было Рождество, устроена елка, розданы детям подарки. Передаю Кире свой подарок, радостно поздравляю и вдруг схватываю ее за плечи, целую лицо, губы, глаза, шею. Теплые руки Киры охватили меня, прижавшись ко мне и целуя, произнесла несколько раз: “Юра! Юра!” – крепче охватывая мою голову.

Сняв руки с шеи, почти оттолкнув ее, отошел и смог только сказать: “Прости! Я забылся!” Сказав эти слова, понял свою неискренность, ложь, ведь я до самозабвения любил Киру и должен был помнить: она моя жена и благословил от имени Господа нас о. Арсений, а я свою гордость поставил выше любви и всепрощения.

Боже мой, как же она рыдала, повторяя: “Юра! Юра! Прости!” Ужас охватил меня, мне было жалко, больно, что я обидел Киру, но невысказанное, не до конца осознанное чувство не давало возможности разорвать невидимую разделявшую нас преграду.

Я взял Киру за локоть и стал вслух читать молитвы перед иконой Владимирской Божией Матери, а Кира рыдала и никак не могла остановиться. Закончив молиться, положил ей руки на плечи, усадил рядом с собой на диван, обнял, прижал к себе и стал молча и тихо проводить рукой по ее голове, плечам и рукам, осознав всю свою неправоту, жестокость, безудержное зазнайство и гордость, опустился перед ней на колени и, обняв, сказал: “Бога ради, прости меня, я не прав, надуманной отстраненности больше не будет – ты знаешь, я люблю тебя. Все мое поведение было результатом ложной гордости, и не этому учил нас с тобой о. Арсений”.

Поднял, поставил перед собой и много раз расцеловал. Все прошло, рухнуло, осталась вера в Господа, соединяющая нас, дети – центр земной жизни, и любовь, скрепляемая верой и милостью Божией. Я был неправ и виноват перед Кирой, забыв благословение духовного отца, забыв, что она – моя жена, доставлял мучение Кире и самому себе, сейчас это исчезло.

Никогда я не говорил, не спрашивал Киру, что толкнуло ее в годы войны совершить ложный шаг и родить ребенка. Однажды, через несколько лет она внезапно сказала: “Юрий! Все, чему учил о. Арсений, все, чему посвятила жизнь: вере, Богу, тебе, мужу, – пало в одно мгновение бездумно, подло. Это случилось единожды, гнусно, противно, безвольно; поняла – будет ребенок, уничтожить его нельзя, это убийство, огромный смертный грех перед Господом. Даже если бы не было ребенка – все равно призналась бы тебе в неверности; хотя это тоже смертный грех, но не убийство ребенка, Ангел Хранитель дается ему еще до рождения”. Больше об этом никогда не говорили.

В 1958 г. из лагеря после 18 лет заключения возвратился о. Арсений. Дети выросли, Кате 15 лет, Сергею 16 лет. Мне было пятьдесят восемь, Кире – пятьдесят шесть лет, но она была такой же красивой и стройной, на вид можно было дать не более сорока. У нее всегда была особенность выглядеть на пятнадцать-шестнадцать лет моложе.

В июне 1958 г. Кира и я приехали в Ростов к о. Арсению, прожили три дня. О радости встречи писать не буду, понятно, что испытывал каждый из нас. Лагерь тяжело отразился на здоровье о. Арсения, ухудшилась сердечная деятельность (в прошлом, в юности, он перенес эндокардит, который тогда не умели лечить), обострились отеки ног. Внешне, конечно, несколько постарел, но духовно еще больше возрос. Это становилось особенно понятным, когда он своим прозорливым взором проникал в твою душу – знающий ее, добрый и всепрощающий, понимающий человеческие слабости, их причину, и каждого пришедшего человека рассматривающий в соответствии с его внутренним устроением, особенностями характера, воспитания и жизни. Редко когда священник в храме так внимательно подходит к приходящему на исповедь человеку, да и времени у него на это нет.

Долго, очень долго он говорил и исповедовал Киру, и вышла она от него просветленная, радостная, со слезинками на расширенных счастливых глазах. Моя исповедь и разговор тоже были долгими, откровенно признаюсь, мне было духовно страшно исповедоваться о. Арсению. Я стал рассказывать о многом, что происходило со мною, и о грехах, совершенных в прошлом, но он движением руки остановил. “Это суетное, потом. Кира подробно рассказала о происшедшем в 1943 г. и о том, что было с 1943 по 1946 гг., когда вы вновь встретились. Все знаю, не повторяйся. Ее поступок даже по церковным канонам давал тебе право развестись и постараться забыть ее, и никто не осудил бы тебя, потому что совершенный Кирой грех является смертным, подлежит суровому осуждению, и только Господь на Страшном суде может простить совершенное, по Своей великой милости.

Кира – человек сильной воли, большой духовности и проникновенной веры, и именно такие люди, осознав ужас происшедшего, способны на совершение безумных поступков под влиянием эмоционального стресса: “Мне нет прощения, нет возврата к прошлому”.

Перед ней открывались три пути: первый – обращение к всепрощающей милости Господа, постоянному покаянию, молитве, перенесению бесконечной цепи унижений, отвержению от друзей по общине и незнанию, простишь и примешь ли с чужим ребенком, и так жить нужно было постоянно; второй, по которому пошло бы большинство женщин, – уйти к другому человеку, тем более, что он многие годы любил Киру (молись об этом человеке, его имя – Дмитрий), но против этого в ней восставало все: обретенная годами вера, безграничная любовь к тебе, к друзьям общины, к Церкви, молитве и к Господу Богу, Пресвятой Богородице, святым. Это был путь второго предательства, полного отречения от прошлого, погружения в житейскую суету и сумрак безверия; и третий – страшный: под влиянием возникшего стресса – мне приходилось встречаться с такими людьми в лагерях, ссылках, на воле – принять решение уйти из жизни, будучи уверенной, что ей нет прощения на земле.

В лагере Господь Бог явил мне великое чудо. 27 января 1943 г. ощутил я душой своей, что Кира находится на грани погибели, и начал молить Пресвятую Богородицу спасти ее, особенно тревожился и молился ночью (в Москве в это время был день). Я просил, умолял Господа помочь, послать людей, способных поддержать ее, и такие люди нашлись: твоя мать, Елена Александровна, отец и сестра твоя, Надежда, и это было поистине великое чудо. Родные твои не только не осудили Киру, но сделали все, чтобы спасти ее, взяли в свой дом заботились и любили, как свою дочь и твою жену.

Возвратившись из армии, ты принял Киру и Катю. Внешне вы жили мужем и женой, все считали Катю твоей дочерью, но два года ты отстранялся от общения с женой, что заставляло ее постоянно сознавать греховность содеянного и постоянно молить Господа о прощении и очищении. Твое решение было правильным, Бог вразумил тебя, но потом, по великой Своей милости, Господь вновь соединил вас воедино. Усыновив Сергея, ваша семья стала сплоченной крепкой верой и дружбой”.

Разговор наш был долгим, воспоминания приходили и приходили, и от этого о. Арсений оживал, вспоминал и многое рассказывал мне в этот день.

Отец Арсений был для меня и Киры не только духовным отцом, это был друг, вместе с которым мы создавали общину, шли к одной общей цели, шли по заветам святых отцов Церкви.

Много раз исповедовался я у о. Арсения, и каждая исповедь была ступенью к новому очищению души и познанию духовного, но сейчас это была исповедь совершенно особая. Восемнадцать лет мы не виделись с батюшкой, восемнадцать лет отделяло нас от той давней исповеди, что происходила в деревне Архангельской области, но внутренне ощущение оставалось таким, что не было долгой разлуки и всегда и постоянно о. Арсений был с нами. Да он всегда и был с нами и в лагере молился о нас, его духовных детях, этим спасая и поддерживая нас.

В одном из разговоров о. Арсений однажды сказал мне: “Твое принятие Киры было закономерным, ты знал ее внутреннюю жизненную сущность, характер, чрезвычайную ранимость и духовное мировоззрение, глубину веры и понимал, что ее падение станет для нее постоянным молением о прощении, стремлением к Богу через раскаяние и вечное сокрушение, и знал ее любовь к тебе и свою – к ней. Вероятно, тебя удивят мои слова, но совершив тягчайший грех, сознавая это, мерой своего покаяния, постоянного сознания греховности Кира еще более укрепила свою веру и стала внутренне более совершенной. Это, Юрий, удивительно, но так бывает у людей сильного характера и глубокой веры. Пути Господни неисповедимы.

Господь показал ей, что есть люди, готовые в самые тяжелые часы жизни, отбросив все условности, помочь терпящему бедствие человеку. Этим они открывают духовную красоту души своей и ярким светом показывают величие Промысла Божия. Это дало Кире духовные силы”.

После выхода о. Арсения из лагеря в 1958 г. было множество моих встреч и бесед с ним. Временами он жил неделю–две у нас в Москве, летом мы приезжали с Кирой в Ростов, снимали комнату и жили весь отпускной месяц, брали с собой Сергея и Катю. Дни эти всегда были днями радости; а встречи заполнялись воспоминаниями о. Арсения или приезжающих, разговорами и интереснейшими беседами на духовные темы.

В последние годы батюшка чувствовал себя слабым, подолгу лежал на диване или летом в садике в шезлонге, прикрытый пледом. Временами резко ухудшалась сердечная деятельность, появлялась одышка, отеки ног, длительная аритмия. В общине врачей было много: Юля, Ирина, Людмила, Ольга Сергеевна, Александра Андреевна и еще много других. Теперь кто-то из них был профессором, доктором медицинских наук, заведовали клиниками, возглавляли мединституты, больницы. Благодаря их заботам и усилиям, насильственным увозам в лучшие лечебные учреждения и лечению и, в особенности, благодаря великой милости Господа и Пресвятой Богородицы к нам, его духовным детям, смог тяжело больной о. Арсений, перенесший девять лет ссылок и восемнадцать лет “лагеря смерти” прожить семнадцать лет в Ростове в доме Надежды Петровны, беззаветно ухаживавшей за ним.

Отец Арсений был слаб и болен, но люди ехали и ехали к нему, почти каждый день приезжало не менее пяти человек, и он принимал, беседовал, исповедовал, служил и беспрерывно молился.

Продолжением этих записей являются воспоминания Киры.

Юрий Бахмат.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

* * *

В 1967 г. о. Арсений попросил Юрия и меня написать воспоминания, как я поняла – обо всем, что связано с жизнью общины, и о наших взаимоотношениях с мужем. Воспоминания Юрия абсолютно правдивы, в них нет ничего, что хотя бы в малой степени отклонялось от истины, и тем не менее в них есть одна неточность, связанная с субъективным восприятием некоторых событий.

Начну с того, что в двадцатые годы, когда наша община жила глубокой духовной жизнью, инициатором “случайных встреч” была я, а не Юрий. Этого он знать не мог, и думаю, что я первая полюбила, но, как всякая девушка, старалась не показать свое отношение к нему. При исповеди рассказывала об этом о. Арсению и как сейчас помню сказанные им слова: “Господь все расставит по своим местам”.

Вся наша жизнь описана Юрием довольно полно, поэтому мне в своих воспоминаниях мало что придется добавить.

С начала 1943 г. по 1948 г. вся моя жизнь была совершенно иной, чем раньше, полной постоянных тревог, глубокого раскаяния в совершенном и ощущения, что обязательно случится нечто неожиданное и плохое. Каждый день проходил в напряжении, хотя отношения с Юрием начиная с апреля 1946 г. были внешне добрыми и хорошими. Он очень любил мою дочь Катю, привязался к ней, однако постоянная напряженность жила во мне.

В 1958 г. неожиданно возвратился о. Арсений. До 1956 г. мы думали, что он погиб в лагерях или расстрелян, но Господь сохранил его для нас, духовных детей его. В июне 1958 г. Юрий и я первый раз приехали в Ростов в дом Надежды Петровны. Прожили три дня, о радости встречи писать не буду, для Юрия и меня это был великий праздник, батюшка тоже был рад.

На второй день по приезде исповедовалась у о. Арсения. С момента моего падения прошло пятнадцать лет, отношения с мужем стали прежними, мы любили друг друга, и так же, как раньше, строй мыслей, взаимопонимание и взгляды были едиными, совершенный мною грех растворился во времени. Но когда я пошла на исповедь, все прошлое во всем ужасающем его виде мгновенно возникло передо мной, и страх охватил душу, сердце, ум. Как смогу взглянуть в глаза духовного отца старца Арсения? Что скажу?

Со страхом, душевным трепетом вошла к нему в комнату. Тогда она еще не была вся в иконах, на стене не висел портрет неизвестной женщины в телогрейке-бушлате на фоне стены барака (был написан М. В. Нестеровым и тайно где-то хранился), вместо дивана стояла кровать, застеленная темным покрывалом.

Вошла, о. Арсений стоял, упала перед ним на колени, голос прервался, смогла сказать только одну фразу: “Отец Арсений! Я совершила тяжкий грех, умолите Господа простить меня” – и уткнулась головой в пол. Подняв, он посадил меня на кровать рядом с собой, тихим голосом сказав: “Кира! Давайте помолимся”. Подойдя к иконам, стали молиться, я повторяла каждое слово произносимых молитв. Не, знаю, сколько времени молились, может быть, полчаса, час или больше, но кончив, батюшка вновь посадил меня на кровать, сел рядом, сказав: “Рассказывайте”. Говорила долго, плакала, закрывая от стыда лицо руками, замолкала, снова начинала рассказывать, и прошлое, омерзительное прошлое, сознание грязного падения являлось передо мной. Оно было результатом моей огромной самоуверенности в своей добродетели, высокой духовности, нравственности: “Смотрите, смотрите! Я все равно удержусь” – в этом жило отвратительное женское греховное начало. Играть с огнем на краю пропасти, перед влюбленным в тебя человеком, – это сожгло меня в одно мгновение, и потом сознание и понимание грехопадения, ужас охватили меня. Кое-как одетая, бежала и бежала, смертельно напугав этого человека, ничего не понявшего и посчитавшего меня, вероятно, ненормальной. И произошло это не в 18–20 лет, а в мой 41 год; я уже была старой.

И вот в таком состоянии я ворвалась к Елене Александровне, матери Юрия, и его сестре Надежде. Почему к ним? Не знала тогда. Пока ехала, бежала, шла, возникала мысль: они выгонят, проклянут, жена их сына и брата оскорбила, опозорила его своим поступком. Бросилась к Елене Александровне и Наде и стала рассказывать обо всем происшедшем, ожидая пощечин, грубых слов, крика: “Вон из дома!”, – но произошло совершенно противоположное. Обняв меня, Елена Александровна и Надя ласково и нежно стали успокаивать, привели в порядок мою одежду, не задали ни одного вопроса, только Елена Александровна пророчески сказала: “Кира, у тебя обязательно будет ребенок, его надо сохранить, готовься стать матерью. Ты с сегодняшнего дня будешь жить у нас. Пойдете с Надей на Молчановку и возьмете вещи”.

Я не верила, не хотела верить, что, возможно, будет ребенок, но через десять дней поняла: Елена Александровна права.

Прожила в семье Елены Александровны три года десять месяцев. Вам не понять, как я жила? Жила любимой оберегаемой дочерью, о которой заботилась вся семья: Елена Александровна, Александр Николаевич – отец Юрия, Надя. Рождение Кати было непритворной радостью для всех, родилась внучка, племянница, которую выхаживали, кормили, заботились и любили. Когда приехал Юрий, они продолжали заботиться о Кате, а потом и о нашем приемном сыне Сергее. Катя настолько любила бабушку Лену и тетю Надю, что мне казалось что Юрий и я находились далеко на втором плане, – вероятно, так и должно было быть.

Вот такой бессвязной и в то же время полной греха была моя исповедь о. Арсению. Я замолкла, о. Арсений безмолвно перебирал кожаные четки и внимательно смотрел на иконы, огоньки лампады и пламя одинокой свечи. Двигались на стенах тени, я стояла на коленях, ожидая жестких слов осуждения и, возможно, отказа в прощении. Становилось все страшнее и страшнее, сейчас решалась моя духовная судьба, но батюшка обнял меня за плечи и тихим проникновенным голосом сказал:

“В 1943 г., 27 января, в день святой равноапостольной Нины, в лагере ночью и днем беспрерывно молил Господа, Пресвятую Богородицу и святую Нину спасти тебя. Гибель твоя была не в совершенном падении, а после. Знал тебя, понимал, можешь лишить себя жизни, спасаясь от позора, стыда и омерзительности совершенного, или вернуться к тому человеку. Молил Господа спасти от того и другого, послать людей, способных удержать от окончательного греховного падения или от собственного самоуничтожения. Ответь, возникали у тебя такие мысли?”

“Да, батюшка! На улицах было затемнение, хотелось броситься под трамвай, мелькала мысль вернуться к тому человеку, он любил меня до самозабвения, надежды на прощение Юрия не было, но непреодолимая, непонятная сила влекла к Елене Александровне”.

“Я умолял Господа, Пресвятую Богородицу и святую Нину помочь тебе, спасти и удержать, и они услышали мои молитвы и привели в семью Юрия, вот почему ты пришла к ним. По человеческим законам после совершенного такого падения к родным мужа не приходят и не рассказывают.

Отчетливо помню этот день в лагере, ты постоянно возникала в моем сознании, видел совершенный тобой поступок, тебя, почти обезумевшую и бежавшую по темным улицам Москвы, твои путаные, беспорядочные мысли и успокоился только тогда, когда Елена Александровна и Надя обняли и оставили у себя. Ты говорила, что не понимала, почему пришла в семью Юрия, теперь знаешь. Юрий и ты не только мои духовные дети, но одни из самых близких по духу друзей. Господь услышал мою молитву и спас тебя, а Пресвятая Богородица взяла под свое покровительство. Молясь о всех своих, никогда не забывай в молитвах отца Кати – Дмитрия, он – хороший человек и пришел к Богу”.

Потрясение мое было неимоверным, потому что никто не знал о случившемся 27 января 1943 г. и об имени этого человека, отца Кати – Дмитрия, но о. Арсений знал.

“Прошло пятнадцать лет, время сгладило события прошлого в вашей памяти, ты исповедовалась у о. Петра много раз, просила прощения, он дал отпущение грехов, но твой грех – смертный, и Господь на суде Своем спросит еще тебя. Да будет воля Твоя, Господи.

Ни вразумлений, ни наставлений давать не буду, ты долго и тяжело переживала случившееся, сжигая себя огнем раскаяния. Властью духовной, данной мне Господом, прощаю и разрешаю, иди и впредь старайся ни в чем не грешить и всегда помни: людей, подобных Елене Александровне, Надежде и Александру Николаевичу, найти почти невозможно, а человека, равного, как ты любишь говорить, “твоему Юрию”, – еще труднее. Я люблю вас обоих, моих друзей и духовных детей. Позови ко мне Юрия”.

Когда о. Арсений волновался или уходил в себя, он мог, не замечая, называть человека то на “ты”, то на “Вы”.

Я позвала Юрия, о. Арсений повернулся к иконам, и мы стали молиться. Он поставил нас на Колени, благословил иконой Владимирской Божией Матери, и мы приложились потом к кресту.

Читаю написанные воспоминания и ощущаю бессвязность, повторы, перечитываю и перечитываю, но по-другому написать не могу, пусть все останется так, как есть. Происшедшее в 1943 г. оставило неизгладимый след в моей душе и никогда не исчезнет.

Дети наши, Катя и Сергей, тоже находились под духовным руководством нашего батюшки, хотя в последние годы своей жизни он все больше и больше направлял их к о. Алексею (“Алеша студент”) в Калужскую область.

Почти все годы, когда о. Арсений изредка приезжал в Москву или его “принудительно” увозили в клинику или больницу, после этого, выходя из лечебных учреждений, он жил у нас (квартира была трехкомнатная, Сергей и Катя имели свою квартиру недалеко от нас) или у Наташи, Люды, Ирины, и москвичи шли к тем, у кого он находился, для исповеди, совета, бесед, и тогда творилось нечто невообразимое. Кухня наша заваливалась десятками килограммов кураги, ядрами грецкого ореха, витаминами, мандаринами, клубникой, всем, что можно было достать, купить в это время года. Помню: Сергей Семенович (Сережа) притащил десять бутылок прекрасного кагора с медом и алоэ и убедительно доказывал, что это средство поможет о. Арсению. Наш батюшка смеялся, но постепенно, за десять дней, к моей радости, приходящие выпили настойку. Дни пребывания о. Арсения в Москве были праздником для всех, но особенно для тех, у кого он жил.

Бывали дни, когда о. Арсений хотел поехать на какое-нибудь кладбище или просто проехаться по улицам, которые когда-то знал и любил. Тогда обыкновенно Юрий или Василий Иванович брали такси и полдня путешествовали с одного конца Москвы до другого.

Добавлю к написанному, что не один раз порывалась рассказать о содеянном Юрию, но он всегда говорил: “Не надо, все прошло, я по-прежнему люблю тебя и поднимать это прошлое не хочу”. Только о. Арсений и Елена Александровна с Надей знали все обо мне.

Удивительные люди были Елена Александровна и Надя, их слова “ты наша дочь”, заботы обо мне и Кате в голодные трудные годы войны согревали мою грешную душу, помогали переносить тяжесть совершенного и давали уверенность, надежду на то, что Юрий простит меня. Никогда ни одного слова осуждения или намека не слышала я в семье Юрия за то, что совершила. Вся семья Юрия и я постоянно молились вполголоса, потому что жили в коммунальной квартире, читала всегда Надя.

Закончу о себе. Катя родилась в клинике, которой заведовала Ольга, продержавшая меня лишний месяц. Роды были тяжелыми, мне был 41 год, врачи опасались за мою жизнь, но Господь был милостив и, перенеся все трудности, я возвратилась к Елене Александровне, где в общей сложности прожила три года и десять месяцев. Моя мама и отец до глубины души были возмущены моим падением и рождением Кати, они любили Юрия и понимали, какой унижающий удар я нанесла ему своим поступком. Только после его приезда отношения наладились. Мое ожидание ребенка, рождение Кати вначале удивило моих друзей, но когда все увидели, что я живу у родителей мужа, возникла “легенда”, что в 1942 г. Юрий приезжал из армии на несколько дней и Катя – его дочь. Хотя Юрий вскользь подтверждал этот слух, я всегда молчала, и это еще более убеждало окружающих в его достоверности. Иногда я задумывалась, как бы я отнеслась, если бы Юрий привел в дом ребенка от другой женщины? Человеческая любовь бывает крайне жестокой, и возникает часто желание мстить. Только любовь подлинного христианина, в душе которого глубоко укоренилась вера в Господа, способна простить то, что человек без веры или с малой верой никогда не простит.

Сейчас, когда я пишу воспоминания, Кате 24 года, Сергею 25 лет, я уже бабушка и помогаю воспитывать Лену трех лет и Надю двух лет. В 1964 г. произошло невероятное. Катя и Сергей дружили с самого раннего детства, но оказалось, что полюбили друг друга давно, и когда Кате исполнился 21 год, а Сергею 22 года, поехали в день преподобного Сергия, 18 июля, к о. Арсению просить благословения на брак, ничего не сказав ни отцу, ни мне. 20 июля возвратились радостные, но смущенные, и объявили: “Отец Арсений благословил нас на брак, венчать будет о. Алексей в церкви в августе месяце”. В душу Юрия и мою легла обида: как же первыми не сказать отцу и матери? Смущаясь, объяснили, что еще год тому назад говорили с о. Арсением о браке, и он сказал: “Проверьте, проверьте себя, подождите и приезжайте, когда Кате будет 21 год”. Они так и сделали.

После сказанного наша обида почти прошла. Благословили детей иконой Казанской Божией Матери, выкупленной Юрием в 1929 г. у рабочих, разрушавших храм. Икона в той местности глубоко чтилась и считалась чудотворной (церковь была в селе под Ярославлем).

Сергей знал, что он наш приемный сын, но любил Юрия и меня не менее, чем Катя. В 1957 г. мы сделали запрос в НКВД и получили ответ: “Александра Викторовна Шилова умерла в 1950 г. от воспаления легких”. На повторный запрос в 1966 г. ответили: “Расстреляна в 1948–1949 гг. (?), захоронение неизвестно, реабилитирована”.

Вот так сложилась наша жизнь, Юрия и моя. Господь был милостив к нам, особенно ко мне, многогрешной и виновной перед мужем. Отчетливо сознаю, что все мной написанное в основном относится только к моей жизни, Юрия и детей, почти ничего не сказано о жизни общины, ее людях, и духовный облик старца иеромонаха Арсения, руководившего нами, совершенно не обрисован.

Объясняется это тем, что мною написаны воспоминания об общине, озаглавленные: “Несколько кратких воспоминаний об о. Арсении и его духовных детях”, сделана запись “Воспоминания о. Арсения 9 января 1975 г.”, а также совместно с Наталией Петровной и Людмилой по поручению батюшки мы написали “Повесть временных лет общины” начиная с 1921 г. по 1976 г., в которой упомянули имена всех братьев, сестер, иереев, в том числе и тайно посвященных, важнейшие события, происходившие в описываемый период, даты смерти, приход к о. Арсению новых духовных детей, лагерников и других. По крупицам путем расспросов, как могли, собрали биографии многих духовных детей, ныне живущих или уже давно умерших. Биографии крайне кратки, но получилось три большие тетради, и, конечно, главным в воспоминаниях является наш батюшка старец о. Арсений.

Отец Арсений был доброжелателен, мягок и ровен по отношению ко всем людям, он любил их, но мне пришлось быть свидетельницей его непримиримости и твердости, когда это касалось исправления допущенных его духовными детьми ошибок, несправедливостей, грехов. В двадцатые годы Аня К. была деятельным участником общины, помогала многим, и батюшка даже отмечал ее. Кончалась литургия, о. Арсений вышел с крестом, и молящиеся подходили и прикладывались, некоторых он благословлял. Подошла Аня, но он давал окружающим прикладываться к кресту, а ее словно не замечал. “Батюшка! – послышался голос Ани, – Благословите меня!” – и о. Арсений громко сказал: “Я удивлен, как Вы могли появиться в храме после совершенного, не приходите, пока не исправите содеянного”. Вся в слезах ушла Аня, но в следующее воскресенье была в храме, исповедовалась и причащалась. Все встало на свои места. Впоследствии Аня рассказывала, что дома оскорбила мать и отца в такой сильной степени, что маму положили в больницу. Сразу после ухода из церкви она поехала и испросила прощения, и то, что батюшка так поступил, на всю жизнь стало ей уроком.

В 1965 г. мы сняли летом комнату и жили в Ростове. Помню, приехавшие собрались за столом к обеду, в комнату вошел батюшка, прочел молитвы, и мы стали подходить под благословение. Подошла Любовь Ивановна, пришедшая к батюшке в 1961 г., человек очень приятный, добрый и любимый нами. Подошла Любовь Ивановна, а о. Арсений сказал: “Благословлять не буду, немедленно уезжайте, исправьте сделанное и только тогда приезжайте”. Любовь Ивановна заплакала, батюшка ушел в свою комнату и вышел, когда она ушла из дома. Через неделю Любовь Ивановна приехала, долго исповедовалась и потом приезжала постоянно. Причину, побудившую о. Арсения не благословлять ее, не знаю.

В тех случаях, когда возникала необходимость исправить недостатки человека, помочь ему преодолеть греховность, укрепить в нем веру в Бога, научить любить ближних своих, батюшка был непоколебим, но всегда как бы оценивал внутренний мир человека, глубину его веры и характера, чтобы словами строгости, необходимым вразумлением не оттолкнуть, не обидеть человека, а помочь понять то плохое, что необходимо исправить в самом себе.

Кончая свои записки, вспоминаю сказанные о. Арсением слова: “Вера в Господа Бога и любовь к людям тогда живут в каждом из нас, когда мы искренне и постоянно возносим молитвы к Творцу, Божией Матери и святым, живем в Церкви, совершаем добрые дела и любим ближних своих”.

В воспоминаниях, написанных духовными детьми о. Арсения, иногда встречаются разночтения, неточности в датах, одни и те же события освещаются по-разному. Думаю, что это результат того, что каждый писал в меру своего восприятия и памяти, тем более что многое писалось спустя годы, но главное – о. Арсений остается и сегодня нашим наставником, и все написанное о нем равно дорого.

Написано Кирой Бахмат.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Архиепископ

4 августа 1970 г.

Я приехала к о. Арсению с целым рядом вопросов и сомнений, возникших в связи с семейными обстоятельствами, племянником, моим братом, его семьей. Приехала рано и уже в шесть утра звонила в дверь дома Надежды Петровны, предполагая уехать с поездом в 22 часа. Днем переговорила и, получив наставления о. Арсения, сказала, что уезжаю вечером. К моему удивлению, батюшка попросил меня не уезжать и остаться до двухчасового поезда – я, конечно, с радостью согласилась.

Вечером, это было 4 августа 1970 г., в день святой мироносицы равноапостольной Марии Магдалины, как было принято, после вечернего чая собрались в столовой, было нас семь человек. Когда разговоры закончились и стало тихо, о. Арсений сказал нам, что расскажет о событии, происшедшем с ним в лагере особо строгого режима в 1942 г.

“Неизвестно, почему (хотя в лагере для заключенных все неизвестно) привели в барак человек десять–двенадцать заключенных из дальних лагерных пунктов; все они были “доходяги”, то есть не пригодны к работе. Мое внимание привлек древний старик, с трудом дошедший до нижних нар. Старик выглядел уставшим и больным, но утром свободно ходил по бараку по нужде и даже на поверки.

Я знал, что в бараке находились два священника, одного звали о. Архип, другого – о. Пантелеимон, он был украинский униат. Не знаю почему, но и тот и другой тщательно избегали общения со мной. Поведение униата о. Пантелеимона было понятно, да я и сам не хотел с ним вести разговоры. Ненависть униатского духовенства к православным священникам была огромной, и любой самый безобидный разговор мгновенно превращался в поток оскорблений и поношений в адрес православия. Я давно уже заметил, что униаты неплохо дружили с баптистами и протестантами, но православные были им ненавистны. Почему избегал меня о. Архип, не знаю, но стороной мне стало известно, что когда-то он служил священником в Воронежской области. Внешне он был приятен, добр и, насколько можно быть в лагере, приветлив и общителен.

Прошло дней 15–20 с тех пор, как с этапа привели в барак группу заключенных. Вечером, вероятно часов в десять, подошел ко мне заключенный и сказал: “Слушай! У нас старый поп помирает, еще говорит, просит тебя придти; давай быстренько, а то издохнет” (уголовники не говорили “человек умер”, говорили – “подох”). Я пошел. На нижних нарах лежал древний старик. Утром его разбил параду, двигаться уже не мог, но почему-то еще говорил; речь его была мятой, нечеткой, но я понимал его. Сел на его нары. Медленно выдавливая слова, начал исповедь, назвал свое имя и сказал: “Я – архиепископ”. В одно мгновение я вспомнил все, что знал об этом умирающем человеке. Он был епископом синодального посвящения (до 1917 г.), считался верным сыном Церкви, принимал участие в Поместном Соборе 1917–1918 гг. и в избрании Патриарха Тихона – и вдруг внезапно примкнул к обновленцам, вел ожесточенную борьбу за смещение Патриарха Тихона и многих архиереев. Потом был арестован, сидел в лагерях, вышел, принес покаяние митрополиту Сергию [6], был принят в общение с оставлением в сане епископа, вновь несколько раз арестовывался, заключался в лагеря. Личных встреч у меня с ним не было.

Почему этот изможденный старик находился в лагере? В лагере особо строгого режима больных не “актировали”, в инвалидные лагеря не отправляли, а при очередной “чистке” лагеря всех безнадежных больных обычно расстреливали. Этот человек, абсолютно нетрудоспособный, находился в общем бараке, на работы не выводился, старшой по бараку был об этом предупрежден. Я вспомнил, что в 1939 г. этот епископ внезапно куда-то исчез. Об аресте его не говорили, и имя в церковных кругах не упоминалось.

Был уже поздний вечер, соседи умирающего могли высказать недовольство, что разговором мы им мешаем, но все же в лагерях к смерти относились “уважительно”. Если заключенный священник в нашем лагере исповедовал умирающего, наказывали большим сроком сидения в карцере или увеличивали срок заключения на один год. Однако в лагере особого режима любое увеличение срока заключения являлось абсурдным: заключенный рано или поздно должен был обязательно в нем умереть, ибо весь режим жизни, питания и работы был направлен на это. На свободу из нашего лагеря в основном выходили бывшие члены партии и только по решению “вождя” или ходатайству его ближайших соратников. За семнадцать лет моего заключения таких освобождений было не более двенадцати–пятнадцати, в то время как в лагерях общего режима, где я пробыл один год, досрочные освобождения были обычным явлением.

“Почему он назвал себя архиепископом, а не епископом?” – подумал я, и, словно прочтя мою мысль, он сказал: “Сан архиепископа я получил от “тихоновцев”, почти перед самым арестом”, – и, медленно произнося слова, начал исповедоваться. Почему “тихоновцы”? Эти слова насторожили меня.

“Еще до Октябрьской революции 1917 г. я понял: в Церкви необходимо провести изменения в управлении, канонах, церковной службе и даже частично в таинствах, требуется введение нового календаря, перевод богослужебных книг на русский язык и многое другое. Я был за избрание митрополита Тихона (Белавина) Патриархом, знал и по-своему любил его, но когда возникло обновленческое движение и большинство епископата поддержало его, я обрадовался, видел в этом спасение Церкви, ее обновление, и активно поддержал его, вошел в это движение, тем более что государство поддерживало обновленчество; я считал, что для новой церкви складывается благоприятная обстановка. Считал и считаю, что православие должно подвергнуться в ближайшие годы значительным изменениям, и об этом много раз высказывался.

Представитель ОГПУ Тучков Евгений Александрович [7] пригласил меня к себе. Состоялся долгий разговор, встречались несколько раз, потом были встречи с Карповым и другими. Не думайте, я не был наивным, но считал, что все средства хороши для борьбы с застоем, – и начал работать против Патриарха Тихона, митрополита Петра (Полянского), митрополита Агафангела (Преображенского), архиепископа Илариона (Троицкого) и многих других митрополитов, архиепископов, епископов и реакционного духовенства, активных верующих мирян, выступавших против поминовения властей, что только сеяло рознь. “Тихоновцы” не могли понять, что значит: “всякая власть от Бога” [8]. Я понимал, что самозваный “митрополит” Александр Введенский, протоиерей Владимир Красницкий были проходимцами, рвущимися к. церковной власти, не думающими об обновлении православия, но они были активны в борьбе и поэтому полезны обновленческому движению.

Внезапно меня арестовали. Одиночные камеры Лубянки, допросы с пристрастием и встреча с Тучковым – не с тем доброжелательным собеседником, с которым я встречался раньше, а жестким властным человеком, сказавшим мне с насмешкой: “Ты, Ваше Преосвященство, нам нужен в новом качестве, работать на нас будешь.

Пошлю тебя в лагерь, выпущу через год-полтора, выйдешь мучеником, переметнешься к “тихоновцам поминающим”, принесешь покаяние, любят они кающихся, примут в общение, простят, сан вернут, обновленцев ругать начнешь, а там – снова в лагерь, и так несколько раз: лагерь – свобода. И где бы ни был, все до последнего слова сообщать будешь. Ты уже давно на нас работаешь, сам этого не осознавая. Запомни, советской власти что тихоновская, что обновленческая церкви – вредны, и ОГПУ их уничтожит. Перед отправкой в лагерь в Бутырках “отдохнешь” месяца два, а наши за это время с тобой “поработают”, чтобы знал: с нашей конторой двойную игру не ведут”.

Били меня несколько раз следователи для вразумления, направили в лагерь, где в основном держали священнослужителей, в то время такие небольшие лагеря были, отсидел отмеренный срок. Вышел, отрекся от обновленчества, покаялся, оставили в сане епископа, вошел в доверие и писал, что требовалось следователю. Страдал ужасно, Господа молил, Пресвятую Богородицу спасти, помочь и понимал, что по своей слабости попал в ловушку. Перед каждым заключением в лагерь били, дабы не забывал, что необходимо работать на ОГПУ”.

После этих слов я встал и сказал: “Исповедовать Вас не буду, я – простой иеромонах и не могу принять Вашу исповедь, это – грех против Церкви, ее устоев, канонов и жизни тысяч погубленных людей”. Повернулся и ушел.

Прошло, возможно, минут двадцать, вторично пришел заключенный и сказал: “Поп-то, мулла, умирает, зовет тебя, зачем ушел? Вот-вот подохнет, спать не дает. Иди, еще сказать хочет”. Заключенный был по национальности татарином и говорил по-русски, коверкая слова и фразы. Я не пошел. Татарин пришел в третий раз, длинно выругался и сказал: “Ты – мулла, он – мулла, поп, зачем не идешь, совсем дохнет, иди”.

Пошел, сел на нары рядом с умирающим, сказав, что исповедовать не могу и не буду. “Что хотите мне сказать?” Кругом слышалась приглушенная ругань, сдавленный смех, разговоры, барак еще не спал. К моему удивлению, голос архиепископа стал четким, но в глазах почти не было жизни.

“Я понял, Вы исповедовать меня не будете, в Вашем представлении я – великий грешник”. – “Да, не буду” – ответил я. – “Тогда окажите милость, выслушайте меня. В Русской Церкви существовал обычай: если умирал человек и рядом не оказывалось священника, то умирающий мог поведать свои грехи товарищу, а тот рассказывал иерею, и иерей решал, принять или не принять исповедь умершего. Особенно часто происходили такие рассказы-исповеди во время войны на полях сражений, и у меня сейчас наступил мой последний час жизни. Именем Господа прошу выслушать меня, а по выходе из лагеря перескажите мою исповедь любому архиерею, и он, посоветовавшись с другими владыками, решит, принять мою исповедь или нет. Полагаюсь на милость и волю Господа”. Я ответил, что выслушаю исповедь, но выйду ли из лагеря, не знаю. Архиепископ четко сказал: “Господь освободит Вас, обязательно освободит”. Медленно, временами задыхаясь, начал он исповедный рассказ, и, к своему удивлению, я осознал, что он искренне верил в Бога, любил Его и многое из того, что он совершал, по его разумению, делал для Господа, Церкви. Как же велики были его заблуждения!

Началось бесконечное перечисление имен выданных, преданных, завербованных, и вся мерзость предательства, доносительства, причем взаимного, предстала передо мной. Если бы архиепископ не умирал, то многому бы я не поверил. В рассказе архиепископа не чувствовалось духовного раскаяния, это была повесть о содеянном и сожаление, что Церковь не приняла обновленчества. Четко вырисовывалась умно проводимая ОГПУ работа по подрыву Русской Православной Церкви, по вербовке агентов с использованием честолюбивых замыслов людей, рвущихся к власти, и одновременно с этим ясно виделись митрополиты, епископы, священники, предпочитавшие принять истязания, пытки, поношение и смерть, но не отступить, защитить Церковь, веру, Господа, каноны, таинства, и таких людей были многие тысячи. Перенеся все мучения, пролив свою кровь, отдав жизнь, они спасли Церковь, и не только спасли ее, а вдохнули в нее новые силы.

Архиепископ временами замолкал, видимо уставал, а у меня возникали мысли: “Никакой уголовник не совершил столько предательств, убийств, сколько совершил называющий себя верующим обновленческий епископ, совместно с ОГПУ и НКВД разрушая веру, растлевая духовное сознание народа”. Он работал в тесном контакте с ОГПУ, был не только секретным сотрудником, но и консультантом по церковным вопросам, об этом он также упомянул. Я все время сидел молча и слушал, но не выдержал и спросил: “Скажите, Вы до 1917 г. были викарным епископом. Если бы в то время к Вам пришел человек и покаялся в том, что совершил предательство, доносы и погубил тысячи людей, посланных на каторгу и в тюрьмы в результате совместной работы с полицией и царской жандармерией, Вы отпустили бы ему эти согрешения?”

“Да! Да! Вы правы, но я отрекаюсь от прошлого, прошу прощения. Господь долготерпелив и многомилостив, и я раскаиваюсь в содеянном и надеюсь на спасение”, – и вдруг горько заплакал.

Я встал и сказал, что скоро приду. Пошел, разыскал нары о. Архипа, разбудил его и попросил вместе со мной подойти к умирающему. Отец Архип довольно грубо сказал: “Ко мне после поверки приходил татарин, звал к умирающему. Пошел, узнал, что архиепископ был обновленцем, рассказывать он начал, я повернулся и ушел. Значит, теперь за Вами послал. Я так думаю: “Нашкодила кошка, ей и ответ давать”. Обновленцев не переношу, из-за них двенадцать лет по лагерям мотаюсь, а теперь даже в “смертный” попал без надежды на выход. Не пойду”.

Я пошел к умирающему. Он лежал без движения, слезы текли по лицу. Трижды перекрестил его и сказал, что не мне, простому иеромонаху, отпускать такие прегрешения. “Вашу исповедь, если Господь сподобит выйти живым из этого лагеря, обещаю полностью передать епископу, а он уже с другими иерархами решит все. Думаю, что если бы ересиарх Арий обратился к иерею с просьбой отпустить ему грехи, то тот не имел бы на это канонического права, так же думаю я о себе”:

Низко поклонившись, ушел и всю ночь молился об архиепископе, обращаясь к Господу Иисусу Христу и Пресвятой Богородице о вразумлении меня, грешного. Утром пришел татарин и сказал: “Бачка! Твой – того, уже холодный, пойду старшому скажу”. На меня никто не донес, что половину ночи просидел на нарах рядом с архиепископом, все прошло благополучно.

Встреча с архиепископом оставила в моей душе тяжелое впечатление. В этом странном человеке жила, казалось, искренняя вера в Бога, в этом я убедился, слушая его исповедь-признание, и одновременно – неизмеримая подлость совершаемых предательств, ослепленность и сатанинская идея сломать Русскую Православную Церковь во что бы то ни стало, любыми методами, несмотря ни на что – сделать обновленческой. И вербовка его в агенты и консультанты ОГПУ, а потом НКВД, являлась не только слабостью характера и воли, но одним из путей к осуществлению его греховного замысла.

Думаю, что силы зла давно овладели душой архиепископа, в своем обольщении он искренно думал, что верит в Бога, но охватившее его зло подавляло веру, и он стал игрушкой в руках темных сил.

В первую свою встречу с владыкой Афанасием я полностью передал ему рассказ-исповедь архиепископа и его просьбу рассмотреть ее с несколькими владыками.

Во время моего рассказа владыка Афанасий ни разу не перебил меня, не задал ни одного вопроса. Мне он сказал: “Я знал этого архиепископа, он производил на меня двоякое впечатление. Говорить об этих впечатлениях не буду, думалось, что он – хороший человек, но исповедь показала другое. Вам, иеромонаху, отпускать сказанное архиепископом было нельзя, хотя многим это может показаться жестоким и не христианским поступком. Когда меня примет Патриарх Алексий, сообщу ему об этом. Вы, иеромонах, поступили правильно”.

Один из присутствовавших спросил: “Отец Арсений, Вы не назвали имени архиепископа”. – “Имя архиепископа я сказал только владыке Афанасию”.

Записала Т. Н. Каменева.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Одиночество

1971 г.

Прежде чем начать воспоминания об о. Арсении, о том, как я впервые встретилась с ним в 1971 г., потом начала приезжать к нему и стала духовной дочерью, необходимо рассказать о моей предшествующей жизни.

Мне было сорок восемь лет, когда после недолгой, но тяжелой болезни в возрасте пятидесяти лет умер мой муж Михаил. Дочь Марина уже была к этому времени замужем и жила у мужа. Мать мужа – Екатерина Федоровна, человек удивительного характера и веры, всегда жила с нами, занимаясь воспитанием внучки Марины. К Екатерине Федоровне, ее влиянию на меня и значению в нашей семье еще вернусь, умерла она за два года до смерти Михаила в возрасте семидесяти восьми лет.

Я осталась в квартире одна. До этого жили дружно, любили друг друга, а теперь каждая вещь напоминала о прошлом: диван, кресло, любимая чашка мужа, платье Екатерины Федоровны, вещи, оставленные Мариной, которая сейчас нечасто приходила ко мне. В ее новой семье была своя бабушка, взявшая на себя попечение о двухлетнем внуке Вите. Редко, когда кто-то заболевал в семье дочери, внука привозили мне “на сохранение”, и это была большая радость. Так сложилась жизнь.

Первые месяцы после смерти мужа я была в постоянных хлопотах: надо было поставить два памятника, оформить массу документов, продать дачу, которая теперь была не нужна, и многое другое, кроме того, была работа. Вся наша семья была верующей, сына Михаила Екатерина Федоровна воспитала в вере. Я вышла замуж за него совершенно не религиозной, в школе и в институте, где училась, была активной комсомолкой. И только в семье мужа пришла к Богу под влиянием мужа и Екатерины Федоровны, которая была совершенно необычным человеком, весь духовный строй семьи держался на ней. Трудно поверить, за двадцать четыре года совместной жизни у нас не произошло ни одной ссоры, хотя характер у меня был взрывной. Бывало, иду с работы раздраженная, усталая, окружающее давит, вот-вот взорвусь, даже боюсь появляться дома, понимаю, что в таком состоянии могу совершить много глупостей. Открою дверь, разденусь, войду в кухню, Екатерина Федоровна взглянет на меня и мгновенно почувствует мое состояние, подойдет, обнимет и скажет, по-особому ласково: “Устала, Настенька”. Я хочу вырваться, а она прижмет к себе, поцелует в щеку, перекрестит трижды, и весь мой взрывной заряд исчезнет. Так она вела себя и с внучкой Мариной, лаской, добрым словом умела заставить слушаться, и невольно у ребенка сложилась не только любовь, но и уважение и понимание внутреннего превосходства бабушки, которое также возникло и у меня. В поведении Екатерины Федоровны не было ничего наигранного, придуманного, просто она была такой. Человек большой веры, она довольно часто бывала в церкви, в основном – в воскресные дни. Каждый вечер перед сном, несмотря на усталость, молилась не меньше часа, читая установленное правило, а в дни чудотворных икон Божией Матери или великих святых добавляла еще акафист.

Муж Михаил ходил вместе со мной в церковь по большим праздникам, исповедовались мы только на Страстной неделе один раз в год. Муж работал научным сотрудником в институте, я окончила химический факультет педагогического института и работала химиком на заводе.

Состояние покинутости, полного одиночества, квартира, не наполненная жизнью, почти сломили меня. На работе, и то не всегда, оживала, но домой шла угнетенной, подавленной. Пытаясь снять свое состояние, стала чаще ходить в гости, звать к себе, смотреть телевизор, читать и посещать церковь вечером в субботу и утром в воскресенье. Начала дома вечерами молиться, но чувство подавленности и одиночества не уходило.

Однажды вспомнила, что у Екатерины Федоровны была знакомая Варвара Семеновна, с которой они ездили далеко за Москву в Ростов к священнику о. Арсению, возвратившемуся в 1958 г. из лагеря, и даже несколько раз там ночевали. Разыскала старую записную книжку Екатерины Федоровны, нашла телефон и позвонила. Рассказала Варваре Семеновне о своем состоянии и попросила помочь встретиться с этим священником (о смерти Екатерины Федоровны и моего мужа та знала, так как была на похоронах). Она, выслушав, сказала, что перезвонит через неделю. Через неделю раздался звонок, и Варвара Семеновна сообщила, что в ближайшее воскресенье я могу поехать с ней.

Утренним поездом выехали из Москвы и около двух часов дня приехали в Ростов. Город был старинный, но запущенный, виднелось множество куполов, вероятно закрытых церквей. Пришли, встретили нас приветливо и сразу усадили обедать. У меня создалось впечатление, что я и раньше бывала в этом доме и встречалась с сидевшими за столом людьми. Когда мы уселись, а приехавших было девять человек, вышел из своей комнаты о. Арсений, прочел молитвы и всех благословил.

Шел сентябрь, было 20 число, на следующий день – праздник Рождества Богородицы. За столом после обеда о. Арсений подробно рассказывал о детстве Божией Матери, упомянув, что все повествование основано главным образом на древних преданиях и апокрифах, прочтенных им когда-то на греческом языке. День для сентября был теплый. Отец Арсений прошел в сад, минут через двадцать меня позвали к нему. Благословив, он показал рукой на стоявший рядом с креслом стул. Я села, и он мягко сказал: “Расскажите о себе”. Начала рассказывать, вначале сбивчиво, но потом собралась и поведала все, что могла вспомнить о своей жизни до замужества, о жизни с мужем, о наших взаимоотношениях, о вере Михаила и моей и, конечно, о Екатерине Федоровне – самом близком мне когда-то человеке и лучшем из всех, кого я знала, и упомянула, что она приезжала к нему вместе с Варварой Семеновной, с которой я сегодня приехала. Говорила довольно долго, батюшка не перебивал, не задавал вопросов. Кончила и замолчала. Молчал и о. Арсений. Мы сидели под большой липой, еле слышно ветер шевелил листья, светлые пятна солнечных лучей от этого перебегали по траве, было тепло не по-сентябрьски. Опершись руками на подлокотники кресла, батюшка был сосредоточен, взгляд его был устремлен поверх моей головы, куда-то в неизвестную мне даль. Молчание затягивалось, и странное волнение стало охватывать меня.

“Анастасия Владимировна, – сказал о. Арсений, – я внимательно слушал вас. Вы чувствуете себя одинокой, постоянно в тоске, но напрасно. Это надуманное обостренное состояние – не результат одиночества, а действие бездуховного образа жизни. Вы жили с мужем Михаилом, опирались на него, рядом была дочь, требовавшая забот и внимания, и удивительно христианский по душе человек – мать мужа Екатерина Федоровна, которая своей любовью, молитвой к Богу и добротой объединяла всех воедино. Это сейчас ушло от Вас, Вы не можете найти место в жизни. Вы сами уходите в состояние тоски и одиночества и приехали ко мне, священнику, с уверенностью, что поговорив с Вами, я одним словом и молитвой сразу помогу Вам. Да, иногда так бывает, по великой милости Господа, но мы должны вместе работать над выходом из вашего угнетенного состояния и будем добиваться этого с помощью Божией, Пресвятой Богородицы и вашей святой Анастасии Узорешительницы, вознося наши молитвы ко Господу Иисусу Христу. Знаю, что Вы любили Екатерину Федоровну, поражались ее долготерпению, вере в Бога, постоянной помощи окружающим, удивляясь, как она все это выносит и где находит силы. Отвечу за нее: Господь давал силы на все за великую любовь к людям и твердую и постоянную молитву к Вседержителю. Повторите ее путь, и отойдут тогда все душевные невзгоды.

Я слушал Вас, но то, что Вы говорили, было лишь поверхностью прожитой жизни, поступков, грехов. Главное – то, что болезненно, противно и не хочется помнить, Вы не сказали, оно осталось в тайных кладовых совести, возможно – из-за ложной стыдливости”.

Отец Арсений некоторое время молчал, потом, перекрестившись и смотря на меня, сжато и кратко повторил мой рассказ, но все, сказанное сейчас им, было извлечено из сокровенных тайников моей души, вся-вся моя жизнь предстала в отвратительных поступках, грехах, действиях. С замиранием сердца я видела себя в словах, сказанных о. Арсением. Волна стыда и отвращения к самой себе охватили меня, захотелось встать и бежать из дома, из города – такой грешной даже священник не должен знать меня. Он понял и повелительным движением руки показал на стул, с которого я вскочила. Ни мужу, никому, никому я никогда не рассказывала то, что сейчас слышала о себе, меня охватил страх.

Я вскочила, упала перед ним на колени со словами: “Отец Арсений, мне стыдно, простите”, – и все, что было на моей совести сокрыто, начала снова рассказывать, хотя все уже было им сказано. Отец Арсений, положив руку на мою голову, сказал: “Анастасия Владимировна! Я не осуждаю. Мне Господь дал пройти пять ступеней духовного постижения жизненного пути. Первая ступень была постижением веры, дали мне это моя мать Мария Александровна и великие Оптинские старцы о. Нектарий и о. Анатолий, у них я научился молиться, любить людей. На вторую ступень дали мне подняться Патриарх Московский и всея России Тихон в краткой беседе и архиепископ Иларион (Троицкий). Третью ступень показал простой сельский священник о. Иларион – тезка архиепископа Илариона. Четвертой был лагерь особо строгого режима (мы называли его “смертным”), где общение с самыми разными лагерниками открывало и духовно прекрасные души людей, и самые страшные души, охваченные неизмеримой злобой, соединенные с темными силами. И пятая ступень – мое пастырское служение и общение с вами, моими духовными детьми. Это научило меня никогда не осуждать никого, ибо сказано в одной из молитв: “Несть человек, иже жив будет, и не согрешит”.

Помните, вся наша вера утверждается на любви к Богу, ко Пресвятой Богородице, на почитании святых, и это мы выражаем в постоянных молитвах, а также в безотказной любви к людям, в помощи им. Всеми всегда говорю евангельскими словами: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всем разумением твоим и ближнего своего, как самого себя.

Разве Вы одиноки? В Вашей квартире находятся иконы: Господа Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы, Вашей святой Анастасии Узорешительницы, Ангела Хранителя, Архангела Михаила, вероятно есть и другие. Если чувство тоски и одиночества охватит душу, подойдите и помолитесь, тогда темные силы исчезнут.

Каждый день читайте одну главу Евангелия. В четырех Евангелиях 89 глав, за год прочтете весь круг четыре раза. С малых лет я читаю Евангелие по одной главе в день, пятьдесят лет – иеромонах и почти ежедневно совершаю служение, и каждый раз нахожу в читаемой главе новое и богодухновенное.

Будьте с людьми, помогайте им, кем бы они ни были – сослуживцы, знакомые, родные, – всем помогайте, и окружающие поймут, что такое христианин и придут к Церкви, к Богу”.

Повторю старую и много раз кем-то сказанную фразу: душа моя “навсегда легла в ладони” старца о. Арсения. Утром я исповедовалась и уезжала со спокойной душой. Перед отъездом батюшка сказал мне при всех присутствующих: “Приезжайте чаще ко мне без предупреждения. Когда меня будут привозить в Москву, приходите, Вам сообщат”.

По приезде в Москву поступила во всем по совету о. Арсения. В Москве на квартирах его духовных детей встречалась с ним шесть раз, в Ростов ездила, но не более одного раза в два–три месяца.

Отец Арсений для людей был источником, из которого любовь изливалась неисчерпаемым потоком, и жаждущий мог подойти, зачерпнуть эту любовь горстью руки, выпить и передохнуть от жизненных тягот и грехов или, наполнив до краев взятый сосуд, унести его и пить дома, постепенно расходуя полученное.

Встречаясь с ним, всегда уходила от него напитанная любовью, с наставлениями, советами и помощью, но первая встреча с ним в 1971 г. послужила основой моего духовного перерождения.

Анастасия Владимировна Корсакова.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Разведчик

10 декабря 1972 г.

В 1972 г. 10 декабря, в день иконы Божией Матери, именуемой “Знамение”, я приехал к о. Арсению и увидел солагерника Иннокентия Владимировича, с которым не встречался более пяти лет, оба обрадовались; потом приехал Константин Прозоров. Все мы по воле Божией были в прошлом в одном лагпункте и даже бараке – четверо: о. Арсений, Константин, о. Иннокентий и я, Серафим Сазиков. Годы наложили свой отпечаток на каждого из нас. Меньше коснулись о. Арсения, но все чаще и чаще он целыми днями лежал на диване, беспрерывно молясь или беседуя с приехавшими; временами его увозили в Москву и помещали в клиники.

В этот приезд батюшка чувствовал себя хорошо, и каждый из нас с ним говорил и советовался, на следующий день должны были причащаться. Вечером в столовой собрались одиннадцать человек, было тесновато, но уютно и доброжелательно. Отец Арсений обратился к о. Иннокентию с просьбой рассказать о его приходе к Богу.

В последние годы с такими просьбами он обращался ко многим, считая это необходимым и полезным для слушающих. Единственным, кто не рассказывал о своей жизни, был я, бывший уголовник, “вор в законе”, порвавший с прошлым, пришедший к Богу и Церкви еще в лагере под духовным влиянием о. Арсения.

Отец Иннокентий начал рассказывать:

“Был в армии начальником группы разведки, забрасывали в глубокий тыл к немцам, собирали по крупицам сведения, необходимые командованию, и передавали по рации. Иногда, если складывалась благоприятная обстановка, немцы не обнаруживали нас, тогда задерживались на два–три месяца, а то и больше, живя в лесу в землянках, разрушенных деревнях; расходились по местности, расспрашивали жителей, сутками лежали в кустах у дорог, железнодорожных станций, аэродромов, складов, наблюдая и наблюдая. Работа смертельно опасная, гибли отдельные бойцы, погибали группы сразу при десантировании на вражеской территории. У немцев существовали специальные подразделения для борьбы с нашими разведгруппами. Как правило, большинство выброшенных разведгрупп погибало.

Это вступление, для ознакомления с работой в тылу противника. В группы входили не просто солдаты, а специальный контингент обученных людей, часть которых должна была в совершенстве знать немецкий язык. Эти люди оканчивали специальные курсы, институты иностранных языков или просто хорошо знали язык. В состав группы обязательно входили женщины, им было проще вести разведку среди гражданского населения. Все участники вооружались первоклассным огнестрельным и холодным оружием, гражданской одеждой и безупречными документами.

Забросили нас далеко от Москвы, за Минск, под город Лида. Нашли опустевшую сожженную деревню и в каменном подвале сожженного деревянного дома, стоявшего на окраине, расположились. Сбросили группу из восьми человек на лес, из них три женщины; выбрались с трудом, собрали контейнеры с грузом и приступили к работе.

В задачу группы входила разведка, в исключительных случаях, если попадался важный объект, разрешалась диверсия, но это обнаруживало нас. Для того чтобы вы могли понять дальнейшие особенности нашей работы, должен сказать, что приходилось обязательно захватывать отдельных немецких военнослужащих, допрашивать, узнавать у них расположение штабов, воинских частей, складов, движение поездов, а потом расстреливать.

Расстрел был обязателен и для всех членов группы всегда был тяжелым делом: убивали не в бою, а беззащитного человека, хотя и врага. Жалели, но друг другу говорить об этом не могли, боялись. Расстрел был необходим, жесток, но взятого в плен солдата или офицера отпустить не допускалось – он немедленно сообщит о нахождении группы, и она будет уничтожена; то же приходилось делать с местными жителями, если они догадывались, кто мы, о полицаях и старостах говорить не приходится, все понятно.

Был октябрь, непролазная грязь, дождь со снегом, пронизывающий до костей ветер. Работали без потерь, захватили поодиночке одиннадцать немецких военнослужащих, получили разведданные, сообщили в центр. Сожженную деревню с теплым подвалом пришлось покинуть, неподалеку расположилась немецкая танковая часть. Ушли в лес, трудно стало с питанием, немецкие документы, взятые нами при заброске, устарели, что усложнило передвижение по территории врага, кончались продукты и садились электробатареи для рации. Сообщили в центр. Нам сбросили ночью с У-2 контейнеры, но неудачно, произошел большой разброс. Два дня обшаривали лес, многое нашли, основное – батарейки – не разбились.

Перехожу к главному. Жили в землянках в лесу, расходились, одетые в гражданскую одежду, но вооруженные, отсутствовали иногда по два–три дня. В землянке всегда дежурила сменная радистка и боец охраны. В один поход пошли вчетвером: лейтенант, младший лейтенант, вторая радистка Ира и я. Зашли далеко, километров за тридцать, и увидели небольшую церковь и рядом дом. Шел проливной дождь, леденящий, с мелкой снежной крупой, одежда промокла насквозь, мы замерзали. Вернуться на базу не могли, слишком далеко отошли, и решили под видом партизан зайти в дом; шаг был рискованный, но другого выхода не было. Постучали, вошли, впустили безропотно, да и как не впустить, оружием обвешаны. В доме находились: мужчина средних лет, молодая женщина, девочка лет десяти и мальчик пяти-шести лет. Разделись, одежду положили сушить на печку, оружие при себе, младшего лейтенанта на охрану у двери поставили, окна занавешены. Хозяйка, красивая приветливая женщина, молча, не спрашивая, достала большую кастрюлю горячей картошки, хлеб и миску с творогом, сказав: “Кушайте на здоровье”. Наелись до отвала, своих консервов добавили; сменили младшего лейтенанта и посадили есть.

Начали расспрашивать мужчину: что? где? кто? Отвечает спокойно и, кажется, правдиво. Допрашивали часа два, не только его, но и женщину. Мужчина оказался священником, звали Петром, жену – Ольгой. Закончили разговор, и о. Петр сказал: “Местных партизан всех знаю, ко мне часто заходят то за одним, то за другим, не откажешь. Партизаны и прихожане говорили, советская армия забросила в наш район диверсионную группу. Вы не из нее будете? Немцы всю местность прочесывают, вас ищут”. Этим вопросом о. Петр подписал смертный приговор всей семье, он понял: мы – не партизаны.

Прожили два дня, отогрелись, отъелись. В дом Ольга никого не впускала, говоря, что о. Петра нет дома, корову доила, за живностью ухаживала, за ней кто-нибудь из нас с автоматом ходил. Надо было уходить, а перед этим увести семью в лес и расстрелять. Мальчик Сережа привязался ко мне, девочка Женя возилась с радисткой Ирой, которая и сама была почти девочка-подросток. Отец Петр, матушка Ольга и дети часто молились вслух, а о. Петр почти все время молился перед иконами.

Вечером мы уходили; приказали одеться всей семье и сказали – пойдем в лес. Отец Петр и Ольга все поняли, побледнели, о. Петр попросил разрешения причастить семью запасными Дарами. Мы не знали, что такое причастие и Святые Дары, но я разрешил. Подойдя к иконам, все долго молились, потом о. Петр причастил Ольгу, Евгению, Сергея и причастился сам, благословил каждого, в том числе и нас; подойдя к шкафу, достал воду, окропил дом и каждого из нас, обнял своих домочадцев и изменившимся голосом сказал: “Мы готовы к смерти”. Он понимал – ни просьбы, ни унижения ничего не изменят. Я посмотрел на своих и увидел: каждый был против расстрела.

Ира тихо сказала: “Командир, может, не надо?” Я промолчал. Лейтенант и младший лейтенант были растеряны, мрачны, никто из них не знал, кому я поручу расстрел. Детей расстреливать до тех пор не приходилось, да и о. Петр и Ольга ни в чем не были виноваты. Все участники нашей группы были неплохие люди; взяты в армию потому, что знали немецкий язык, направлены в дальнюю разведку, никакого отношения к следователям-садистам из НКВД не имели.

Вышли, пошли лесом, прошли километра два до какого-то оврага, приказал остановиться. Расстрел о. Петра, Ольги, детей был не военной акцией, вызванной необходимостью, а самым настоящим убийством ни в чем не повинных людей. И в то же время отпустить их я не мог, потому что любой член нашей группы, согласно приказу, был тогда обязан застрелить меня, а потом семью о. Петра. Видел, что лейтенанты и радистка были против расстрела, возможно, сейчас мы бы договорились, но я не знал, кто из них работал агентом СМЕРШа (расшифровывалось “смерть шпионам”, иногда расшифровывали по-другому) и потом донес бы на всех, мы боялись друг друга. Я принял решение: приказал лейтенантам и радистке идти к старым окопам – месту встречи – и ждать меня. Увидел неподдельную радость на их лицах, что не им придется расстреливать, мгновенно повернулись и быстро пошли, боясь, не передумаю ли я. Прижавшись друг к другу, стояли о. Петр, Ольга и дети, громко и отчетливо читая молитвы. Руки Ольги охватили детей, не защищая, а соединяя воедино. Отец Петр медленно поднимал руку, благословляя семью и даже меня. Смотрел я на них, и меня била нервная дрожь. Вера в Бога в этих стоявших передо мной людях превосходила страх смерти; ожидая ее, никто не плакал, не просил о пощаде меня, вершителя их судьбы, – они молились, предав свою жизнь Господу, Его воле.

Я подошел к о. Петру; не замечая меня, он продолжал молиться. Только на лице Ольги промелькнули испуг и мольба. “Отец Петр! По жестоким законам войны я обязан расстрелять всю семью, но не могу, не буду, это – убийство! Идите, но поклянитесь, что не скажете о нашей группе, никто не должен знать, никто!” – “Клятву иерей давать не может, но за себя, Ольгу, Евгению, Сергея обещаю: никто не узнает о том, что вы приходили. Обещаю!” Достал наперсный крест, поцеловал его, приложил к моим губам, сказав: “Благодарю Тебя, Господи, за великую милость, явленную нам, грешным. Пресвятая Богородица, благодарю Тебя! Да святится Имя Твое!” И, обращаясь ко мне, пророчески произнес: “Вы придете к Богу, обретете веру, Церковь. Пройдете трудности, но Господь сохранит Вас”, – и поклонился мне. Подошла Ольга, перекрестила, обняла, и, упав на колени, поцеловала мне руку. Женя также поцеловала меня, Сережу я обнял. Предупредил, что дам автоматную очередь в землю, чтобы мои бойцы слышали выстрелы. Выстрелил и, не оборачиваясь, быстро пошел. За долгие годы войны у меня было впервые ощущение внутренней радости, теплоты, света.

Предваряю ваши вопросы. Кто я? Откуда? Родители? Образование? Москвич, родился в 1917 г., окончил МВТУ в 1938 г., работал на заводе конструктором. Отец и мать преподавали в этом же институте, отец – сопротивление материалов, мать – немецкий и английский языки. Мама и папа выросли до революции в семьях прогрессивных профессоров, сочувствовавших революционному движению, считавших хорошим тоном не верить в Бога и осмеивать Церковь, попов, так же воспитали и меня. Дома ради практики говорили на немецком или английском, поэтому я в совершенстве знал немецкий язык. В военкомате в моем деле было записано: “Владеет немецким и английским”, что и решило мою судьбу при взятии на военную службу. Направили в специальную разведывательную школу, а в начале 1942 г. забросили впервые за Смоленск. К началу войны мне исполнилось 24 года.

Кончилась война, я вернулся в Москву, женился на бывшей радистке Ирине. Предложили работать в разведке – отказался, вернулся на завод. Все шло хорошо, но в апреле 1952 г. меня арестовали как шпиона иностранной разведки, завербованного немцами в 1943 г. на вражеской территории.

Сидел в Бутырках, в Таганской тюрьме. Первый допрос состоялся через две недели после ареста, допрашивала миловидная приятная женщина, назвала фамилию: “следователь Воронец”, запомнившуюся на всю жизнь. Допрашивала доброжелательно, в разговоре была мягкой. Через неделю вызвала вторично, допрашивала в Таганской тюрьме. Но сейчас Воронец показала себя другим человеком: “Давай признавайся, подписывай, ты у меня заговоришь”. Я отказался, отвели в какой-то блок, стащили брюки, белье, бросили на цементный пол, спиной кверху, раздвинули ноги и начали бить резиновым шлангом. Боль превосходила возможность сдерживать себя. Палачей было пять человек, один сидел на моей голове, двое придавили ноги, а двое били. Следователь Воронец присутствовала при пытках, подавая команды: “Сильнее, еще, еще, по этому бейте”. В камеру идти не мог, охрана волокла за ноги, голова билась об уступы, пороги.

Не обвиняйте меня в слабости, такие пытки человек вынести не может. На третьем допросе “признался”, что я шпион, завербованный немцами, готовил террористический акт. При всех пытках присутствовала Воронец, давая команды избивавшим меня палачам.

В камере допросов, подписав протоколы с признанием, сказал Воронец: “Гражданин следователь! Вы знаете, я не виноват”. – “Дурачок! Нам надо набрать участников организации, вот ты и попал. У нас не такие признаются, ты мелкая сошка, вша для численности, попал к нам – подписывай, что следователь говорит”. Внезапно лицо ее исказилось злобой, поток грязных ругательств извергнулся на меня: “Сам Лаврентий Павлович [9] следит за созданием организации, а мне с тобой возиться приходится, нервы свои портить на такое дерьмо, как ты”, – и ударила несколько раз по лицу.

Приговорили к расстрелу, но, не объявив замену расстрела лагерем, направили в лагерь особо строгого режима, что означало по законам ГУЛАГа: при “чистке” лагеря мог быть в любой день расстрелян. В 1952 г в лагере встретился с о. Арсением, стал верующим, нашел Бога, осознал греховность прожитой жизни. Возникло желание замолить прошлое, стать священником. О лагере рассказывать не буду, о них много написано. Для меня лагерь – обретение Господа через о. Арсения, и мучения, перенесенные в нем, – в малой степени искупление прежде совершенных грехов, так мне хотелось думать.

Освободили из лагеря в марте 1955 г., до всеобщей повальной реабилитации. Дали справку, вернулся в Москву. Ирину и детей не тронули, квартира сохранилась. Ирина ничего не знала обо мне, думая, что я погиб в лагерях или расстрелян, на запросы в НКВД не отвечали. Сообщить, что жив, я не мог, переписка из особых лагерей запрещалась. Господь оказал милость мне, соединив с Ириной – бывшей радисткой в группе, радостно и безоговорочно принявшей веру в Бога и ставшей бессменной помощницей во многих делах, а впоследствии и в церкви.

Вышел из лагеря почти на три года раньше о. Арсения, он дал мне адреса нескольких своих духовных детей. В декабре 1956 г. встретился с ними, сообщил, что он жив, но они уже знали, получив от него письма. Запрет на переписку был снят, и двое или трое из них даже ездили в лагерь и встречались с о. Арсением. Особое участие во мне приняли Наталия Петровна и Мария Александровна. Они помогли креститься в загородной церкви, исповедоваться и причащаться рекомендовали ходить в церковь св. Николая – Николы в Кузнецах к священнику о. Всеволоду Шпиллеру [10], с которым обо мне предварительно переговорили, кратко рассказав о моей жизни. Наталия Петровна пришла со мной в церковь, познакомила с о. Всеволодом. Он сказал: “Прежде чем буду Вас исповедовать, расскажите подробно о своей жизни, по окончании литургии побеседую с Вами. Подождите”. Церковь была полна народа, в основном женщинами. Дождался окончания литургии, но ждал еще долго, к о. Всеволоду подходили и подходили прихожане, временами он взглядывал на меня, давая понять, что помнит обо мне. “Пойдемте”, – и мы пошли, в сводчатой комнате он усадил меня за стол, сел сам. Пожилая женщина, потом узнал – его жена, матушка, принялась кормить нас обедом. Обед окончился, говорили мы очень долго. Этот разговор был одновременно беседой и исповедью, в которой я пытался раскрыть свою душу до основания. Отец Всеволод нечасто задавал вопросы, но если задавал, то извлекал из тайников моей души самое основное, что я и сам не всегда понимал. Рассказано было все: жизнь до армии, работа в разведгруппе, подготовка к расстрелу семьи о. Петра, допросы в НКВД, лагерь и встреча с о. Арсением, благодаря которой я пришел к вере. Отец Всеволод долго и внимательно расспрашивал меня об о. Арсении: где он служил? В какой церкви? К сожалению, я этого не знал и ответил, что Наталия Петровна и Мария Александровна – его духовные дети и могут подробно ответить на эти вопросы. Я мог рассказать только о той духовной помощи, которую оказал он мне, и о том, сколько заключенных приводил к Богу в лагере особого режима. Отец Всеволод задумчиво сказал мне: “Я в Союз приехал не так давно и о таком московском священнике не слышал”. С этого дня я стал его духовным сыном, а жена Ирина – духовной дочерью о. Всеволода, мы полностью исполняли все его духовные советы и наставления. Мы часто бывали в Николо-Кузнецах вместе с Ириной.

Примерно в 1958 г. у меня возникло непреодолимое желание стать священником, на это о. Всеволод говорил: “Ваш путь до принятия священства еще очень долог. Подумайте, духовного образования у Вас нет, в семинарию, уверен, за содеянное в прошлом Вас не возьмут, и возраст не тот. Ни один архиерей не рискнет посвятить Вас, да и я не смогу дать Вам на это благословение. Ваш путь до принятия священства еще очень долог, надо пройти дорогой очищения от совершенных злодеяний (он так и сказал, “злодеяний”), и это будет долгим и трудным. Вы будете иереем, но только по великому соизволению Господа, и мне это не ведано. Главное, молитесь и кайтесь, умоляйте Бога о прощении, пройдут годы, и Господь все решит”.

Однажды я попытался оправдаться, сказав, что работой в разведгруппе мы спасли на фронтах войны десятки тысяч наших солдат. “Это верно, но руки свои обливали кровью убиваемых или отдавали подчиненным приказы о расстреле, а это смертный грех, совершенный не один раз, даже если Вы исполняли приказ командования. Молитесь о прощении и кайтесь”.

В 1958 г. вновь встретился с о. Арсением, рассказал, что более двух лет моим духовником является о. Всеволод Шпиллер, настоятель церкви Николо-Кузнецы – св. Николая Чудотворца, но, однако, попросил о. Арсения взять меня под свое духовное руководство, учитывая, что к вере еще в лагере привел меня он. Отец Арсений в начале разговора ничего не ответил мне, но, подробно расспросив об о. Всеволоде, сказал, что он – священник большой внутренней силы и духовности, и ему, о. Арсению, не должно брать на себя руководство мной, потому что уже несколько лет моим духовником является о. Всеволод, и духовный отец должен быть только один, при наличии двух духовных отцов возникнет возможность получения разных духовных советов, что приведет к плохим результатам. Духовный отец может быть только один, так же, как не бывает двух отцов у рожденного ребенка.

Несколько раз я говорил с о. Арсением о своем желании стать иереем. Более девяти лет не получал благословения от о. Всеволода на принятие сана иерея, точно такого же мнения придерживался и о. Арсений. Однажды после долгого разговора со мной он написал письмо о. Всеволоду, переданное ему Марией Александровной, и знаю, что получил от о. Всеволода ответ. Вопрос о моем посвящении так и остался нерешенным, но в 1968 г. по соизволению Господню произошло необычное.

Еще раньше, постоянно вспоминая семью о. Петра, решили с Ириной поехать под г. Лида, встретиться с семьей, попросить прощения и их молитв. Прошло более двадцати лет, многое изменилось. Приехав, помытарились, но храм разыскали; в нем шла служба, служил другой священник. Дома, где жил о. Петр, не было, сгорел после войны. Стали расспрашивать, фамилию не знаем, только имя о. Петр. Отвечают, священников каждый год меняют, только приживется, – куда-то переводят, нового присылают, у нас “отцов Петров” несколько было, никто толком ответить не мог. Однако древняя старушка за свечным ящиком поняла, какого о. Петра спрашиваем, сказала приблизительный адрес.

Поехали на север Белоруссии, разыскали небольшой город, нашли одну-единственную в городе церковь, сильно поврежденную, но служба в ней шла. Спросили, где живет о. Петр, пошли на квартиру. Открыла дверь матушка Ольга, время бросило на ее облик сетку морщинок, немного располнела, но по-прежнему была красива. Узнав, что ищем о. Петра, сказала: “Он в церкви”. Попросили разрешения подождать. Ольга тревожно взглядывала на нас, чего-то опасаясь, но подождать разрешила.

Надо отметить, что в эти годы, да и в последующие, на всей территории Белоруссии гонения на Православную Церковь были жестокими, ставился вопрос о том, чтобы объявить республику атеистической и безбожной. Спросил Ольгу про дочь Женю, сына Сергея, – с удивлением ответила: дочь вышла замуж и живет под Рязанью, Сергей окончил вуз и работает в Минске, и спросила: “Кто Вы? И откуда знаете наших детей?” Конечно, поступил глупо, встал, подошел к ней, взял за плечи и произнес: “Ольга, не узнаете?” Вначале испугалась, сбросила руки, перекрестилась, отшатнулась, отчаянно покраснела и со словами: “Это вы? Это вы?” – обняла меня и, плача, расцеловала. В этот момент с улицы вошел о. Петр, смеясь, сказал: “Матушка! Кого расцеловываешь?” – “Петр! Петр! Посмотри, кто приехал!” Подошла Ирина, и мы, упав на колени, просили прощения за прошлое у о. Петра и матушки Ольги. Радость охватила нас, у всех по лицам текли слезы.

С этого времени почти каждый год я приезжал с Ириной к о. Петру и матушке Ольге на четыре-пять дней. Конечно, рассказал о своей жизни в лагере, об о. Арсении, сделавшем меня верующим, о своем духовном отце – протоиерее Всеволоде Шпиллере, о котором он уже слышал, бывая в Москве, и, конечно, о своем заветном желании стать иереем. Отец Петр и Ольга приезжали к нам в Москву и в один из приездов поехали (с разрешения) к о. Арсению, потом эти встречи повторялись.

В 1968 г. мы приехали к о. Петру, и он сказал, что говорил со своим другом, правящим Владыкой [11], рассказал про мою жизнь, разведгруппу, лагерь, о том, что я – духовный сын о. Всеволода, которого Владыка знал в 1950 г., будучи студентом Московской Духовной Семинарии, о моем знании церковной службы. Владыка выслушал о. Петра и сказал, чтобы по приезде я обязательно с о. Петром приехал к нему. Мы пришли, Владыка принял нас, долго говорил со мной и в день перенесения мощей священномученика Игнатия Богоносца, 11 февраля, посвятил меня в сан иерея, накануне состоялось посвящение в диакона. Время сейчас ненадежное, имя Владыки не назову, можно нанести ему вред.

Приехал в Москву иереем и сразу пошел в храм Николы в Кузнецах к о. Всеволоду. Он очень удивился, что я без благословения духовного отца принял сан и был недоволен, но, помолившись, сказал: “Да будет, Господи, воля Твоя”, обнял, благословил и поцеловал, понимая, что, возможно, я еще недостоин, но все совершилось. Служу в Белоруссии, но духовным отцом по-прежнему остается о. Всеволод, а о. Арсений живет во мне громадным духовным началом, из которого черпаю внутреннюю духовность и силу. Отец Арсений не одобрил мое скоропалительное посвящение без благословения духовника о. Всеволода и слово в слово повторил: “Да будет, Господи, воля Твоя”. То же, что сказал и о. Всеволод.

Я понял, что Бог есть, увидев, как о. Петр, Ольга и дети готовились принять смерть, так могли умирать люди, глубоко верящие в Него. Скрывать не буду, рассказывать вам о своей жизни было мне нелегко”.

Задумчивый и отрешенный, не замечающий нас, находящихся в комнате, и о. Иннокентия, закончившего воспоминания, сидел в кресле о. Арсений. Медленным движением руки он отогнал что-то мешающее, сказав: “В 1962–1963 гг. я обратился к многим из вас с просьбой написать воспоминания о жизни в Церкви, о том, какими путями нашли или укрепили веру, о глубоко духовных людях, встреченных на дорогах жизни. За одиннадцать лет написано воспоминаний немало, некоторые из них рассказывались в этой комнате, другие читали написанное и понимали, что путь к Господу у каждого был свой: у одних через страдания, мучения, холодное дыхание смерти, у других – через радость общения с глубоко верующими людьми, с чудом, явленным Богом. У очень многих этот путь был трудным, полным сомнений, разочарований, падений, колебаний: правильно иду или заблуждаюсь? Но наступал момент, и с помощью Господа, Пресвятой Богородицы, святых препятствия преодолевались. Многие пришли к Богу через человеческую земную любовь, став мужем и женой.

Посмотрите на Серафима Алексеевича (о. Арсений говорил обо мне), каким неимоверно трудным путем пришел он к Богу, вырвался из страшнейшего окружающего мира! Сегодня мы выслушали воспоминания о. Иннокентия – абсолютно неверующий, не имеющий ни от кого поддержки, совета, он все же пришел к Богу через испытание своей совести. Расстрел семьи о. Петра казался неизбежным. Отец Иннокентий стоял перед выбором: выполнить приказ командования, расстрелять или оставить в живых. На весы своей совести он положил на одну чашу приказ командования, на другую – жизнь о. Петра, Ольги, двух детей и понял: никакие приказы не сравнимы с человеческой жизнью, ее ценностью. Перешагнул через воинский долг и оставил семью жить, но сам мог быть расстрелян.

Господь поставил семью о. Петра на грань смерти, дал тяжелейшее испытание, но, раз испытание было дано по Божию произволению, значит, оно было необходимо и о. Петру, и о. Иннокентию. Таково произволение Божие: эта встреча привела о. Иннокентия к Богу, дружбе с семьей о. Петра; и он – о. Петр – способствовал посвящению о. Иннокентия в иереи. Вот где ослепительно выявляется Господня воля! Сказано: и волос с головы не упадет без воли Божией [12].

Была война, разведгруппа, захватившая немецкого солдата, после допроса обязана была уничтожить, расстрелять его, отпустить не представлялось возможным. Но убивавший безоружного становился человекоубийцей. С военных позиций это оправдывалось – он враг. Отпустив, погубишь всю группу, засланную для разведки и своей работой спасающую тысячи жизней на фронте. Оправдать можно многое, привести тысячи доводов, но убийство оправдать нельзя, и здесь надо молиться и просить Господа о прощении. Ты крестился после всего с тобой бывшего и очистился от ранее совершенного, исповедовался, причащался, но молись, молись, взывай к милости Господа, моли о прощении.

Сегодня кто-то из сидящих сказал: “Произошел случай”. Никогда нет ничего случайного, все в жизни человеческой совершается по воле Божией, все – любая встреча, радость, горе, кажущееся необыкновенным событие и все-все, окружающее нас, – это Господне произволение, Его воля.

Для того чтобы показать и осознать неисповедимость путей Господних, я просил писать воспоминания о путях, приведших каждого из вас к Богу. Слушая и читая их, мы погружаемся в глубину мятущейся человеческой души, ищущей Бога, и всегда поражаемся Его великой милости, всепрощению к нам грешным. Еле заметная искра Божия, тлеющая под грузом грехов, возгорается в пламя, охватывающее душу человека и часто перекидывающееся на других людей.

Знаю, я тяжело болен; не будет меня – пишите о прошлом, о путях, приведших вас к Богу; давайте читать детям, родным и знакомым. Уверен, что многое из услышанного здесь, записанного сохранится, будет прочтено и, по милости Господа, принесет пользу людям.

Да будет милость Господа, молитвы Пресвятой Богородицы и святых со всеми вами. Пишите...”

Дополнения о. Иннокентия

Прочитав свои воспоминания, записанные Серафимом Сазиковым в 1972 г., счел необходимым сделать добавления. Я понял, что мои духовные отцы – о. Всеволод, ныне, слава Богу, здравствующий, и о. Арсений, ушедший в мир иной в 1975 г., были правы: путь моего священства оказался крайне труден. Только духовная помощь о. Всеволода и жизненная душевная поддержка моей матушки Ирины спасли меня от неверных шагов. Видимо, Господь наказывал меня за совершенное ранее и поспешное принятие сана иерея.

Рассказывая о себе и об о. Всеволоде, удивительном священнике, духовнике, прозорливце, замечательном и добром человеке, ведущем меня и сейчас, поражаюсь милости Божией ко мне – грешному человеку, что Господь дал мне радость общаться с о. Арсением и о. Всеволодом, практически сотворившими по произволению Божию из меня человека, проникнутого верой в Бога.

Бывая в церкви Николы в Кузнецах, я общался только с о. Всеволодом, совершенно не вступая в контакты с окружающими; Ирина, естественно, как женщина, знала больше, и неясные мне трудности службы о. Всеволода в храме иногда доходили и до меня.

Вспоминая и рассказывая свою жизнь, невольно оставил в тени облик о. Арсения, а хотел в основном написать о нем, ибо он вдохнул в меня веру в тяжелейших условиях лагеря, он – мой духовный родоначальник. Слишком увлекся я рассказом о своей жизни и не упомянул о величайшем подвиге, совершенном им в лагере, когда он спасал, поддерживал и передавал благодать веры людям, тяжело духовно страждущим. Скольких людей он спас? Упокой, Господи, душу усопшего старца иеромонаха Арсения.

Записано на магнитофонную пленку и отредактировано
10 декабря 1972 г. Серафимом Сазиковым.
В 1977 г. дополнил воспоминания о. Иннокентий.
Из архива Т.Н. Каменевой.

Отец Серафим

Март 1972 г.

В 1972 г., в марте, числа не помню, я приехал в неустановленное для меня время по срочному делу. Надежда Петровна приветливо встретила и, когда я разделся, таинственным голосом сказала: “У нас удивительный гость”, – и улыбнулась. Столовая была пуста, постучал в дверь комнаты о. Арсения, услышал: “Войдите”. Открыл дверь, вошел. Отец Арсений лежал на диване, наполовину укрытый пледом, в кресле сидел мужчина, вставший при моем появлении. Увидел низенького роста человека, совершенно седого, с большой бородой, большими живыми глазами, добрым, приветливым лицом. Поздоровался, подошел под благословение к о. Арсению, он благословил и громко произнес: “Подойдите под благословение к иеромонаху Серафиму”, я подошел.

Отец Арсений обратился ко мне: “Александр Сергеевич! Попрошу Вас записать воспоминания о. Серафима о его сложном жизненном пути, и пусть они войдут в собираемые нами воспоминания. Позовите всех, кто сегодня приехал, и Надежду Петровну – выслушать рассказ будет всем полезно, тем более что жизненные пути наши не раз пересекались в лагерях. Отец Серафим! Прошу Вас говорить не стесняясь, не спешите, рассказывайте подробно. Знаю, Вы стеснительный человек, но здесь все свои”. Я попросил разрешения вести запись на магнитофон, мне будет легче изложить рассказанное. Отец Серафим смущенно оглянулся, перекрестился несколько раз и, сказав “с Богом”, начал рассказ.

“Сейчас мне восемьдесят девять лет, родился в Санкт-Петербурге в 1883 г. в родовитой богатой княжеской семье. Род наш от Рюрика, в русских летописях много раз упоминался, предки и святыми были, но злодеев, предателей тоже хватало. Фамилия громкая, но называть не буду, поверьте, что это так. Мирское имя Алексей. Рос, как все дети в родовитых богатых семьях: гувернантки, бонны, лакеи, горничные. Был самым младшим, кроме меня еще три брата – Владимир, Всеволод, Игорь и две сестры – Ольга и Елена. Братья – красавцы, высокие, статные, все в гвардейских полках служили, сестры – первые красавицы в Петербурге, а я дожил до пятнадцати лет и больше не рос, лицом неказистый, волосы вечно копной стояли. Папа и мама, Царство им Небесное, братьями и сестрами гордились, а меня на приемы не брали, дома, когда гости собирались, не показывали; сам себя стеснялся, да и родителей не хотел в неловкое положение ставить.

Все в семье были русофилы, имена братьям давались только из числа русских святых, имена сестер, Ольга и Елена, – в честь святой княгини Ольги, в крещении Елены. Братья окончили Пажеский корпус, сестры – Смольный институт. Мне не только в Пажеский корпус нельзя, а и в кадетский – роста маленького, вид замухрышки, офицер из меня никакой. Учился в реальном, окончил с золотой медалью, поступил в Петербургский политехнический институт и тоже с золотой медалью окончил, но моих родителей это не радовало.

С одиннадцати лет постоянно ходил в церковь, дома усердно молился, а в семнадцать лет поехал на Валаам; ездил летом в Соловецкий монастырь и псковские монастыри. Родители, особенно мама, “рвали и метали”: княжеского рода, богатый – и к “жеребячьей породе” лезет, так в высших, да и не только высших, кругах называли священнослужителей за длинные волосы и бороды. Вся родня поднялась против меня, пошли разговоры отправить меня в Екатеринбург, благо губернатор родственник, или в Англию в посольство, чтобы оторвать от Церкви.

После окончания института поступил на Балтийский завод. Революционно настроенная инженерная интеллигенция, узнав, что я из известного княжеского рода, да еще при царском дворе “околачивающегося”, объявила мне бойкот “молчанием”, разговоры только по делу: “да” или “нет”, и, конечно, в основном “нет”. Дома плохо, на заводе еще хуже. Золотая медаль, грамота сыграли отрицательную роль в глазах сослуживцев. Не раз говорили: “Князюшка! Золотеньку грамоту-медальку за происхождение получили или денежку дали?”

Думаю: что делать? Пошел в церковь, куда всегда ходил, хороший там был настоятель протоиерей о. Николай. Рассказал, что у меня дома, на работе и что тянет меня уйти в монастырь. Выслушал батюшка, помолчал, помолился со мной и сказал: “Алеша! Для военной службы не пригодны, гражданская тоже не ладится; в монастырь хотите, – дело большое, богоугодное. Мне трудно дать Вам совет, хотя душой своей за это. Поезжайте в Оптину пустынь, а перед этим в Кронштадт к отцу Иоанну, что скажут, то и делайте”, – и благословил. Поехал к о. Иоанну Кронштадтскому, народу толпы, не пробиться, в собор не войти. Встал недалеко от входа, молюсь, у Господа и Пресвятой Богородицы помощи прошу. Кончилась литургия, пролетку для батюшки подали. Вышел батюшка из храма, народ под благословение бросается, а то и под ноги. Стою в толпе, городовые и причетники храма дорогу расчищают к пролетке. Дошел батюшка по проходу до меня, а я в толпе далеко стоял, остановился, повернулся, народ раздвинул и ко мне подошел. “Ты князюшка! В монастырь, в монастырь, а сперва в Оптину поезжай”, – благословил и пошел. Народ, окружавший меня, стал говорить: “Это тебе, раб Божий, он путь показывает”.

Через неделю поехал в Оптину пустынь. Приехал, зашел в собор, встал у иконы Божией Матери и молюсь, молюсь. Помолился и не знаю, к кому обратиться, кого спросить. Подходит ко мне пожилой монах и говорит: “Соблаговолите зайти к старцу о. Анатолию”. Удивился несказанно я. Иду, ног под собой не чувствую, и в то же время страх на меня напал. Кто мог знать, что я в храме и не знаю, как к старцам попасть? Пришли, много народу ждало приема, долго ждал, солнце к заходу пошло, вышел молодой монашек и позвал к старцу. Вошел, принял благословение. Оглядел меня старец Анатолий и сказал: “Оставляй, Алексей, свою мирскую жизнь и поезжай в монастырь Нила Столобенского к старцу Агапиту. Тяжела жизнь твоя будет, ох тяжела, золото ведрами много лет будешь черпать. Иди к родителям, скажешь – в монастырь уходишь”. Обнял меня старец, благословил, и я уехал радостный в Петербург.

Приехал, отца дома не было, матери говорю, что получил в Оптиной пустыни благословение поступить в монастырь. Произошел огромный скандал, приехал отец, на приеме у императора был, мама ему рассказывает. Закричал отец: “В монастырь дорога тебе закрыта, поеду завтра в Священный Синод, дадут распоряжение никуда тебя не принимать”. Мать пощечин надавала, нехорошо обозвала, братья и сестры вечером пришли, смеются, юродивым называют. Вытерпел все упреки и разговоры, поехал на Балтийский завод увольняться, с радостью отпустили.

Написал родным прощальные письма и поехал в город Осташков, оттуда на маленьком пароходике добрался до монастыря Нила Столобенского. Остановился в гостинице и на другой день вместе с богомольцами в храм монастырский пришел. Помолился, отстоял обедню, подошел к одному из стоявших монахов и спросил: где можно найти старца Агапита? Монах удивился: “Старец живет в скиту”. Опять спрашиваю: как же его увидеть? Отвечает: “В скит не всех, не всех допускают, надо разрешение просить у скитоначальника. Он сейчас у игумена, встаньте у игуменских покоев, когда выйдет, спросите. Коли воля Божия будет, разрешит. Строгий он у нас”. Расспросил, где покои игумена, встал у подъезда. Выходят два монаха, который из них скитоначальник, не знаю. Подошел и говорю: “Ваше преподобие, меня старец Анатолий Оптинский к старцу Агапиту в ваш монастырь направил”. Один из монахов спрашивает: “Расскажите, по какому делу”. Рассказал, оба слушают, вопросов не задают, только высокий монах сказал: “Батюшка Ваш хочет от Синода бумагу получить – не дадут!” Понял, что высокий – скитоначальник. “Еду сейчас в скит, возьму Вас с собою. Идите на пристань к лодкам, подождите”. Нашел пристань, подождал, сели в лодку и поплыли. Время было одиннадцатый час, вышли на остров, весь лесом зарос, высоченные сосны к небу тянутся, кругом вода озера Селигер, ширь, простор, небо голубое, дух у меня захватило. Позвал скитоначальник монаха, и привел он меня к старцу Агапиту.

Вошел в келью, получил благословение, старец на меня даже не взглянул, но сказал: “Долго Алексей ехал к нам, заждались. Рассказывай”. Сесть не предложил. Подробно о семье своей, себе и жизни моей в Петербурге рассказал, о непреодолимом желании уйти в монастырь. Замолчал, кажется, все рассказал, но отец Агапит повторяет: “Подробней рассказывайте”. Снова начинаю говорить, вроде повторяться стал, но опять слышу слова: “Дальше рассказывайте”. Пока рассказывал, ни разу на меня не взглянул. Вопросы задавать начал. Отвечаю. Вошел монах, подумал – келейник. Он принес старцу кусок черного хлеба и две миски – я понял, что это обед монастырский. Встал старец, долго молился, приступил к трапезе, а я все стою. Кончил кушать, помолился вместе с келейником и говорит: “Продолжай о себе рассказывать”.

“Батюшка, – отвечаю ему, – я Вам все рассказал”, а сам уже стоять на ногах не могу. Первый раз поднял о. Агапит голову, взглянул на меня и сказал: “Не все рассказал, в монастырь бежишь не оттого ли, что братьям красавцам завидуешь? Может, сам красавцем был бы, да на приемах великосветских присутствовал, тогда о монастыре и вовсе не думал бы?” Молчу, не знаю, что ответить, шевельнулось что-то в душе, мелькнуло: “Может быть, и так”. Никогда такая мысль мне в голову не приходила. Простоял часа четыре, встал старец и сказал: “Постой, подожди, пойду совета спрошу”. Прошло еще часа два, вошел и произнес: “Вопреки правилам, останешься у меня жить вторым келейником”. И вдруг неожиданно заговорил со мной по-английски, потом по-французски и сказал: “Хорошо знаешь языки, будут в жизни нужны”. Достал старинную славянскую книгу и сказал: “Читай!” Выслушал, покачал головой и произнес: “Читать умеешь, но плохо, ударений не знаешь, слова у тебя “через пень на колоду переваливаются”, учиться долго придется”. Начал спрашивать об учении святых отцов, евангельские, библейские тексты, как и что понимаю. “Знаешь ты, голубчик, одни верхушки, зелено все еще в тебе, много придется познать, но главное, научиться молитве, найти в молитве не труд, а радость и в выполняемом ежедневно молитвенном правиле, и в обращении к Господу, Пресвятой Деве нашей Богородице и святым обретать духовный восторг и духовную неподдельную радость и понимание, что соединяешься с Богом. Смотрю на тебя и думаю, сможешь ли свое княжеское воспитание и понимание мира монашеским житием заменить? Думаю, сможешь, давай вознесем “свалу Господу Богу нашему и Пресвятой Богородице.

Устал стоять – ничего, в монастыре еще настоишься, привыкнешь. Келейником вторым будешь, отец Иеракс покажет, что надо делать. Часы у тебя в кармане – положи на стол, монаху они не нужны, по солнцу время узнавать будешь, привыкнешь”.

Так началась моя монашеская жизнь, было тогда мне 24 года, шел 1907 год. Признаюсь, грешный я человек, молод, глуп был, монашеского послушания не знал, но не понравился мне старец Агапит. Как же был я не прав и понял это только через полгода. Первое время так трудно было, мысли всякие одолевали, но под руководством старца Агапита преодолел все трудности, полюбил его всей душой, ибо великий молитвенник был отец Агапит. Постриг принял в 1911 г. с именем Серафим, в 1913 г. стал иеродиаконом, но голос был тихий, и на служение в монастыре допускали не часто, в 1914 г. посвятили в иеромонаха. Всему обучал и наставлял меня о. Агапит, сколько сил и знаний передал он о. Иераксу и мне! Изучение церковной службы, творений святых отцов Церкви, Священных Писаний проходило под его руководством. Прочтешь книгу – подробно расспросит, как понял. Если необходимо, разъяснит или скажет, какую другую книгу прочесть. Но самое главное – учил молиться. Учение состояло в том, что он молился, и мы, внимая произносимым им словам, шли за ним, полностью погружались в состояние отрешенности от окружающего земного мира. В то же время о. Агапит наставлял нас, говоря: “Сам человек должен ее – молитву постичь, проникнуть в ее сокровенный Божественный смысл, не умом, а душою, духом своим, и тогда его ум, сердце и душа оторвутся от всего вещественного, от обыденного, горестей, печалей и даже человеческих радостей. Забудешь об уставших и болящих от долгого стояния ногах и постигнешь молитвенный восторг – ты, человек грешный, по милости Бога приблизился к Нему, ты, недостойный”. Отец Агапит был из семьи военных дворян, дослужился до капитанского чина и неожиданно ушел в монастырь [13]. Он не имел духовного образования и в течение долгих лет самостоятельно изучал огромное количество духовной литературы. Знание им святых отцов было поразительным, Евангелие и Ветхий Завет знал по памяти, любил сочинения митрополита Московского Филарета (Дроздова), епископа Игнатия Брянчанинова, когда-то вел переписку с епископом Феофаном Затворником, знал о. Иоанна Кронштадтского, переписывался с Оптинскими старцами, но в Оптиной пустыни не был. Отец Агапит был строг и непоколебим, если кто-то нарушал устав, шел вразрез с учением Церкви, установленным молитвенным правилом, но был справедлив и очень добр. Замечая сделанное кем-то плохое, выговаривал, накладывал наказание и потом переживал и мучился, хотя замечания и наказания были справедливы. Имея обширные богословские знания и зная досконально творения святых отцов Церкви, почитая всех святых, с особой любовью относился к русским святым: преподобным Сергию Радонежскому, Савве Сторожевскому, Феодосию Тотемскому, Нилу Столобенскому, Серафиму Саровскому, святителю Тихону Задонскому и многим другим, считая, что их жизнь является высшим духовным достижением и именно на святоотеческой жизни русских святых следует всем русским людям, и монашеству в особенности, учиться.

Пресвятая Богородица была для о. Агапита хранительницей земли Русской, защитницей сирых, убогих, обидимых, унывающих, томящихся в болезнях и муках. Молясь Матери Божией, о. Агапит перерождался, забывал о больных ногах, вставал и, если отец Иеракс или я читали акафист Богородице, то сам начинал петь кондаки и икосы по памяти. Он помнил наизусть акафисты иконам Божией Матери Владимирской, Всех скорбящих Радости, Федоровской, Нечаянной Радости, Достойно есть, Милующая, Скоропослушница, а также акафисты преподобному Сергию, Николаю Чудотворцу и многим святым. “Богородица и святые земли нашей – защитники и молитвенники о нас, грешных”, – часто повторял нам о. Агапит. Когда он молился, то словно воспламенялся, каждое слово, произносимое им, зажигало во мне и о. Иераксе пламень веры, устремленность к Богу. Он говорил нам: “Мы все просим и просим у Господа, Матери Божией, святых, но что отдаем Богу за просимое? Давайте же славить имя Господне, благодарить за оказанные милости, за то, что живем и молитвами и милостью к людям можем спасти свои грешные души”.

Почти 30 лет пробыл я в лагере, 360 месяцев. Многие не верят, говорят, что этого не может быть, тридцать лет в лагерях прожить нельзя, да и сроки такие никому не давали, – а я прожил и говорю сейчас с вами. Почему? Потому, что о. Агапит научил молиться меня и о. Иеракса, щедро передав нам свое духовное богатство, накопленное им за долгие годы монастырской жизни и непрестанной молитвы. Когда мы молились вместе с ним, то отдалялись от всего суетного, окружающего. Простите, я повторяюсь”, – сказал о. Серафим, остановился и неожиданно расплакался. Слезы текли и текли. Мы, сидящие, молчали, о. Арсений встал с дивана, подошел и обнял о. Серафима. Несколько минут длилось молчание. “Простите меня, расплакался, словно дитя малое, но воспоминания об о. Агапите взволновали меня, больше не буду плакать. Извините

Однажды о. Агапит рассказал, почему он пошел в монастырь: “Отец мой дворянин, военный, дослужился до звания генерал-лейтенанта, меня и брата видел только офицерами, мечта была у него видеть нас офицерами в гвардейских полках Его Величества, но по целому ряду сословных обстоятельств поступить туда мы не могли. Вся семья была верующей: бабушка, отец, мать, брат и я церковные службы посещали всегда, исповедовались и причащались три-четыре раза в год. Бабушка (Наталия) и мама (Екатерина) были большие молитвенницы и в духе веры воспитали брата и меня.

Решил я провести свой отпуск на Кавказе, на Черноморском побережье, в это время там отдыхала семья моего дяди. День был жаркий, легкий ветерок дул с моря. Дядя посоветовал нанять лодку и поплавать в море. Пошел, нанял большую парусную лодку с веслами, и мы поплыли. Ветер стал попутным, не сильно надувал парус, и мы медленно уходили все дальше и дальше от берега. Вдалеке еле виднелись дома, и только горы возвышались на горизонте. Хозяин лодки начал проявлять беспокойство и на ломаном русском языке говорил: “Скорее к берегу, смотрите” – и показывал на небольшое темное облачко, двигающееся к берегу. Ветер сразу переменился и с большой силой дул к берегу. “Скорее, буря, скорее, Аллах, Аллах”. Вначале не понимали мы, в чем таится опасность, но волны становились все больше и больше. Хозяин лодки все время менял положение паруса, предложил взяться за весла и что есть силы грести к берегу. Лодку на волнах бросало, но пошла она быстрей. Хозяин повторял: “Аллах! Аллах!”

На лодке были: моя двоюродная сестра Анастасия, ее жених Андрей Сергеев, Соня, подруга Насти, ее брат Юра шестнадцати лет, я и абхазец Ахмет. Внезапно ветер стал порывистым, море бурлило, лодку бросало и заливало водой, парус сорвало. Где был берег? Близко, далеко? Весла вырвало из рук, и неуправляемая лодка захлестывалась водой. Я стал громко молиться, одновременно сбрасывая одежду и сапоги, то же делали Андрей и Юра, девушки прижались друг к другу. Слышу, громко молится Анастасия, абхазец призывает Аллаха. Господи! Как взывал я тогда о помощи, просил, умолял Пресвятую Богородицу спасти нас и, взглянув на небо, увидел на нем огромный образ Божией Матери и мою маму, стоящую на коленях и молящуюся. “Анастасия! – крикнул я двоюродной сестре, – Ты видишь?” – и перекрестился несколько раз. “Вижу”, – ответила Настя. Понял, Пресвятая Богородица спасет нас. Огромная волна ударила в борт лодки, и мы оказались в морской воде. Схватил Анастасию и Соню, пытался держаться на воде, поднял голову, и вновь в небе ослепительно горел образ Богоматери и моя мама молилась перед ним, и вдруг волны подхватили нас и выбросили на берег. Поднявшись и оттащив женщин от бушующих волн, вновь увидел образ Богородицы. Это было видение, чудо, Анастасия и я одновременно видели на небе образ Богородицы.

Андрей спасся, Юра и хозяин лодки утонули. Видение иконы Божией Матери и моей мамы, молящейся перед Ней, так потрясли меня и Анастасию, что я немедленно подал прошение об увольнении с военной службы и уехал в Валаамский монастырь, был принят послушником, а через восемь лет переведен, по Божию произволению, в монастырь Нила Столобенского. Потом настоятель направил меня в скит, вот живу в нем и молюсь Господу. На двоюродную сестру Анастасию видение на облаках образа Божией Матери тоже так подействовало, что, отказавшись от замужества, она ушла в монастырь, жива, и мы переписываемся с ней.

Таким путем я стал монахом по великой милости Богородицы и горячей молитве мамы. Подробно рассказал отцу и маме, что было с нами, о видении иконы Божией Матери и молитве ее перед иконой, и мама сказала: “Павел! В этот день мучила меня тревога о тебе, в два часа дня подошла к иконе Владимирской Божией Матери, упала на колени и стала молиться о тебе, молюсь, слезами заливаюсь. Почему страдало и ныло сердце о тебе, тогда не знала, но молилась и молилась. Ты говоришь, что именно в два часа погибали. Заступница Богородица явила тебе великое чудо, спасение от погибели, не только тебе, но и Анастасии”. Папа и мама не удивились моему решению уйти в монастырь, дали свое родительское благословение, считая явленное чудо знамением к молитвам и монашеским подвигам”.

Книг в келье о. Агапита было немного. Конечно, были все богослужебные книги, Минеи, жития святых св. Димитрия Ростовского, Добротолюбие, несколько патериков, сочинения Феофана Затворника, Игнатия Брянчанинова, некоторые издания Афонского монастыря, Троице-Сергиевой лавры. Если необходимы были другие книги, привозили из монастырской библиотеки. Вставал о. Агапит рано и за день проходил весь круг всех полагающихся служб, молитв, акафистов. Каждый день читались жития святых о. Иераксом или мной, подробно разбирались кем-нибудь из нас, и о. Агапит останавливался на наиболее важных местах жизни святого, раскрывая основы его учения и совершенных им дел. Каждый день мы читали книги о чудотворных иконах Матери Божией и, если имелся для этой иконы написанный акафист, то его тоже читали. Посетителей, богомольцев в скит допускали не много; когда кто-то приходил к о. Агапиту, то о. Иеракс и я сразу уходили в другую комнату.

Сам скит располагался в сосновом лесу, огромные стройные сосны поднимались ввысь, тишина в скиту была необычайная, изредка звякала ручка ведра или слышались удары топора, рубившего дрова. Если поднимался ветер, то доносился шум качающихся сосен и тихий шум прибоя с озера Селигер. Домики в скиту были совершенно одинаковые, рубленные из соснового дерева, ворота в скит были – два столба, на которых крепилась полукруглая арка с большой надписью, текст которой мной забыт. Домик-келия имел крылечко, крошечную прихожую, маленькую комнату, где спали о. Иеракс и я, печь-плиту, рукомойник, небольшой самовар и несколько чашек. Чистота была идеальной, все мыли и протирали ежедневно. Обед был прост до аскетизма, в посты вообще ели мало, чай пили чуть желтый, но всегда горячий. Кроватями у нас всех служили топчаны – доски, покрытые тонким войлоком. Жизнь шла размеренно и тихо, звон монастырских колоколов возвещал о начале той или иной монастырской службы, а в кельях шла молитва, возносимая к Богу. Казалось, наш старец никогда не уставал.

Какая же красота была зимой: выйдешь на крылечко, а кругом все белым-бело, сосны, кусты, дорожки между келий, тропинки и тихий, спокойный, покрытый льдом Селигер, и только бесконечные петли заячьих следов испещряли белоснежный покров. Отец Агапит выходил на крыльцо и славил Господа за созданную Им красоту, и часто слезы благодарности текли по его лицу. “Господи! Господи! – говорил он, – благодарю Тебя, создавшего небо и землю, благодарю за красоту, которой согреваешь душу человеческую”, – и долго стоял и восхвалял Бога. В монастырь ездили на службы, летом на лодке, зимой по льду на санях, а весной, осенью и в бурную погоду молились скитники в своих кельях, сообщение с монастырем прерывалось.

О монастырях, помню, шли споры: нужны они или нет? “Монахи – тунеядцы, бездельники, лбы только расшибают, делом бы занялись”. Слышу и удивляюсь, когда слова эти говорят люди, верящие в Бога. Монастыри спасают мир, людей, в них возносятся пламенные молитвы об искуплении человека от греха, прощении его, даровании мира, спасении отчизны. В монастырях утром, днем, вечером, ночью возносятся молитвы за грешное человечество.. Россия держится на монастырях, и покуда будет существовать хотя бы один монастырь, будет жить Русь православная.

Первое время трудно было, так трудно, что сомнения нападали: выдержу ли? Но все преодолел и пошел за о. Агапитом. Стало полегче, а потом и трудностей не видел, молитва пришла и стала не трудностью, а утешением. Замечания и послушания вначале переносил с обидой и горестью, но пришло время – принял и не замечал больше, так, мол, и нужно.

Первый надетый подрясник, получение рясофора и, наконец, мантии, и я – монах, были несказанными ступенями радости; прошли годы, и я – иеродиакон и, наконец, иеромонах. Каждая совершаемая литургия – неописуемый духовный восторг – чудо. Момент Евхаристии – великое чудо, совершаемое иереем. Оно перерождает тебя, поднимает на недосягаемую высоту, и ты понимаешь, что с тобой Сам Господь. Мне приходилось слышать от верующих людей: “Что такое чудо? Я никогда не видел его”. Я всегда удивлялся: “Вы же были на литургии. Разве совершение иереем Евхаристии – не чудо? Вы только сейчас видели чудо”.

Возвращусь к прошлому: семья не искала меня, вычеркнула из памяти, как изгнанника, недостойного внимания. Только в 1957 г., через десять месяцев после выхода из лагеря, при поездке в Ленинград узнал, что два брата ушли в Белую армию и сейчас живут в Париже, старший брат Владимир к 1917 г. был уже генерал-лейтенантом, перешел на службу в Генеральный штаб Красной Армии, в 1938–1939 гг. был расстрелян как шпион и враг народа. Сестра Ольга (старшая) в 1919 г. уехала на Украину и пропала, Елена жива, работает библиотекарем и под вал репрессий 1933–1935 гг. и 1936–1938 гг. не попала.

Монастырь и скит закрывали долго, мучительно. Выборочно арестовывали, расстреливали, расселяли, отобрали все ценности, ломали и оскверняли иконы – поступали, как со всеми закрываемыми монастырями. В 1921 г., 1 августа, в день обретения мощей преп. Серафима Саровского чудотворца, старец иеромонах о. Агапит почил, тихо, спокойно. В течение одной недели вдруг ослаб, слег и с каждым днем терял силы. Теряли не родного отца или мать, уходил наставник, давший не телесную, а духовную жизнь, старец, сделавший меня человеком, научивший молитве и вдохнувший дух веры Христовой в мою душу. Настолько скорбна была для меня смерть старца, не могу передать в своем рассказе, нахлынет прошлое, встанет перед глазами, и я расплачусь”.

Слезы катились по лицу о. Серафима, и не маленьким, некрасивым человеком сидел он сейчас перед нами, а весь скорбный, но светлый, и лицо его светилось несказанной грустной добротой.

“За несколько минут до своего смертного упокоения о. Агапит вдруг обрел силы и, обращаясь к окружающим, подозвав о. Иеракса и меня, сказал: “Молитесь Господу, Пресвятой Богородице, умоляйте о прощении грехов ваших, молитесь о людях страждущих, несчастных, и любите окружающих Вас и помогайте им. Друг друга тяготы носите и тем исполните закон Христов”. Трижды перекрестил нас и, уронив руку, стал тихо угасать”.

Здесь старенький о. Серафим заплакал, смущаясь и отворачивая лицо от нас. Мы хотели уйти, но о. Арсений остановил нас. Успокоившись, о. Серафим продолжил свой рассказ.

“Монастырь и даже скит еще полусуществовали, я был выброшен из монастыря и поселился в деревне на Николо-Рожке около церкви, которая на высоком берегу возвышалась, белая, стройная. Когда поднимался на колокольню, открывался неописуемо красивый вид на озеро Селигер с его бесчисленными островами, вдалеке виднелись церкви и колокольни Нило-Столобенского монастыря, дорогого моему сердцу. В 1923 г. меня арестовали, отвезли в город Осташков. Просидел долго, в тюрьмах издевались всячески и, как “антисоветского деятеля и вредного элемента”, приговорили к пяти годам заключения, конечно, без какого-либо суда надо мной. До 1956 г. находился беспрерывно в лагерях. Когда пять лет моего срока кончались, вызывали в управление лагеря и сообщали, что “особое совещание” продлило срок заключения еще на пять лет.

Первый лагерь был Соловецкий (СЛОН). Если во всех лагерях заключенные были бесправны, то в Соловках они были трижды бесправны. Тебя могли отвести за угол храма и без приговора, а может быть, и ради “забавы”, на краю ямы выстрелить в затылок или, повернув к себе лицом и отойдя на пять–шесть шагов, чтобы ты не вырвал направленный на тебя наган, выстрелить в лицо или в сердце и еще полуживого закопать в землю. Видел сказанное своими глазами.

Первое время был на разных работах, но на лесоповал в бригады не брали, в землекопы тоже, слишком был мал и слаб, а использовали на мелких, но труднейших работах: носить сотни ведер воды, разжигать костры в мороз для обогрева охраны и работающих заключенных, да и многое другое, перечислять не буду. Потом у лагерной администрации возникла идея, что выгребать человеческие нечистоты, убирать отхожие места – наиболее подходящая работа для монахов, священников, архиереев. Двадцать восемь из тридцати лет лагерного срока занимался этой работой. В какой бы лагерь ни переводили, сразу назначали на уборку нечистот – возможно, в моем деле имелось такое указание. Работа тяжелая, особенно зимой, ломом и скребком надо счищать смерзшуюся массу, вывозить на санках или таскать в ведрах. Запах въедается в твою одежду, руки, лицо, тебя все сторонятся, ругают, а иногда и бьют. Лагерная администрация с особым удовольствием направляла служителей Церкви на подобные работы, говоря при этом: “Тебе это подручно, ты же из попов”, добавляя богохульные слова в адрес Церкви и обрядов. Господи! Какое же это было бесправие, надругательство, желание оскорбить веру, растоптать человеческую душу.

Иногда приходил в отчаяние – грязный, пропитанный отвратительным смрадом, не мог избавиться от грязи. Воды мало, а зимой она была ледяной. Грязными руками должен был брать хлеб, баланду, кашу, слушать ругань, обращенную ко мне. Было ужасно, но угнетало, что, вознося молитвы Господу, Пресвятой Богородице, святым, не мог налагать на себя крестного знамения – руки в грязи, кругом горы грязи. Решил молиться только тогда, когда приводил себя в порядок, мыл руки, лицо, чистил одежду, но заметил, что во время грязной работы суетные мысли стали одолевать меня, уводя от монашеского устроения.

На правильный путь меня наставил архиепископ Иларион (Троицкий) [14]. Мы встретились с ним в Соловках, его также направили на уборку нечистот. “Владыка! – обратился я к нему. – Что мне делать, убираю нечистоты, иеромонах я, обязан денно и нощно молиться, но как могу, грязный, пакостный? Крестного знамения рукой такой не положишь. Что делать? Мысли суетные стали одолевать”.

Владыка Иларион сказал: “Необходимо молиться и молиться так, чтобы окружающий Вас мир ушел и в душе жила только одна молитва. Грязной рукой крестного знамения не кладите на себя, а мысленно возведите глаза вверх, потом вниз, направо и налево. Вы совершите крестное знамение, а в бараке, очистившись от грязи, креститесь рукой. Молясь во время работы, уйдя в молитву, не будете видеть грязь и смрад. Так делаю я, и это помогает переносить все тяжести. Господь избавит Вас от суетных мыслей; вспомните, чему учил Вас наставник и учитель – о. Агапит”. Благословил и, словно проникая во что-то неведомое, произнес: “Вам ли спрашивать меня? Вы были келейником о. Агапита и должны сами понимать, что нужно делать; помогайте всем людям, чем можете, – в этом завет Господа”. Я глубоко чтил Владыку, свято исполнял его завет и помню, что довольно скоро его увезли с Соловков, о чем я жалел. Вначале трудно было собраться, сосредоточиться, но месяца через два, молясь все время, перестал ощущать смрад, грязь и уходил в совершенно иной мир. Рядом становились о. Агапит, о. Иеракс, моя мама, молился так же, как в келье рядом с о. Агапитом, и делая грязную работу, словно послушание, забывал о ней. Душа наполнилась молитвой, и я мысленно крестился движением глаз, как учил архиепископ Иларион. Конечно, бывали дни, когда я не мог собраться, сосредоточиться, уйти из окружающей обстановки, но чем дальше шло время моего лагерного заключения, тем меньше и меньше становилось таких дней.

До 1928 г. пробыл на Соловках, а потом странствовал по десяткам лагерей, был на Вишере, под Пермью, на Воркуте, в разных лагерях Урала и Сибири – в основном эти лагеря занимались строительством больших заводов или закрытых городов. Когда был на Соловках, временно направили в “лесной” лагерь на лесоповал под Кемью, пробыл в нем долго и с ужасом вспоминаю, что творилось в нем. Осенью начался повальный сыпной тиф, умирало до половины заключенных, а в некоторых бараках еще больше. Бараки были нестандартные, построены кое-как, наш барак огромный, длинный – таких бараков никогда не видел – вмещал двести заключенных. Лагерное начальство объявило своеобразный карантин. Буду рассказывать о своем бараке, он был самым “смертным”. Двери барака закрыли снаружи, внизу двери вырезали лаз, чтобы через него можно было протолкнуть человеческий труп из барака, дрова в барак и ведро с дегтем. Врезали в двери раздаточное окно для передачи пищи. В нашем бараке в день умирало от пяти до двенадцати человек, их подтаскивали к лазу двери и кричали: “Мертвяк!” А дальше их крючьями вытаскивали похоронщики. К вечеру через лаз заталкивали в барак дрова. Два раза в день открывалось раздаточное окно и раздавался крик: “Раздача жратвы”. Заключенные подходили к окошку, им лили баланду в миску, туда же бросали кашу и давали пайку хлеба. Получать пищу подходили только ходячие, остальные были в бреду или настолько слабы, что не могли подняться. Некоторые ходячие заключенные, взяв миски больных, брали для них еду и кормили слабых выздоравливающих или больных, другие получали еду за больных и сами съедали ее, таких было большинство.

На нижних нарах против меня лежал большого роста человек по кличке “Якорь”. Кто он был, я не знал. Первое время, когда он заболел, уголовники внимательно ухаживали за ним, но, увидев, что он умирает, перестали. Когда он был здоров, все в бараке боялись его, был он жесток со всеми. Ухаживать взялся я, недели две ходил за ним и кормил. Уголовник “Якорь” поправился, встал на ноги и навел железную дисциплину в бараке, заставил ухаживать за больными и кормить их. Меня, выходившего его от болезни, не замечал и со мной не говорил.

Эпидемия сыпного тифа, внезапно начавшаяся, так же внезапно и закончилась. Из двухсот человек выжило около шестидесяти. Упомянул о ведре с дегтем – все в бараке во время эпидемии обязаны были натираться дегтем, лежачих обтирали не болевшие. Никогда не слышал о лечении дегтем, но, может быть, он прекратил эпидемию? Я, слава Богу, сыпным тифом не заболел. Ухаживая за больными, по-прежнему убирал нечистоты и барак – уборщик умер.

Прошло дней пять, трупов больше не было. Открыли дверь, сказав: “Болеть теперь не будете, иммунитет выработался у тех, кто болел, а у неболевших – врожденный”. Послали в барачную баню, выдали даже мыло и “новую” одежду б/у (бывшую в употреблении) и на другой день послали на лесоповал. Господь силы давал на все: за больными ухаживать, работу свою грязную делать, барак убирать и не заболеть сыпным тифом, хотя насекомых по мне сотни ползали. Но когда дегтем начал мазаться, пропали.

Помню, лежу усталый после поверки на своих нижних нарах, подошел заключенный “Якорь”, молча сел рядом со мной и сказал: “Выходил, спас меня, спасибо. Может быть, когда на волю выйдешь, одинокий ты и больной, помощь понадобится, запомни адрес”, – и назвал г. Владимир, далее улицу, дом, квартиру. – “Повтори”, – говорит. Я повторил. “Придешь, скажешь, что от Степана Глушко, помогут. Не бойся”. Протянул руку, пожал мою и ушел. Скоро перевели меня опять на Соловки, прежней работой заниматься. Уголовники не обижали, отбирать было нечего, иногда пайку хлеба выхватывали, да редко это бывало. Господь милостив был ко мне.

С о. Арсением встретились в 1940 г. в обыкновенном лагере, прожили в бараке до марта 1941 г., подружились. Встреча была большой радостью, мы были с ним одного духа, молились вместе, но так, чтобы не заметили, за это в карцер сажали. Если ты один у лежака стоял и молился, но крестного знамения на себя открыто не клал, не трогали, а если двое собирались около нар, то обязательно кто-нибудь доносил: “Попы молятся”. Но в 1941 г. перевели о. Арсения в лагерь особо строго режима, а я свои пятилетние сроки каждые пять лет получал. По здоровью, по силам давно должен был умереть, но Господь незримо хранил. Помните, старец Анатолий Оптинский сказал мне: “Золото ведрами носить будешь”, – вот лагерный срок золотарем и отрабатывал. Вновь встретились здесь, в Ростове. По произволению Господню Ярославский владыка адрес о. Арсения дал.

Милостив был Господь, после долгих трудностей взяли помогающим священником в один из храмов Тамбовской епархии. Совершил несколько церковных служб, разрешил настоятель исповедовать прихожан, когда народу приходило много. Первое время никто на исповедь ко мне не шел, уж больно вид у меня неказистый, а потом все ко мне да ко мне шли. Настоятель о. Глеб – человек строгий, хороший и молитвенник большой, стал неодобрительно относиться, что ко мне идут, запретил исповедовать и в алтаре помогающим поставил. Сейчас уже не служу, получаю пенсию за то, что несправедливо репрессировали. Ездил в Нилову пустынь, внутрь не пустили, с берега видно, что порушено много, осквернено. Местные рассказывали, что одно время был в монастыре дом для престарелых, в 1938 г. был лагерь для пленных поляков, сейчас – не знаю, что. В скиту, говорили, был сапный институт, вакцину для животных изготавливали, потом закрытый завод или еще что-то, сказать толком не могли.

Побывал на Николо-Рожке – полное разорение, по берегам озера Селигер туристских лагерей много, крик, шум. Посмотрел, погрустил и уехал. Сердце кровью обливалось. Молился о братии монастырской, расстрелянных, замученных в лагерях, убитых и замерзших на этапах, убитых охраной, умерших от голода и в болезнях, перенесших неисчислимые страдания и мучения. Даже на могиле любимого старца своего побывать не смог. Смерть старца Агапита перенес тяжело. Боюсь даже рассказывать о гибели друга своего – о. Иеракса, тоже келейника о. Агапита, – узнал о ней в 1943 г совершенно случайно. Встретил заключенного, который на Воркуте шел в одном этапе с о. Иераксом, в это время уже полным дистрофиком, болевшим последней формой цинги. Уже не могущий идти, он шел и падал, задерживая движение, и охрана решила его пристрелить, тело бросили в кусты и забросали снегом.

Соизволил Господь по милосердию Своему послать меня в лагерь как монаха, а не сыном царского сановника, приближенного к императору, носящего старинную княжескую фамилию. Не знали следователи Осташкова и Твери об этом: может быть, дела монастыря не посмотрели, а может быть, уничтожены они были. На допросах умалчивал, что в Петербурге жил, Политехнический институт окончил, в протоколах писал – из крестьян. Если бы знали, что братья белые офицеры и живут в Париже, брат Владимир – генерал и в 1938–1939 гг. расстрелян как шпион и враг народа, то в двадцатых годах расстреляли бы за братьев, живущих в Париже, а 1938–1939 гг. – за брата-генерала, но я сам о братьях узнал только в 1958 г.

Сейчас, Господь сподобил, живу хорошо, комната есть, пенсии на житие хватает, а главное, – молюсь все время и церковь почти рядом с домом, на всех службах бываю. Служить не допускают; настоятель говорит: “Вы за штатом”.

Когда в 1956 г. освободили из лагеря, трудно пришлось. Жить негде, деньги, что дали, кончились. Обращался в разные епархии, просил разрешения служить в церкви. В одних за самозванца принимали, не верили, что иеромонах, в других говорили, что церкви закрывают, мест нет; окажут маленькую материальную помощь, – и уходишь. Дошло до того, что милостыню просить начал – было это во Владимире – голодный, замерзаю, с вокзала гонят, отогреться не дают. Помолился Богу, Божией Матери, Заступнице сирых и убогих, и пошел по адресу, что много лет назад дал мне уголовник Степан Глушко по кличке “Якорь” (потом узнал, еще в лагере: был он “вор в законе”). Разыскал улицу, дом, позвонил, открыла женщина в годах уже больших. Говорю: “В двадцатых годах Степан Глушко дал мне Ваш адрес, сказав, если трудно будет, то к Вам обратиться”. Анна Николаевна сестрой Степана была, доброты и милости необычайной. Пустила в дом, а я оборванный, грязный; вымылся, белье дала, одежду потом купила, денег много заставила взять. Предлагала остаться жить у нее. Оказывается, Степан писал или рассказывал, что я его в бараке выхаживал, знала она, что я священник. Рассказала: с шестнадцати лет он по плохой дороге пошел, ничто остановить не могло, так и докатился до страшных дел. Отбыл срок, освободился, приехал во Владимир, прожил неделю, а потом в Ростов-на-Дону уехал. С тех пор она его не видела, несколько писем получила, последнее из Канады, перебрался туда в 1946 г., к себе звал.

Прожил я у Анны Николаевны почти месяц, Царство ей Небесное, – умерла два года тому назад. Доброты была неописуемой, учительницей работала почти до самой кончины, переписывался и приезжал я к ней не один раз. Уехал я от нее в Тамбов, и случилось чудо: епархиальный владыка принял меня, общих знакомых нашли, выслушал и направил в большое село, где, по милости Божией, сохранилась церковь. Вот в ней до ухода за штат и служил помогающим священником, теперь – на государственной пенсии. Все эти годы, что на свободе живу, бывших столобенских насельников искал; ни одного не нашел – всех поуничтожили.

Отец Арсений! Все рассказал, как мог, устал, благословите отдохнуть”.

Они подошли, благословили друг друга, и о. Серафим ушел в свою малюсенькую комнату, бывшую кладовую.

Вечером приехало несколько москвичей, в столовой собралось десять человек, о. Серафим ушел после ужина отдыхать. Отец Арсений почти весь день лежал, но к ужину вышел и после ужина сказал мне: “Александр Сергеевич! Вы записали воспоминания о. Серафима на магнитофон, включите, и пусть собравшиеся услышат рассказанное. Я принес магнитофон, включил, отрегулировал громкость, и голос о. Серафима вошел в комнату, сидящие внимательно слушали. Запись закончилась, стало непривычно тихо.

“Я знал о. Серафима по лагерю, – произнес о. Арсений, – но не так подробно был осведомлен о его жизни, как мы услышали. Был с ним в одном лагпункте и бараке несколько месяцев и до глубины души поражался его отношением к окружающим заключенным. Он физически был слабым человеком и по лагерным нормам обязательно должен был быть объектом издевательств и развлекательных избиений с постоянным отнятием хлеба, но все складывалось по-другому. Его не избивали, не отнимали пайку и даже по-своему уважали. Немощный старик, усталый от грязной работы, он постоянно о ком-то заботился. Был ли это осужденный по 58-й статье, “вор в законе”, бытовик или один из представителей шпаны, – все для него были равны, помощь от беспредельной доброты о. Серафима правильно понимали и принимали.

Заметьте, о. Серафим даже не упомянул о физической и духовной помощи, оказывавшейся им заключенным, в основном говорил, как важна молитва для человеческой души и окружающих людей, говорил о работе и ни разу не упомянул, как помогал солагерникам понять, осмыслить ложность своего пути, а я видел все это своими глазами. Отец Серафим воспринимался мною – возможно, скажу резко, но образно – реставратором загрязненных душ человеческих. Да, именно – реставратором. Осторожно, так же, как скальпель реставратора-иконописца маленькими кусочками снимает слой темной олифы и затвердевшей пыли с иконы с опаской повредить подлинник, так и о. Серафим осторожно, бережно подходил к человеку, в его душе снимал каждый раз греховные наслоения я обнажал вначале маленький просветленный кусочек души, увеличивая и увеличивая его, и, наконец, очищал ее от скверны греха. Какая же осторожность и духовная внимательность были нужны к поврежденной душе, чтобы не сделать больно тем, что ты пытаешься направить человека по светлому пути, не задеть самолюбие, не показать ужасающую греховность – ведь этим тоже можно оттолкнуть человека, он может подумать: “Я так грешен, что мне уже нет спасения”.

Долго и внимательно наблюдал я за о. Серафимом, хотел заимствовать его духовный опыт и иногда не понимал, как он просветлял душу такого человека, которому, казалось, нет прощения. Старец Агапит передал о. Серафиму весь свой духовный опыт, накопленный годами молитвы, постижением духовной мудрости, подвигом старчества, общения с людьми. Я уже когда-то говорил, что каждый человек, приходя к старцу, священнику, получает от него духовный запас, который постепенно расходует. Так же и иерей, старец, общаясь с человеком, невольно воспринимает от пришедшего в духовном общении что-то новое, духовное, накапливая в себе духовную мудрость, и это приводит к проникновению в душу человеческую, что многие называют прозорливостью. Есть прозорливость, даваемая Господом праведникам как дар Божий, но есть прозорливость, приобретенная по милости Бога долгим духовным опытом, как результат молитвы, общения со многими духовно обогащенными и просто страждущими людьми. К каждому человеку о. Серафим подходил, исходя из его индивидуальности, образа жизни, психики, степени его греховности, и своим духовным взором видел и ощущал его душу.

Вы слышали сейчас рассказ о жизни большого старца, необыкновенно скромного; в своих воспоминаниях нигде не выставлял он себя, все время был в тени, говорил не о себе, а об окружавших его людях. Когда я молюсь с о. Серафимом, душа моя наполняется светом, возникает внутреннее очищение и отдаление от всего земного. Послезавтра увезут меня в клинику, отсутствовать буду больше месяца, станут приезжать иногородние мои духовные дети, я попросил о. Серафима заменить меня”.

Беседа закончилась. В Москве я прослушал записи, отредактировал, как умел, где-то вставил слова для связи от себя, но строй воспоминаний оставил таким, как рассказывал о. Серафим. Через день о. Арсений уехал в Москву, приезжали иногородние и, не застав его, рассеивались. Но Надежда Петровна говорила им что о. Арсений болен и просил приехавших обращаться к о. Серафиму. Понимая, что изменить ничего нельзя; шли на исповедь и потом рассказывали, что о. Серафим – необычайно хороший священник и они получили большую духовную помощь. Некоторые удивлялись, что, спрашивая совета, получали неожиданный ответ: “Вы уже раньше спрашивали об этом о. Арсения, зачем спрашиваете меня?” И о. Серафим в точности повторял то, что ранее творил о. Арсений: “Никогда не спрашивайте об одном и том же у разных священников, можете получить разные ответы, и это смутит вашу душу”. Мне с о. Серафимом пришлось встречаться трижды, но уже тогда, когда о. Арсений был дома. Прожил о. Серафим у о. Арсения четыре месяца.

Записал Александр Брянский.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Отец Олег

14 мая 1973 г.

В тот день среди собравшихся у о. Арсения находился о. Олег. Обратившись к нему, о. Арсений попросил его рассказать о себе. На мгновение воцарилось молчание, потом о. Олег, в миру Олег Викторович, перекрестился и начал рассказ.

“В армию взяли меня в июле 1941 г. До 1944 г. не был ни ранен, ни контужен, участвовал во многих боях и дослужился до звания сержанта.

Знал: Бог существует и всегда бывает с человеком, но особой веры не имел. Жили в общей квартире в Лефортове, мать с отцом в церковь не ходили, но дома застольные разговоры о Боге велись, – так, между прочим. В одной из комнат нашей многолюдной квартиры жила девушка Надя (Надежда Владимировна) лет двадцати трех, мне, одиннадцатилетнему, казалась старой. Человек добрый, радушный, гостеприимный, младшего брата Николая и меня часто звала к себе в комнату, поила чаем, угощала и интересно рассказывала о жизни святых, библейские и евангельские истории, апокрифические сказания, повести и рассказы шведской писательницы Сельмы Лагерлеф. Все, о чем сейчас говорю, слово “апокриф”, имя Сельмы Лагерлеф и многое другое узнал только через несколько лет, в детском возрасте не запомнилось, но через призму этих рассказов тети Нади твердо усвоил, что Бог существует и знает все. Рассказывала она очень хорошо, слова: “Господь Иисус Христос”, “Божия Матерь”, “апостолы”, сведения о святых, также понятия о добре и зле впервые были услышаны от нее. Иногда тетя Надя помогала нам готовить трудные уроки.

Вся квартира знала, что тетя Надя ходит в церковь Петра и Павла на Солдатской улице, соблюдает церковные праздники и посты, но никто на нее не доносил, ее любили за доброту, отзывчивость и безотказность, когда просили что-то сделать или помочь ухаживать за больным. Мама и папа дружили с ней и знали, что мы, дети, ходили к тете Наде слушать ее рассказы и знали, о чем они были. Вот так брат и я услышали о Боге. Помню, тетя Надя уговаривала маму и папу крестить нас. Папа соглашался, мама возражала, но потом “махнула рукой”, сказав: “Если дети не против, то мне – все равно”.

Крестил нас дома, в комнате тети Нади, священник из храма Петра и Павла, был ласков и добр, провел с нами беседу, сказав: “Теперь у вас две матери – родная и крестная мать, Надежда, и она будет заботиться о вас наравне с родной мамой”. Священник был молодой (сейчас он – глубокий старик, служит в другом храме, перенес ссылку и лагерь).

Тетя Надя заботилась о нас и через девять лет вместе с мамой и папой проводила на фронт. Конечно, я был в пионерах, комсомоле, но это носило формальный характер. Брат никогда не хотел вступать в эти организации и впоследствии стал глубоко верующим человеком, папа с мамой под влиянием тети Нади тоже пришли к вере.

В 1944 г., пройдя три года войны, оказался под Ленинградом, немцы отходили с тяжелыми боями и потерями, дрались ожесточенно. Наши части наступали, но на нашем участке фронта немцы окопались – окопы в полный профиль, высокий бруствер (насыпь земли перед окопом в сторону противника). Была долгая вражеская артподготовка, потом пошли немецкие танки, наши подбивали их из орудий, а я с напарником – из противотанкового ружья. Подбили мы два танка, но немцы прорвались и стали “утюжить” наши окопы. “Утюжить” – значит наехать на окоп и, пройдя по нему гусеницами (траками), раздавить солдат, оружие, разрушить окоп, засыпать, закопать обороняющихся.

На меня с напарником наезжал танк, мы стреляли по нему, но он двигался вперед, перелез бруствер и стал утюжить окоп; земля осыпалась, танк ревел, заглушая все. Я оказался под ним, гусеницы почти задевали меня, окоп оседал, оседал также и танк. Я был засыпан землей, танк ворочался надо мной. Понял: буду раздавлен и превращен в бесформенную груду человеческого мяса, смешанного с землей.

Не смерть пугала меня, а именно то, что буду раздавлен. Не страх охватил меня, а – беспредельный ужас, который выразить не могу даже в малой степени. В этот момент то, что говорила тетя Надя о Господе Боге, Матери Божией, вспыхнуло в моем сознании, я произнес, лежа под вертящимися гусеницами танка: “Господи Иисусе, Сыне Божий! Пресвятая Богородица! Спаси и помоги!” Всю свою душу, все, что сохранилось от леденящего ужаса, вложил в неистовую мольбу Богу и Пресвятой Богородице. В сотые доли секунды пронеслись эти мысли, и вся моя жизнь возникла передо мною. Да, да! Вся жизнь прошла в это мгновение, но особенно четко пронзала мысль о Боге, моей вине перед Ним.

Вероятно, танк был надо мной секунды, но огромный строй мыслей о Боге, Его милости, всепрощении, о необыкновенной Доброте Богородицы, тете Наде, ее поучениях и заботах и о том, почему забывал Бога возник во мне. Если рассказывать подробно, то это заняло бы много времени, да и не нужно; тогда и сотые доли секунды я снова прожил всю свою жизнь.

Танк, проутюжив окоп, пополз дальше, но был подбит, об этом узнал позже. Бой был скоротечный, немецкую атаку отбили, меня солдаты отрыли, вытащили, влили в горло водку; очумело сидел некоторое время, но быстро пришел в себя. Подошел лейтенант, грязный и черный, как мы все, взглянув на меня, удивленно воскликнул: “Ребята! Взгляните на Киселева, он весь седой!” И действительно, за несколько мгновений, проведенных под гусеницами, поседел. Когда после войны приехал домой, мама, отец, тетя Надя и жильцы коммуналки с удивлением смотрели на меня.

Там же, на поле боя, дал обещание Господу Богу и Пресвятой Богородице изучить учение Православной Церкви и стать священником.

Вернулся в Москву после армии, окончил МГУ и стал изучать церковную историю, богослужение, патристику, Закон Божий и многое другое, что связано с православием, готовился к принятию священного сана. В те годы на этом пути стояли огромные препятствия, но добрый и верный мой наставник и друг – тетя Надя помогала, доставая духовную литературу, знакомя с глубоко верующими людьми, знавшими службу тайными священниками. Тетя Надя сама передала мне огромные свои духовные знания и являлась моей наставницей и руководительницей. Она познакомила меня в 1950 г. с Ташкентским епископом Гурием, с которым дружила долгие годы и была его духовной дочерью. В том же 1950 г. он рукоположил меня в диакона, через три дня – в иерея, я подробно рассказал ему о своей жизни, бое, обещании, данном в окопе; конечно, ранее все это было рассказано тетей Надей, а также священником о. Ф. [15], служившим в Ташкенте и хорошо знавшим меня.

Рекомендовал меня посвятить в сан иерея и замечательный священнике. М., ныне служащий в Богоявленском соборе в Москве. Он знал мою жизнь, чудесное спасение в закопанном окопе, обещание стать иереем и о той духовной подготовке, которую я прошел под руководством Надежды Владимировны.

Рукоположение в сан священника являлось в те годы настоящим чудом для человека, не имевшего духовного образования. Но владыка Гурий не побоялся это сделать. В 1953 г. архиепископ Гурий, управляя Саратовской епархией, несмотря на возражения уполномоченного, взял меня в один из небольших городов области в церковь вторым священником, и там я служу до настоящего времени. К о. Арсению привела меня в 1962 г. моя наставница и хранительница монахиня Мария (Надежда Владимировна, принявшая тайный постриг).

Великой милости Господа, Пресвятой Богородицы, заботам монахини Марии и духовному покровительству и доброте епископа Ташкентского Гурия обязан я посвящением во иерея; служу в храме святителя Николая, денно и нощно благодаря Господа Бога и Матерь Божию за оказанную мне милость и за тех, кто помог придти к вере.

Сейчас мне 53 года, давно женат, двое детей – дочери 23 года, сыну 21 год, тетя Надя (монахиня Мария) живет в нашей семье, ей сейчас 75 лет, помогает в церкви, изредка уезжает в Москву, где живет наша дочь Елизавета.

Через всю мою жизнь проходит милостивое покровительство Пресвятой Богородицы ко мне, грешному человеку, часто молюсь Ей о предстательстве к сирым, убогим, грешным, обидимым, страдающим от болезней, несчастий и бед. Вслушайтесь в слова молитвы к Богородице, и вы почувствуете все величие Ее милосердия к нам, грешным”, – и о. Олег прочел молитву:

“Царице моя преблагая, надежде моя Богородице, приятелище сирых, и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице, зриши мою беду, зриши мою скорбь: помози ми, яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши, яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя предстательницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь”.

Во время чтения молитвы послышался тихий плач, вся в слезах стояла Надежда Петровна. Отец Арсений встал, подошел и, благословив ее, усадил на стул. Чтение этой молитвы о. Олегом словно вдохнуло в каждого из нас благодать и объединило.

Возможно, более минуты в комнате стояла тишина, нарушил ее о. Арсений: “Сколько помощников послал Господь о. Олегу, и каждый из них помог найти дорогу к Богу. Монахиня Мария первая заложила зерна веры в детские души совершенно чужих для нее детей, не побоялась, а время было опасное. Обратите внимание, какими мудрыми путями привела эта молодая девушка детей к восприятию веры: не сухими словами и нотациями, а чтением рассказов из священной истории, из житий святых мучеников и подвижников; этим она погружала детей в сокровенный мир христианства, в его духовную теплоту и проникновенность. А когда души детей восприняли услышанное о вере, добре, любви к ближнему, научила молитвам, которые прошли с ними через всю их жизнь. Отец Олег в своих воспоминаниях забыл упомянуть об этом, но подробно рассказывал мне. Дети, выросшие в совершенно неверующей семье, пришли к Богу, старший стал священником – о. Олегом, да и родители тоже пришли к вере и постоянно ходят в церковь Петра и Павла в Лефортове.

Не буду скрывать, что у некоторых сидящих здесь моих духовных чад растут или уже выросли дети, не ходящие в церковь, маловерующие или совсем без веры. В воспоминаниях о. Олега вы видите путь, который приводит ребенка к Богу, – это добрые и теплые христианские рассказы. Станьте в своих семьях “тетей Надей” с ее увлекательными христианскими повестями.

Моя мама, Мария Александровна, – говорил о. Арсений, – была мудрым и незаурядным человеком, ее отношение ко мне было двояким: как к родному сыну и как к творению Господа, которое надо сохранить и воспитать в глубокой вере к Творцу, и она считала себя ответственной перед Ним, ибо Он вручил ей человеческую душу.

Все мое детство прошло на глубоком восприятии христианства. Мама так же, как монахиня Мария, с самого раннего возраста воспитывала во мне веру и доброту, любовь к человеку. Рассказы об Иисусе Христе, Божией Матери, пересказы евангельских и библейских историй, апокрифы, жития святых и многое другое вошло в мою душу, легло основой на всю жизнь; каждая выученная в детстве молитва пояснялась не один раз. Я, как все другие дети, играл, шалил, резвился, иногда и дрался, но мое внутреннее “я” было полностью проникнуто верой. Конечно, возникали трудности, сомнения. Постоянно читал, чтение захватывало меня, из-за него сокращал сон, прогулки. До 1917 г. выпускалось огромное количество книг, написанных “прогрессивными” профессорами, писателями левого направления, разного рода учеными, в которых под видом изучения природных явлений, научных открытий и изысканий, а то и просто оккультных наук велась самая настоящая антирелигиозная пропаганда, а иногда проповедовались демонические учения. Активно велась работа против Православной Церкви, опорочивалось все и вся. К сожалению, об этом сейчас забыли или хотят помнить только хорошее: “раньше было хорошо”; а это “хорошо” и привело к революции.

Антихристианские книги, высказывания, нападки на Церковь, конечно, встречались мне, но то, что было заложено с детства в мою душу мамой, давало возможность полностью отвергать глупость, злобность, псевдонаучность, и я понимал ложность написанного благодаря своему христианскому мышлению и вере в Бога.

Моя просьба к о. Олегу рассказать о путях, приведших его к Богу, была вызвана желанием показать, что Господь посылает человеку, стремящемуся к Нему, помощников и руководителей; кроме того, хотелось обратить внимание на важность воспитания наших детей в духе православия. Необходимо с самых ранних лет рассказами о святых, евангельскими и библейскими примерами внедрять в душу ребенка веру в Бога, любовь друг к другу и помогать молиться, объясняя смысл и содержание молитвы, как поступали моя мама и тетя Надя – монахиня Мария.

Говоря с многими родителями, слышу, что дети с самого раннего возраста знают много сказок, но содержание их не имеет ничего христианского, православного. Это: “Айболит”, “Дядя Степа”, “Золотой ключик”, переделанные русские сказки с упором на лешего, бабу-ягу. Что они могут в нравственном отношении дать ребенку?

Спасибо, о. Олег, за добрые воспоминания! Да хранит Господь всю Вашу семью и доброго, хорошего человека – монахиню Марию”.

Записала Ксения Галицкая
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Илья Николаевич

Видела я этого человека впервые, на вид ему было около 60 лет, среднего роста, совершенно седой, с клиновидной бородкой и удивительно добрыми и выразительными глазами. Он сидел ко мне боком и оживленно разговаривал с о. Арсением о каких-то знакомых. Обед закончился, со стола было все убрано, но батюшка в свою комнату не ушел, и мы остались сидеть.

“Давайте послушаем Илью Николаевича, мы с ним более семи лет прожили в одном лагпункте и даже в одном бараке. Потом его направили в девятый лагпункт на добычу руды в подземных шахтах, я продолжал оставаться по-прежнему в пятом лагпункте. За проведенные вместе годы стали большими друзьями и иногда после вечерней поверки говорили на богословские темы. Илья Николаевич происходит из немцев Поволжья, крещен в протестантском исповедании. Был убежденным атеистом, окончил Военно-политическую академию и был офицером в пограничных войсках. Удивил меня Илья Николаевич тем, что первым заговорил со мной о Боге и, как он потом признался, захотел узнать, что представляет собой православный священник, насколько сам верит в существование Бога, искренен ли. По душе пришелся он мне, и неизмеримо стало жалко, что Бог не живет в его душе.

Илья Николаевич постоянно расспрашивал, я отвечал на вопросы. Первое, что я сказал ему, – что без Бога человек не может жить полноценной жизнью, рассказал о Православии, о богослужении, о Евангелии и Деяниях Апостолов, приводя по памяти отдельные тексты и поясняя их, даже читал отдельные молитвы. Илья Николаевич не возражал, только слушал, но я видел, что сказанное мною он не воспринимал душой, а только принимал к сведению. Он изучал, что это такое – вера и ее служитель.

Моя память теперь удивляет меня самого, но память Ильи Николаевича была поразительной, феноменальной – все, что я ему говорил: тексты, молитвы, события из истории Церкви и многое другое – он запоминал с первого раза и даже спустя долгое время мог повторить слово в слово. Я верил, что Господь приведет его к Себе. Вот краткий мой рассказ об Илье Николаевиче, остальное расскажет он сам”.

Илья Николаевич начал:

“В лагерь особо строгого режима без права переписки я попал, как туда попадали все, кому расстрел заменялся этим лагерем смерти. Вначале трудно было, тем более что фамилия у меня немецкая – Шнейдер. Она вызывала у многих ненависть, но уже месяца через три нашел “свое место” в барачном “обществе”.

Однажды кто-то сказал мне: “Видишь человек стоит, это – поп, постоянно всем помогает. Понять не можем: зачем? Зовут его о. Арсений”. В моей жизни это был первый встреченный священник, да еще с такой странной характеристикой. Заинтересовался я, подошел и сказал: “Здравствуйте, о. Арсений”. – “Здравствуйте”, – ответил он, и началась дружба священника и бывшего политработника, офицера погранвойск. В жизни все подчинено Промыслу Божию. Много духовно интересного рассказал мне о. Арсений. Все это, ранее никогда неведомое и неслышанное, усвоил умом, но в душу вера не проникла.

Пять лет мы провели в одном бараке, и вдруг направили меня на девятый лагпункт. Лагерный пункт был большой, добывал в шахтах руду. Первый раз спустился в шахту, тусклый свет в главных галереях, в штреках – темнота, свет – только от своей лампы с аккумулятором, жутковато. Проработал пять месяцев, начал понимать кое-что в горном деле и увидел: работы ведутся наспех, крепление плохое, хотя заготовленного на поверхности крепежа – целые штабеля, но техника безопасности не соблюдается. Говорить, советовать нельзя, ты зек (заключенный), хорошо, если ударят кулаком в морду, а то и в карцер пошлют, и весь разговор.

Вели по породе длинный извилистый штрек, крепление ставила специальная бригада. Утром спустились в шахту, начали работать. Легонько сверху осыпалась порода, внезапно затрещало, воздушной волной сшибло с ног, и уже лежа я увидел: на меня опускалась огромная глыба. Опускалась медленно, потом остановилась. Я оказался лежащим словно в пенале высотой сантиметров шестьдесят, шириной около метра, левую ногу чем-то сильно зажало. Из-под завала слышались стоны, а рядом работавший уголовник Ширяев был придавлен и отчаянно кричал, но потом затих, умер. Стоны и крики еще некоторое время продолжались, но вскоре наступила тишина. Я кричал, но никто не отзывался. Лежу в образовавшемся “пенале”, могу даже опереться на локти, повернуться не могу из-за зажатой ноги. Выключил лампочку, остался в темноте. Надежды на спасение нет никакой, главное – смерть будет длительной и мучительной. Что делать? Да ничего нельзя сделать. Пережил внутреннее отчаяние и вспомнил мои беседы в бараке с о. Арсением. Знал его глубокую веру в Бога, и мысль, которая ранее не приходила мне в голову, явилась сейчас в ожидании мучительной смерти. Если такой человек, как о. Арсений, верит в Бога, значит, Он существует, – и я стал горячо молиться, вспоминая все, что ранее говорил батюшка.

Лежу и молюсь, читая молитвы, а между ними повторяю: “Господи, помоги! Господи, помоги!” – многие десятки раз. Нога левая болела, но, молясь, незаметно уснул. Проснулся, мучила жажда, но воды, конечно, не было. Вновь молился и засыпал. Сколько прошло времени, не знаю. Я был беспомощен, нога все больше и больше болела, но Господь давал силы молиться, и я собирал всю душевную волю, чтобы войти в слова молитвы. Утихала боль в ноге, жажда и голод не возникали. Одет был довольно тепло, в шахте была вечная мерзлота, поэтому перед спуском в нее надевали все, что могло удерживать тепло тела. Сколько времени пролежал в завале, не знаю, у меня было два состояния: постоянная молитва и провалы в сон.

Вдруг услышал работу пневматических зубил о породу и удары, вскоре меня откопали. Оказалось, что в завале без пищи и воды пробыл семь дней. Нога болела, но повреждений в ней не было [16]. Удивительным было то, что, вытащив меня на поверхность и дав выпить две кружки воды, представитель особого лагеря начал меня, совершенно больного, допрашивать: “Что случилось? Почему?” Но потом быстро отпустил, и меня доставили в больницу. Спустившись в шахту не верящим в Бога, теперь я стал искренне верующим человеком благодаря милости Господней ко мне и той духовной работе, которую долго и вдумчиво проводил со мной о. Арсений.

Под завалом погибло семнадцать человек, из всей бригады в живых остался я один. Горный инженер из заключенных говорил мне, что в известной ему литературе не встречал, чтобы в обрушившемся забое человек мог прожить семь дней без воды, еды и при температуре вечной мерзлоты. Господь по молитвам о. Арсения и по Своей милости совершил чудо и спас меня.

С девятого лагпункта после аварии возвратили на пятый, где еще два года пробыл с о. Арсением. Освободили меня в 1956 г., о. Арсения – в 1958 г. Через его духовных детей разыскал его, и он по-прежнему опекает меня. Вероятно, удивлю вас, но с 1964 г. стал диаконом. Это уже другая моя жизненная история. А благословил меня на этот путь тоже о. Арсений, сидящий сейчас с нами”. И, встав, диакон отец Илья подошел к о. Арсению, сказав: “Благословите, батюшка”. Отец Арсений благословил, обнял и поцеловал о. Илью. Когда все снова сели, о. Илья добавил: “Аварию на шахте расследовали: “оказалось”, что установили плохое крепление, – это было всем видно до обвала. Расстреляли инженера по безопасному ведению работ и пять человек совершенно неповинных заключенных-крепильщиков. Особый отдел, вероятно, считал: закон восторжествовал, справедливость утверждена.

Однако через год меня снова несколько раз допрашивали о причине аварии и почему я один остался жив”.

Записала Кира Бахмат.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Поэты “Серебряного века”

Август 1972 г. – 1980 г.

В 1972 г., в августе, я приехал с женой в отпуск в г. Ростов к о. Арсению, намереваясь прожить недели три. Через знакомых сняли небольшую комнату. Жить у Надежды Петровны не представлялось возможным: каждый день приезжали к батюшке духовные дети и, переночевав одну ночь, уезжали, а мы приехали на долгое время.

С о. Арсением меня связывало не только то, что он был моим духовным отцом и руководителем с 1920 г., но и то, что мы учились в одной гимназии, дружили, родители были знакомы “домами”, часто встречались и любили друг друга.

Я родился в 1893 г. и был старше Петра (о. Арсения) на год. Наша дружба началась в детском возрасте и продолжалась до 1915 г., когда я в 22-летнем возрасте, на один год раньше, закончил университет и сразу добровольцем пошел в армию. Направили в пехотное офицерское училище, по окончании получил чин прапорщика и был отправлен на фронт. Знал, что Петр из-за болезни сердца был освобожден от военной службы и, как окончивший университет, по какому-то закону не подлежал призыву, да при этом был еще единственный сын у матери.

С 1915 г. по 1920 г. я воевал и о Петре ничего не знал, а если говорить откровенно, почти забыл. На Южном фронте был ранен, провалялся в госпиталях, признали негодным к военной службе и демобилизовали.

Возвратившись в Москву к родителям, я узнал, что Петр жив и стал иеромонахом. Удивился. Родители мои рассказали, что Петр несколько лет жил в Оптиной пустыни у каких-то старцев, постригся там в монахи, впоследствии его посвятили во иерея, он возвратился в Москву и сейчас служит в небольшом приходе.

Месяца через три после приезда я с большим трудом устроился на работу в учреждение с хорошим пайком. Голод в это время в Москве был сильнейший, мы жили плохо во всех отношениях: у нас отобрали более половины квартиры, отца и мать открыто называли “недорезанными буржуями”, хотя отец был известным хирургом, мама – психиатром, работала в психиатрической больнице, образование получила во Франции. В то время женщины, врачи-психиатры, были редкостью. Папа и мама были глубоко верующими людьми, чем и объясняется их дружба с Марией Александровной, матерью о. Арсения.

Продолжу о житейских трудностях двадцатых годов. Дров не давали, в комнатах стоял невыносимый холод, грелись и готовили на печке “буржуйке”, труба от которой выходила в форточку, тяга была плохая, комната всегда наполнялась дымом, глаза слезились и краснели. Топили книгами, стульями, штакетником от выламываемых заборов. Мерзлую пайковую картошку возили на детских санках. Вода в кранах систематически замерзала, электричество горело вполнакала или полностью отключалось. Списки расстреливаемых заложников помещались на газетных полосах, шли обыски и аресты. Кто завтра будет арестован или расстрелян из “бывших”, или “недорезанных буржуев”, никто не знал. Слова “Лубянка” и “ВЧК” были связаны в сознании людей с арестами и расстрелами.

Шесть лет, с 1915 г. по 1920 г., я в храме не был. В августе 1920 г. решил в воскресный день поехать в храм, где служил о. Арсений, подумав: “Вот отчудил так отчудил мой друг”, но вспомнил, что еще в 1913 г. он увлекался русской стариной и православием.

Вошел в храм, купил три свечи и, всматриваясь в иконы, поставил перед образами Владимирской Божией Матери, Николая Чудотворца и Святой Троицы. Надо сказать, икона Владимирская – самая мною почитаемая и любимая. Вошел в храм, когда читали Апостол. Царские врата были открыты, в алтаре стоял священник выше среднего роста, и я сразу узнал в нем о. Арсения. Простоял литургию и был несказанно поражен его служением. Мне трудно передать свое восприятие, служба шла по уставу, конечно, все происходило внешне, как во всех церквях, но у меня создалось впечатление, что служил он не отстраненно от стоящих в храме людей (“служба сама по себе, а вы, прихожане, сами молитесь”, – как это бывает во многих храмах), а внутренне был среди них, как бы соединяясь с каждым стоящим в храме и делая его участником своего служения. Сказанное трудно описать, объяснить, это можно почувствовать только душой. Стоя в храме за литургией, я увидел не давнего своего друга Петра, а иерея Арсения, обладающего особой силой, тогда еще мной не полностью осознанной. Была встреча, долгая, радостная, и я стал его духовным сыном, братом небольшой, но крепко сплоченной общины.

Пишу воспоминания в 1980 г., мне уже 87 лет. Многие из нас написали воспоминания по завету батюшки еще при его жизни, все они мною прочитаны. К сожалению, неизведанными путями они распространились в “самиздате” с ошибками, неточностями, перепутанными датами, с самовольным внесением в текст изменений без согласия тех, кто писал воспоминания. При жизни о. Арсения я воспоминаний своих не писал и только сейчас решил беседу, услышанную в августе 1972 г. и тогда же записанную, включить в собранные уже воспоминания, потому что в этой беседе раскрывается ряд дополнительных, многим неизвестных подробностей из его жизни и ранее не высказанных взглядов.

Живя в августе 1972 г. в Ростове, я видел о. Арсения почти каждый день, присутствовал при многих вечерних беседах, но одна из бесед, продолжавшаяся два вечера, хорошо запомнилась мне.

В этот день за столом, как всегда, сидело человек девять-десять (я всегда задумывался, почему местные органы, вероятно знавшие о многочисленных приездах посетителей в дом Надежды Петровны, не пытались принять меры. И отвечал сам себе: Пресвятая Богородица охраняла о. Арсения от бед и напастей). За столом сидел незнакомый мне мужчина, чуть-чуть выше среднего роста, с худым лицом, обтянутым кожей, добрыми, довольно большими глазами, глубоко уходящими под глазницы, приятным голосом. Еще отличали его руки с длинными пальцами, не находившие себе покоя, легкое едва заметное подергивание верхней губы, довольно глубокий и широкий шрам на левой щеке. Он был очень нервным и заставлял себя все время от чего-то сдерживаться – видно, постоянно находился в напряжении. Вероятно, жизнь прожил нелегкую и когда-то много страдал. К о. Арсению он обращался с неизменной почтительностью.

Вначале, как всегда после чаепития, разговор был общий, но кто-то из сидящих женщин упомянул поэта Блока, а потом Сергея Есенина, при этом было сказано, что они верили в Бога и были в душе православными. Отец Арсений осмотрел сидящих и сказал: “Это очень интересная и нужная тема”. – И обратился к неизвестному мне человеку со шрамом на лице: “Илья Сергеевич долгие годы вращался в литературной среде и хорошо знал многих поэтов первой четверти двадцатого века, в том числе упомянутых Блока и Есенина. Прошу Вас, Илья Сергеевич, рассказать о поэтах “серебряного века” и об их отношении к Богу, Церкви и православию. Илья Сергеевич, пожалуй, как никто другой знает эту проблему”.

Илья Сергеевич ровным голосом начал рассказывать:

“В 1906 г. было мне 20 лет, родился в Санкт-Петербурге в 1886 г., сейчас мне 86 лет. Учился в университете и буквально бредил Блоком, Ходасевичем, Брюсовым, Бальмонтом, Андреем Белым, Соллогубом. Была мечта познакомиться, войти в их круг, познать “аромат их поэзии” и приобщиться к великим литераторам, несущим свет и радость людям. Но это была только мечта, войти в этот круг было невозможно.

Однажды совершенно случайно разговорился с одним из студентов своего курса, услышал, что он знаком с некоторыми поэтами и может познакомить меня даже с Блоком. Действительно, через несколько дней студент Юра Светлев позвал меня на литературный вечер, подвел к Александру Блоку и представил. Вероятно, я смотрел на него влюбленными глазами, заметив это, он подал руку, сказал: “Рад знакомству” и, повернувшись, подошел к кому-то еще. В этот вечер Юра познакомил меня еще с двумя великими “мэтрами”. Я просто обалдел от счастья. В свободное и несвободное время стал постоянным посетителем литературных вечеров, собраний, концертов, лекций. Постепенно примелькался “великим” поэтам и в сознание их вошел знакомым, постоянным почитателем их талантов.

Семья, в которой я вырос, была стародворянской, патриархальной и по-настоящему, глубоко верующей, и все хорошее, что можно было, вложила в меня. Отец, мать, бабушка и две мои сестры-гимназистки постоянно посещали церковь и даже виделись с о. Иоанном Кронштадтским.

Три года я упивался литературной средой, впитывал ее взгляды, сам стал пописывать, подражая то одному, то другому “мэтру”. Конечно, стихи были нелепы и бездарны. Показывал их “великим”, они хвалили снисходительно, но в своих журнальчиках печатать отказывались. Только Николай Гумилев, прочитав мои стихи, сказал: “Молодой человек! Вы учитесь в университете и написали удивительно глупые и бездарные стихи. Если нет таланта, берите уроки по стихосложению, наши “мэтры”, может быть, помогут”. Я очень обиделся и стал избегать Гумилева.

В семье заметили мое увлечение модными поэтами, вечерами я постоянно отсутствовал, в университете учился “с грехом пополам” (забегая вперед, скажу – университет окончил). Отец и мать уговаривали порвать с литературным окружением, но я преклонялся перед Блоком, Соллогубом, Андреем Белым, Брюсовым и другими.

После окончания университета год бездельничал, потом с огромным трудом “пролез” в редакцию одного журнальчика на незначительную, почти не оплачиваемую должность с гордым названием “секретарь редакции”. Мне верилось, что я вошел в великий мир литературы и поэтов “серебряного века” (это название появилось во второй половине XX в.). Всех этих поэтов окружало несколько сотен поклонников и поклонниц, зараженных духом декадентства, символизма и других “измов”, они вились огромным роем, восхваляя то одного, то другого “мэтра”, и, подражая им, объединялись в группы и вновь распадались.

Среди ожесточенных споров, сплетен и разговоров шла тяжелая и грязная война, полная предательства. Курсистки разных толков, влюбленные в “мэтров”, менялись словно перчатки, но считали себя счастливыми. Папа мой, умнейший и необычайно добрый человек, был не интеллигент (он считал это слово чуждым и не любил его), а интеллектуал, впитавший в себя русскую культуру, православие, веру, любивший Церковь. Видя мое барахтание в литературной среде, долго и вдумчиво говорил со мною, убеждая меня порвать со всем этим.

Я взорвался, кричал, что это – моя жизнь, я уже не ребенок, но отец сказал: “Я ни в чем не убеждаю тебя. Помнишь, несколько лет тому назад ты увлекался психологией, прошу тебя только об одном: проведи психологические наблюдения и анализ окружающей тебя среды и твоих “мэтров” и каждый день дома записывай их в журнал. Помни, ты – православный верующий человек и выводы свои сделай с опорой на веру в Бога. Обещаешь?” Я согласился. Отец продолжал: “Я прочел много стихов и произведений Брюсова, Блока, Андрея Белого, Ходасевича, злого и угрюмого Соллогуба и других и понял: в большинстве стихов есть форма и в ней и за ней скрывается содержание, но духовности, согревающей человеческую душу, веры в Бога нет, есть изломанность, претензии на гениальность. Только один поэт – по-настоящему гений, это Александр Блок, но во всем, им прекрасно созданном, живет огромный внутренний надлом”.

Год проводил я психологические наблюдения, записывая их ежедневно в тетрадь, потом сделал анализ и многое, многое увидел по-другому, хотя должен был все это заметить, вращаясь в окружении поэтической среды уже давно.

Неожиданно для родных и даже для себя женился, встретив у знакомых очаровательную девушку, дочь священника отца Михаила, служившего в храме св. Николая Чудотворца. Ксения была верующей, доброй, отзывчивой на чужую беду, человек глубокого и большого ума. Познакомились в августе, а в октябре обвенчались, свадьбу отпраздновали скромно, мои родители и о. Михаил с матушкой были рады.

Я позвал жену пойти со мной на три-четыре литературных вечера и даже познакомил с несколькими “мэтрами”. На одном из этих вечеров присутствовали московские поэты Брюсов и Андрей Белый. Литературные вечера, выступления и особенно знаменитые поэты не понравились Ксении.

“Ты знаешь, – сказала она мне, – все искусственно, натянуто, наигранно, а твои “мэтры” мне не понравились, при всей их словесной изысканности смотрят грубо и откровенно на окружающих женщин, словно на скаковых лошадей”, – и дала мне необычайно исчерпывающий анализ каждого из посещенных ею вечеров.

Беседа с отцом, скептические и тонкие наблюдения Ксении и мои личные наблюдения привели к выводу, который полностью открыл мне глаза на людей, в окружении которых я провел несколько лет. Как же я был слеп, будучи верующим человеком!

Перечитывая и вспоминая прочитанное, а также слушая читаемые ими стихи и поэмы, увидел, что каждый из поэтов постоянно писал и говорил о Боге – и сразу упоминал нечистую силу и диавола, а иногда здесь же сразу превозносил последних. В сущности, все написанное вело к отрицанию Бога, насмешке над Ним, сопоставлению Божией Матери, святых с фавнами, Афродитой, Аполлоном, дриадами, нимфами, Венерой и тому подобным.

Большинство “мэтров” были теософы, антропософы (например, Андрей Белый), бредили постройкой антропософского храма (где-то в Швейцарии или во Франции), некоторые увлекались учением Елены Блаватской, буддизмом, Тибетом, со значительным видом говорили о неизведанной стране Шамбале, занимались спиритизмом, служили “черные мессы” (Валерий Брюсов), верили в переселение душ. Один из мэтров доказывал, что переживает сейчас пятую инкарнацию (переселение души) и что во втором перевоплощении был индийским раджой. И наряду с этой смесью религиозных воззрений беспрерывно повторялось слово “Бог”. Что это был за Бог? Понять не представлялось возможным. Особенно открыто свои религиозные воззрения старались не выставлять, но между строк, и не только между строк, “пропитывали” свои произведения своими взглядами.

Каждый поэт недоброжелательно относился к другому поэту, постоянно шли споры, словесные баталии, подсиживания, проявлявшие внутреннее противостояние. Произведения печатались поэтами в журналах, журнальчиках, отдельными тоненькими книжечками, жадно прочитывались почитателями, любопытствующими, особенно молодежью, вселяя в их сознание дух неверия, скептицизма в отношении к Богу, православию, вере и этим самым невольно подготавливая к принятию революционных идей, безбожия и атеизма.

Осознав и поняв при поддержке Ксении, благодаря разговорам с отцом и своим наблюдениям тот огромный разрушительный вклад, который вносили эти поэты в разложение человеческих душ, отравление их вредной мистикой, я внутренне отошел от этой среды “гениев”, но внешне продолжал в ней находиться и работать; все это не украшало меня.

Высказываемые ими мистические и немистические идеи “упаковывались в обложку” красивых слов, изысканную, но часто непонятную, таинственную рифму, что завлекало читателя и внушало ему, что читая написанное, он поднимался над обывательской средой к чему-то таинственно высокому. Впоследствии я прочел много книг, воспоминаний, научных исследований, в которых подробно раскрываются биографии поэтов “серебряного века”, анализируется их творчество, их взаимоотношения, сопоставляются разные течения, но нигде я не нашел ни одного слова о той отрицательной духовной роли, которую они своими творческими “идеалами” сыграли в разрушении России, в подготовке интеллигенции к принятию идей революции. Конечно, все, что писалось о них, выходило в советское время и такие мысли не могли попасть на печатные страницы. Возможно, за рубежом было об этом написано, но я этого не знаю.

Среди этих поэтов я был маленькой величиной, к которой привыкли, как к стоящему стулу, иногда кому-то нужному, а то и незамечаемому, но постепенно из секретарей маленького журнальчика стал секретарем “толстого” журнала, ас 1918 г. почти бессменно работал в Гослитиздате, в “Советском писателе” редактором, старшим редактором, на всю жизнь связав себя с литературой. В 1930 г. мы переехали в Москву, и я работал в издательстве “Советский писатель”. В 1936 г. меня арестовали и приговорили к 10 годам лагеря общего режима, в декабре 1941 г. дело пересмотрели и дали 10 лет лагеря особо строгого режима без права переписки. В этом лагере я встретился с о. Арсением в 1951 г. и стал его духовным сыном.

Перейду к главному: о “духовности” поэтов “серебряного века” и их влиянии на русское общество перед революционными событиями 1917 г.

Начну с того, что большинство поэтов “серебряного века” были на удивление талантливы, а некоторые по-настоящему гениальны, и то, что я буду дальше говорить о них, не является умалением их творческих способностей, желанием принизить или оклеветать написанные ими произведения. Просто попытаюсь рассмотреть их творчество с точки зрения православного человека. Многое написанное ими вошло и войдет не только в серебряный, ной в золотой фонд русской литературы.

Безусловно, гениальным поэтом был Александр Блок. Многое, что он написал, было прекрасным, но он “утонул” в “Незнакомке”, в стихах о “Прекрасной даме”. Во всех его произведениях чувствовался надлом, глубокая боль, запавшая далеко-далеко в душу, и от этой надломленности и душевной боли он никогда не мог освободиться. В его стихах упоминались имена: “Бог”, “Пресвятая Богородица”, иногда почти отождествлявшаяся с “Прекрасной дамой”, – я не напрасно сказал “упоминались”, потому что эти слова помогали создавать образы, хорошо рифмовались и накладывали оттенок таинственности, что давало возможность создавать сопоставления. Конечно, Блок верил, что Бог есть, но это был его Бог, только его, но не Господь Русской Православной Церкви. Если внимательно читать его стихи, то это можно легко увидеть, хотя слово “Бог” часто живет в его произведениях. Каждый в мое время читавший Блока не видел истинного Бога в его стихах. Этим он нанес вред многим людям. Возможно, воспитание Блока его матерью не дало возможности найти Господа, а впоследствии на это повлияли отношения, сложившиеся с его женой, Любовью Дмитриевной Менделеевой.

Особым представителем озлобленного отношения к Богу и православию являлся Валерий Брюсов. Он был демонистом, устроителем “черных месс”, постоянным раскопщиком учений древних религий, особенно египетской, где он старался найти “утерянную тайну”. Своими произведениями он нанес огромный вред молодежи, ибо сам ни во что светлое не верил, крепко связался с темными силами, и многие его последователи в дальнейшем ушли работать на Лубянку, в ЧК, были “хорошими” следователями. Вы понимаете, как далек был Брюсов от веры, Церкви, Бога.

Сергей Есенин, конечно, обладал гениальностью поэта, глубочайшей лиричностью, тонкостью восприятия, любовью к природе (рябине, березке, клену, к глупому жеребенку), но не имел умственного кругозора, знания его были поверхностные, заимствованные из услышанных разговоров. Философский багаж его ума был убог и беден. В стихах часто он упоминал Иисуса Христа, Бога, Пресвятую Богородицу, некоторых святых, что-то знал из Евангелия и Библии (учился в церковно-приходской школе) и вставлял в строки своих стихов или цитировал эти священные книги, то опираясь на них, то подвергая поруганию. От христианства, Иисуса Христа, Церкви; православия он отрекся еще в 1918 г., написав оскорбительно кощунственное стихотворение, называемое “Инония”, и никогда не считал написанное ошибкой.

Особенностью Есенина была гениальная, непревзойденная лиричность, обращенная к природе, женщине, любимому человеку, к селу, деревне, – думаю, подобных поэтов в России нет. Когда он писал стихи, на него нисходило озаряющее творческое вдохновение, даже не всегда понятное и ему самому, но если стихи или поэма были уже написаны, он становился ограничен, беден, бессодержателен, тускл, пока не наступал новый всплеск поэтической энергии, дающей возможность написать новый лирический шедевр. Отрицательное влияние Есенина на молодежь было огромным, оно характеризуется не только словом “есенинщина”, выражавшим разгул и буйство, но и духовным воздействием его антихристианских мыслей и взглядов.

Все же Есенин верил в Бога, но все время осквернял Его образ и не мог найти к Нему верной дороги.

В одном из разговоров со мной он сказал: “Ты понимаешь, я верю и знаю, что Бог есть, есть Божия Матерь, “человеки” не напрасно ходят в церкви, но иногда, когда пишу стихи, хочется мне это все осмеять и сказать свое слово поэта и пророка”. Понять высказывание Есенина было трудно, в нем как бы жили одновременно или по очереди несколько человек: гениальный лирик, человек, пытающийся иметь свою собственную философию, но ничего в ней не понимающий, поэт нежных “персидских” мотивов, лирик природы и женщин, “черный человек” и человек, по воспитанию в церковно-приходской школе православный. Он все время пытался выставить себя перед людьми, показать себя, но из-за отсутствия кругозора и образования не мог охватить то, что ему хотелось. Понимая это, он в бессильном раздражении оскорблял даже Бога. Так я воспринимал Есенина; возможно, многие понимают его иначе. Дополню: у Есенина упоминание Бога, Богородицы, церковных таинств и церковных слов было ничем иным, как удобной словесной терминологией, выражающей определенные поэтические образы, но это было не только у него, а убогих поэтов того времени.

Есенин мог написать теплое и проникновенное стихотворение с православной направленностью и тут же написать другое, оскорбляющее чувство читателя. Приведу по памяти отрывок из одного стихотворения, казалось бы, доброго и хорошего:

“Шел Господь пытать людей в любови,
Выходил Он нищим на кулишку.
Старый дед на пне сухом в дуброве
Жамкал деснами зачерствелую пышку.
Увидал дед нищего дорогой,
на тропинке с клюшкою железной,
И подумал: “Вишь, какой убогой, –
Знать, от голода качается, болезный”.
Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь...
И сказал старик, протягивая руку:
“На, пожуй... маленько крепче будешь” [17].

Но своей поэмой “Инония” он полностью отрекся от религии, от Господа Иисуса Христа.

Андрей Белый (Бугаев) был антропософом, его отношение к Богу основывалось на антропософских воззрениях, противоположных восприятию Бога в нашем православном понимании. Он мог зайти в церковь и поставить свечу, заказать об умершем знакомом панихиду, но это был обычай, традиция, а не вера. Конечно, многое он внес в свои произведения из антропософских мыслей и идей, проникавших и в сознание читателей, но поэт он большой, умный, знающий, обогащенный многими идеями, со своей собственной философией. Считая себя гением и великим поэтом, мечтал о постройке храма антропософов и был враждебен вере, православию.

Соллогуба я не любил, мне он всегда казался мрачным и неприятным человеком, и его поэзия не вселяла в меня радости. По натуре был пессимист, увлекался философом Шопенгауэром. Восставал против Бога, отвергая Его, считая человека центром вселенной.

Я приведу отрывки только из двух стихотворений Соллогуба, которые полностью характеризуют его отношение к Богу и противопоставление Его (Бога) Сатане.

Начало стихотворения:

“Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: “Отец мой, диавол,
Спаси, помилуй – я тону”.

Конец стихотворения:

“Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю
И соблазняя, соблазню”.

И в другом стихотворении продолжает:

“Что мы служим молебны
И пред Господом ладан кадим!
Все равно непотребны,
Позабытые Богом своим.
В миротканной порфире,
Осененный покровами сил,
Позабыл Он о мире
И от творческих дел опочил”.

После приведенных отрывков из стихотворений Соллогуба, думаю, ничего не надо говорить об отношении его к Богу, православию, ничего не надо разъяснять. Следует сказать, что Соллогуб пользовался меньшей популярностью у молодежи, чем Блок, Андрей Белый, Гумилев, Бальмонт и даже Брюсов.

Бальмонт – я много раз встречался с ним, когда он приезжал в Петербург, но никогда не мог понять его внутреннее “я”, был он верующим или нет, не знаю. Поэтический талант имел огромный, считал себя гением, в начале века все читающее общество России увлекалось его стихами. Во всяком случае атеистического или антиправославного начала в его произведениях я не видел, но если говорить откровенно, поэзия его была нежна и благозвучна, но духовно пуста и довольно скоро забылась. Осталась только фамилия Бальмонт как историческая веха в созвездии поэтов “серебряного века”. Однако его творчество в свое время увлекало людей, уводя красивыми изысканными фразами от православия, Церкви, Бога.

Перечислять всех поэтов того периода не буду, главное сказано: упоминание святых имен, церковных слов и цитат использовалось ими для создания кощунственной атрибутики, рифм, сопоставлений – тем более что эти слова были близки русскому человеку, постоянно упоминались в богослужении и в разговорной речи и поэтому были понятны читателю. Это давало возможность поэтам, имевшим “собственного Бога”, искусно вставлять их в свои творения, придавая издевательский смысл, опорочивая православие. Влияние этих поэтов на русскую читающую интеллигенцию было отрицательным, разлагающим и отравляющим душу и часто вело к потере духовности и веры, к нигилизму. Разрушалось духовное сознание общества, нарочитыми сопоставлениями святых понятий с темными осквернялись религиозные чувства людей, во многие сердца поселялись сомнения в вере.

Была особая группа поэтов, куда входили Николай Гумилев, Анна Ахматова, Чулковы, мужи жена, впоследствии Надежда Павлович и в какой-то степени Марина Цветаева.

Несмотря на утверждение советских биографов Гумилева, что он не был верующим, утверждаю, что он был человеком верующим и православным.

Анна Ахматова и дружившая с ней Надежда Павлович были верующими и в своих произведениях никогда не обмолвились ни одним словом в оскорбление Бога. Надежда Павлович была духовной дочерью Оптинского старца о. Нектария и написала прекрасную поэму “Оптина пустынь”, ходящую сейчас в “самиздате”, одно время была духовной дочерью московского священника о. Сергия Мечева, так же как Чулковы.

В 1957 г., после выхода из лагеря, я встретился с Надеждой Павлович и получил от нее в подарок “Оптину пустынь” и несколько стихотворений о старце Нектарии. Встреча была радостной, вспоминали Гумилева, Андрея Белого, Анну Ахматову.

Марина Цветаева всегда была для меня загадкой, встречался с ней до 1918 г. и больше ее не видел. При всей странности (для меня) ее творчества, она была верующим человеком, но со своим обостренным восприятием Бога. Натура ее была сложна и противоречива, выросла она в профессорской среде, где вера не была основой жизни. Все же Бог в ее сознании и душе жил, но Бог особый, личный, только ее Бог.

Перечислять всех поэтов “серебряного века” не буду, все они были разные, и в то же время во многих из них жило что-то общее, соединяющее. Это был русский нигилизм, старавшийся отрицать, осмеивать, абстрагировать устоявшие еще ценности, понятия, взгляды и, конечно, веру, Бога, православие и для себя сотворить собственного Бога, свою религию – в виде теософии, учения Елены Блаватской, антропософии, переселения душ, кармы или, подобно Брюсову, поклоняться нечистой силе и, подобно Есенину, поносить Иисуса Христа, отрекаться от таинств Церкви и придумывать туманную новую религию для русского мужика.

Тогда мне встречалось много молодежи, которую завораживала ритмика стихов, вычурных сочетаний слов, которая в полунамеках и фальшиво таинственных фразах искала смысл и выводила из всего этого мистические предначертания. Вы можете сказать, что они верили в Бога, – но какого Бога? Созданного своим воображением, ложного и враждебного истинному Богу, и православию”.

Илья Сергеевич закончил свой рассказ и замолчал.

“Вы не упомянули имя одного из самобытных и интереснейших поэтов того периода, Максимилиана Волошина”, – сказал о. Арсений. Илья Сергеевич хотел продолжить свой рассказ, но о. Арсений остановил его и произнес: “Я сам расскажу о нем. В 1924 г. в наш храм по окончании литургии вошел среднего роста коренастый человек с большой бородой, огромной шевелюрой, довольно широким лицом, лучистыми добрыми пытливыми глазами. Все это, конечно, я увидел, когда он подошел ко мне. Подойдя, сказал: “Отец Арсений! Я к вам на разговор, где мы можем спокойно поговорить?” – “Пройдемте”, – и я провел его к скамье, стоявшей у одной из стен храма, предназначенной для престарелых прихожан. Мы сели, я взглянул в лицо пришедшего. Что-то знакомое проступало в его чертах, но я знал, что встреч с ним не было. Видел, что он не знает, с чего начать разговор, и несколько растерян. Решил помочь ему и неожиданно для себя сказал: “Максимилиан Александрович! Я слушаю вас”. – Он вздрогнул и, несколько волнуясь, спросил: “Откуда вам известно мое имя?” Я не знал, что ответить, ибо имя возникло в моей голове внезапно, видимо по произволению Господа. Видя мое молчание, он начал свой рассказ:

“Я действительно Максимилиан Александрович, фамилия Волошин, по “профессии” – поэт, художник-акварелист, не совсем удачный философ-мыслитель, вечный искатель истины, ходатай по чужим делам, выдумщик и человек с не очень удачной (сумбурной) личной жизнью; по своей природе – поэт, художник и мечтатель, любитель красоты, в том числе и женской, и ощущаю свою греховность перед Богом. Живу в Крыму, в Коктебеле, приехал в Москву по делам и для того, чтобы зайти в Ваш храм и переговорить с Вами.

Мне это посоветовал Сергей Николаевич Дурылин, человек верующий и мой добрый знакомый. Я, отец Арсений, все время ищу Бога, ощущаю Его близость и даже неоправданную ко мне Его милость и снисхождение, но я – большой грешник”.

Говорил внешне спокойно, но я чувствовал его внутреннюю напряженность. Я читал ранее многие его стихи, любил их внутренний смысл, знал о его необычайной доброте и о спасении им многих людей от расстрела и заключения. Рассказывали, что он склонен к эпатированию (самовыставлению перед окружающими), но сейчас передо мной сидел усталый, взволнованный и чем-то огорченный человек.

Сергей Николаевич Дурылин был искусствовед, мы были дружески знакомы, хорошо относились друг к другу. Я знал, что он верующий человек, и раза два встречал его в Оптиной пустыни, когда находился там на послушании у старцев. В 1920 г. он принял сан иерея и служил в храме святителя Николая в Кленниках на Маросейке, в общине о. Алексея Мечева, потом о. Сергия Мечева, был арестован, сослан в Сибирь и по возвращении из ссылки (или во время нее) женился на сестре общины – Ирине, поехавшей ухаживать за ним. После этого в церкви он уже не служил, а занимался только литературно-искусствоведческой деятельностью и, возможно, даже снял сан; но я предполагаю, что сана он не снимал, брак был фиктивный, дабы избежать повторного ареста. С. Н. Дурылин был слишком хорошим человеком, чтобы уйти от Бога и веры, однако, его поступок имел негативное влияние и был осужден духовенством, служившим в Москве, я все эти разговоры тогда слышал.

Вот он-то и рекомендовал Волошину встретиться со мной. Мы пошли на мою квартиру, где Анна Андреевна, хлопотливая старушка, моя хозяйка по дому, начала нас кормить чем-то средним между завтраком и обедом. С Максимилианом Александровичем проговорили почти до самой вечерни, и это была исповедь, рассказ о своей жизни, в которой он жил, и о его окружении. Конечно, содержание исповеди рассказывать не буду, но многое мне тогда было непонятно, только восемнадцатилетнее пребывание в “лагере смерти” научило меня, по соизволению Господа, понимать человеческую душу.

Многое было как у каждого человека, но поражала необыкновенная чистота его души, словно это была душа ребенка. Временами, слушая мои слова, он восклицал: “Конечно, так, верно, я так и думал”. Выслушав исповедь, я спросил: “Максимилиан Александрович, Вы исповедовались, бремя греха снято, скажите, будете стараться не совершать вновь тех ошибок, в которых приносили покаяние?” – и он честно, как-то совсем по-детски, ответил: “Отец Арсений! Конечно, буду бороться сам с собой, но боюсь, что по своей природе слишком приземлен, и где-то и когда-то, в сложившихся ситуациях споткнусь, не совладаю с собой”.

Смотря на Максимилиана Александровича, я понял всю чистоту его души и искренность ответа, отпустил его грехи и причастил.

С 1924 г. до самого моего первого ареста в 1927 г. Максимилиан Волошин приходил ко мне, когда приезжал в Москву, и наши отношения перешли в дружбу. Он очень любил свою мать Елену Оттобальдовну, называя ее Пра (от слова “праматерь”), но мне думалось, что о своих исповедях ей не рассказывал, потому что это лежало в его “запредельном я”.

При наших долгих беседах он читал свои стихи, до глубины души поражавшие меня; помнится, одно из них называлось “Северовосток”:

“Расплясались, разгулялись бесы
По России вдоль и поперек,
Рвет и крутит снежные завесы
Выстуженный северовосток.
Ветер обнаженных плоскогорий,
Ветер тундр, полесий и поморий
Черный ветер ледяных равнин,
Ветер смут, побоищ и погромов,

* * *

Сотни лет тупых и зверских пыток,
И еще не весь развернут свиток
И не замкнут список палачей,
Бред Разведок, ужас Чрезвычаек –
Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик
Не видали времени горчей”.

Стихотворение большое, все приводить не буду. Волошина не печатали, потому что в его стихах жила правда о большевистском терроре и о гнете, которому подвергалась человеческая душа. Не знаю, напечатают ли когда-нибудь то, что он написал втайне [18].

В 1931 г., когда я был в ссылке на севере, приехали Кира с Юрой и привезли мне несколько стихотворений Максимилиана Александровича, специально присланных им мне и написанных его рукой, одно из стихотворений, называемое “Владимирская Богоматерь”, сейчас по памяти прочту. К присланным стихотворениям Волошин приложил записку, в которой писал, что “Владимирскую Богоматерь” посылает своим первым двум читателям, мне и своему знакомому художнику-реставратору Александру Ивановичу Анисимову, который принимал участие в реставрации этой великой русской святыни. А. И. Анисимова я хорошо знал. По-человечески был глубоко душевно тронут письмом Волошина и поистине замечательным стихотворением как в духовном, так и в историческом смысле. Конечно, при советской власти оно никогда не печаталось, и никто из вас, кроме Киры и Юрия, его не слышал. Одновременно он прислал несколько отрывков из поэмы “Серафим Саровский”, написав, что ее еще не закончил. Сейчас почти все забылось, в памяти осталось несколько строк:

“Лет с семи с верхушки колокольни
Оступился он. Но чьи-то крылья
Взвились рядом, чьи-то руки
Поддержали в воздухе и невредимым
На землю поставили.

* * *

Богородица сама избрала место
На Руси меж Сатисом и Сарой
Для подвижничества Серафима.

* * *

Болен был помещик Мотовилов
На руках был принесен он в Саров.
Старец строго вопросил больного:
“Веруете ль вы в Христа, что Он
Богочеловек, а Богоматерь
Истинно есть Приснодева?” – “Верю”.

Полностью поэму я не читал и думаю, что уже не прочту, все наследие Волошина было изъято и находится в архивах.

Прежде чем по памяти прочесть вам стихотворение “Владимирская Богоматерь”, скажу, что такое произведение мог написать человек, глубоко чувствующий Бога, Пресвятую Богородицу и имеющий в себе веру, даже если своим гениальным поэтическим восприятием что-то осмысливал и воспринимал не так, как все. За написанное стихотворение Максимилиану Волошину многое можно простить, оно входит в душу православного человека великой любовью ко Пресвятой Богородице. Оно радостно, и мы воочию видим историю Родины и то великое Божественное заступничество России, о котором русский народ восклицал: “Матерь Божия, спаси Землю Русскую”.

Любил я стихотворение, называемое “Дом поэта” характеризующее его гостеприимство и любовь к человеку и природе, оно печаталось, найдите и прочтите. Начинается оно словами:

“Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны...
Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога...
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
Мой кров – убог. И времена – суровы... ”

Волошин нес людям добро, многих принимал в своем доме и сам постоянно находился на грани ареста, лагеря, расстрела. Конечно, поэзия Волошина противоречива, но осудить его за это нельзя. Он был большой поэт, сын своего века и окружения, но был верующим и православным”.

В то время когда Илья Сергеевич рассказывал о поэтах “серебряного века”, а о. Арсений о Максимилиане Волошине, в столовой собралось десять человек, двух женщин я видел впервые. Обе были, вероятно, одних лет, 55–60, одна из них была молчалива, другая, порывистая и подвижная, все время что-то порывалась сказать. Молчаливую женщину, имя которой я узнал, – звали Елизаветой Александровной, вторую Людмилой Александровной. Во время наступившей паузы Елизавета Александровна, обратившись к о. Арсению, сказала: “Батюшка! Я много слышала от своих друзей, сестер нашей общины, о Максимилиане Волошине, а у мужа он – один из любимых поэтов.

Одна из наших друзей, Зоя Дмитриевна Прянишникова (дочь академика), болела с детства костным туберкулезом правого бедра, и в 1918 г. родители направили ее в Крым для лечения со своей знакомой. Но началась гражданская война, длившаяся почти три года, и они остались в Крыму, разобщенные от Москвы войной, без средств к существованию, защиты, помощи и умирали от голода.

Не могу сейчас припомнить, какими путями произошла их встреча с Волошиным, но он и его мама Елена Оттобальдовна взяли их к себе в дом, где они прожили больше года, и потом помогли уехать в Москву к родителям.

Второй наш друг, Елена Сергеевна Волнухина (дочь скульптора Волнухина, автора памятника первопечатнику Ивану Федорову), приехала в Крым для лечения слабых легких сразу после окончания гражданской войны. Ей посоветовали снять комнату в окрестностях Коктебеля. Утром, наняв татарина с арбой, сложила в арбу чемодан, сумки с вещами и сумочку с документами и деньгами и пошла рядом с повозкой.

Отъехали от города, татарин хлестнул лошадь и быстро уехал, а Елена Сергеевна осталась в легком ситцевом платье без вещей и денег. Пошла по дороге в полной растерянности и безысходности. Шла и беспрерывно молилась Пресвятой Богородицу, возложив на Нее всю надежду. Вскоре она увидела дом необычной постройки, подошла, постучалась. Разрешили войти, и плача, вся в слезах, рассказала пожилой женщине и мужчине о своем горе.

Впоследствии Елена Сергеевна (Леля) всегда со слезами на глазах и с удивлением рассказывала, что ее сразу приняли, поили, кормили, дали одежду. Прожила Леля у Волошина три месяца, пока не получила деньги от родных на дорогу. Максимилиан Волошин достал ей билет и проводил. Нам Леля рассказывала, что Елена Оттобальдовна и Волошин – удивительные, добрые и гостеприимные люди. Привезла Леля от Волошина много рукописных стихотворений, которые мы переписывали. Я рассказала об этих двух эпизодах, потому что они раскрывают душевный мир поэта и его матери”.

Другая женщина, Людмила Александровна, оказывается, хорошо знала Андрея Белого, дружила с Надеждой Павлович, встречалась с Анной Ахматовой и довольно хорошо знала Брюсова и Надежду Чулкову.

Разговор о поэтах и их литературных взглядах и об отношении к Богу, вере, православию велся в течение двух вечеров. В конце второго вечера о. Арсений рассказал, что сам, будучи юношей, отдал невольную дань увлечению поэтами “серебряного века”.

“Вы знаете, – говорил он, – увлечение этими поэтами было повальным, модным, почти все читающее общество знало их стихи, особенно Блока, его стихотворения произносились почти во всех домах. Куда ни придешь, слышались слова: “О доблестях, о подвигах, о славе...” или “Под насыпью во рву некошенном...”, “Что же ты потупилась в смущении?”

Любили Игоря Северянина, Николая Гумилева и других, но я быстро осознал их внутреннюю духовную пустоту, не совпадавшую с моим миропониманием. Однако, некоторые стихотворения Гумилева я люблю, в основном из “Африканского цикла” – это “Носорог”, “Жираф”, “Ягуар”, “Гиена” и даже “Озеро Чад”. Значительными его стихотворениями являются “Андрей Рублев” и “Рабочий”, в котором он как бы предсказывает свою смерть:

“Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву

* * *

И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век”. [19]

Николай Гумилев был православным и верующим человеком, об этом мне рассказывали люди, близко знавшие его. Конечно, вера его не была полностью церковной, он верил, как большинство интеллигентов того времени.

Отец Арсений обратился к Илье Сергеевичу: “Я Вас прервал и стал вспоминать Волошина, Вы, видимо, хотели еще что-то сказать?” Илья Сергеевич произнес: “Я взял на себя смелость подвергнуть критическому рассмотрению творчество многих поэтов и, возможно, кое-кто со мной будет не согласен, но так я воспринимаю их сейчас душой православного человека”.

Было уже поздно, прочли молитву, батюшка всех нас благословил и ушел в свою комнату, мы стали расходиться. Несколько приезжих ночевали у Надежды Петровны. Я, Елизавета Александровна и Людмила Александровна вышли на улицу – оказывается, у них в Ростове были друзья, у которых они хотели переночевать одну ночь. Вызвался их проводить, вечер был теплый и тихий. Пока мы шли, узнал, что Елизавета Александровна и Людмила Александровна Дилигенская – двоюродные сестры и были сестрами одной когда-то большой московской общины, что их духовный отец давно расстрелян [20], и сейчас Господь привел их к старцу о. Арсению. Они считают это большим духовным счастьем, но, к сожалению, видятся с ним редко. Проводил их до дому, впоследствии встречал в Москве на квартирах, когда о. Арсения привозили в Москву.

Воспоминание двух вечерних бесед записал тогда же, в 1972 г., пока был в отпуске, запись была черновой, и только через несколько лет обработал ее. Стихотворение “Владимирская Богоматерь” переписал тогда же с рукописного оригинала, взятого у о. Арсения.

Владимирская Богоматерь

Не на троне – на Ее руке,
Левой ручкой обнимая шею, –
Взор во взор, щекой припав к щеке,
Неотступно требует... Немею –
Нет ни сил, ни слов на языке...
А Она в тревоге и в печали
Через зыбь грядущую глядит
В мировые рдеющие дали,
Где закат пожарами повит.
И такое скорбное волненье
В чистых девичьих чертах, что Лик
В пламени молитвы каждый миг
Как живой меняет выраженье.
Кто разверз озера этих глаз!
Не святой Лука-иконописец,
Как поведал древний летописец,
Не печерский темный богомаз:
В раскаленных горнах Византии,
В злые дни гонения икон
Лик Ее из огненной стихии
Был в земные краски воплощен.
Но из всех высоких откровений
Явленных искусством – он один
Уцелел в костре самосожжений
Посреди обломков и руин.
От мозаик, золота, надгробий,
От всего, чем тот кичился век, –
Ты ушла по водам синих рек
В Киев княжеских междуусобий.
И с тех пор в часы народных бед
Образ Твой, над Русью вознесенный,
В тьме веков указывал нам след
И в темнице – выход потаенный.
Ты напутствовала пред концом
Ратников в сверканьи литургии...
Страшная история России
Вся прошла перед Твоим лицом.
Не погром ли ведая Батыев,
Степь в огне и разоренье сел –
Ты, покинув обреченный Киев,
Унесла великокняжий стол?
И ушла с Андреем в Боголюбов,
В прель и глушь Владимирских лесов,
В тесный мир сухих сосновых срубов,
Под намет шатровых куполов.
И когда Хромец Железный предал
Окский край мечу и разорил,
Кто в Москву ему прохода не дал
И на Русь дороги заступил?
От лесов, пустынь и побережий
Все к Тебе за Русь молиться шли:
Стража богатырских порубежий...
Цепкие сбиратели земли...
Здесь в Успенском – в сердце стен Кремлевых,
Умилясь на нежный облик Твой,
Сколько глаз жестоких и суровых
Увлажнялось светлою слезой!
Простирались старцы и черницы,
Дымные сияли алтари,
Ниц лежали кроткие царицы,
Преклонялись хмурые цари...
Черной смертью и кровавой битвой
Девичья святилась пелена,
Что осьмивековою молитвой
Всей Руси в веках озарена.
Но слепой народ в годину гнева
Отдал сам ключи своих твердынь,
И ушла Предстательница-Дева
Из своих поруганных святынь.
А когда кумашные помосты
Подняли перед церквами крик, –
Из-под риз и набожной коросты
Ты явила подлинный свой Лик.
Светлый Лик Премудрости-Софии,
Заскорузлый в скаредной Москве,
А в грядущем – Лик самой России –
Вопреки наветам и молве.
Не дрожит от бронзового гуда
Древний Кремль, и не цветут цветы:
В мире нет слепительного чуда
Откровенья вечной Красоты!
Верный страж и ревностный блюститель
Матушки Владимирской, – тебе –
Два ключа: златой в Ее обитель,
Ржавый – к нашей горестной судьбе.

1925–1929 гг.

Коктебель.

Приписка о. Арсения (1961 г.): “Предполагаю, что последние четыре строки относились к А. И. Анисимову, реставрировавшему икону Владимирской Богоматери и охранявшему ее от посягательств на дальнейшее раскрытие красочных слоев. Александр Иванович Анисимов был расстрелян в 1937 г.”.

Н. Т. Лебедев.
Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г.).

Воспоминания об отце Арсении и его духовных детях, беседы отца Арсения, записанные Кирой Бахмат

Эти воспоминания писались в течение двадцати лет начиная с 1958 г., и представляют отдельные, подчас не связанные друг с другом фрагменты, записанные мною по мере возникновения в памяти.

Воспоминания А. Ф. Берг. 1980 г.


С момента основания общины мы познакомились и подружились на всю жизнь с Александрой Федоровной Берг, удивительным человеком, добрым, верующим и большой молитвенницей. Мое отношение к ней всегда было почтительным. Хотя разница в возрасте была только четыре года и в общину мы вошли одновременно, но не могу объяснить, почему всегда звала ее по имени и отчеству, а она меня – Кира. Александра Федоровна сердилась на меня, что не зову ее просто Александрой, но что-то никогда не давало называть ее на “ты” и произнести имя без отчества. Мы любили друг друга, дружили, помогали и вместе молились: Юрий, Саша (я так называла ее за глаза) и я. В последние годы, когда Александра Федоровна почти перестала видеть, она продиктовала мне несколько отрывочных воспоминаний об о. Арсении и о своей жизни:

“Я происхожу из древнего дворянского рода, верой и правдой служившего своему Отечеству. В конце XVI столетия Петр I пригласил моего прапрадеда служить в Россию, и он остался здесь навсегда. Немецкое дворянство перешло в русское, император дал чины и звания. Женился прапрадед на русской, в конце концов забылись немецкие корни, и только одна фамилия напоминала о далеком прошлом.

Отец мой Федор Игнатьевич хорошо знал родословную семьи и в большую кожаную тетрадь вписывал все основные события: кто родился, когда венчался, когда умер, награды, сведения о больших приобретениях и продажах. Первая запись была сделана в 1743 г. Толстые пожелтевшие листы тетради невольно вызывали к ней уважение. Уже несколько десятилетий прошло с тех пор, как ее при моем первом аресте занесли в “протокол изъятия”, и сейчас тетрадь, возможно, лежит в архиве КГБ или НКВД, а может быть, и уничтожена. Прошла реабилитация, и я попросила “органы” возвратить мне тетрадь. Ответ был расплывчатым и странным: тетрадь признавалась исторической ценностью, имеющей государственное значение, была передана на хранение в архивы Госфонда. Запросила, куда передали, но ответа не получила.

Вспоминаются рассказы моего отца. Маленькой девочкой сажал он меня к себе на колени, приходили сестры Надя и Вера, и он говорил: “Пойду в страну забвения и сказок, возьму оттуда что-нибудь интересное и поведу рассказ”. Некоторое время папа молчал, видимо собираясь с мыслями, начинал повествование, и мы, сидящие вокруг него, погружались в мир волшебных русских сказок, переосмысленных отцом с обязательным введением в них христианских поступков и понятий. Стала старше, папа читал апокрифические сказания или брал толстую кожаную тетрадь с твердыми желтыми страницами и говорил о предках, совершавших героические поступки, вспоминал родословную семьи Берг или читал короткие рассказы ряда писателей. Особенно осталась в памяти повесть Гаршина “Сигнал”.

Маленькой девочкой я просила папу отвести меня в “страну забвения”, он улыбался и говорил: “И у тебя будет своя “страна забвения”. Став старше, я поняла, что это за страна. Сейчас мне 82 года, и моя “страна забвения” – прошлое – огромна, но постараюсь говорить только о добром и хорошем, озаренном верой, духовным руководством о. Арсения, и о том, что показало великую милость Господа ко мне, много грешившей в жизни. Воспоминания буду говорить так, как это позволяет моя стариковская память. Ты, Кира, знаешь, что в моем возрасте прошлое проявляется отдельными пятнами, возможно, в зависимости от настроения, самочувствия и даже от хорошей или плохой погоды. Сейчас я почти слепая и сидя в кресле или лежа, просматривая прошедшее и совершенное мной ранее, оцениваю многое совершенно по-другому. Вижу свои ошибки, совершенные несправедливости, обиды, нанесенные людям, множество совершенных грехов, малую устремленность к Богу, но исправить уже ничего не могу, все осталось в прошлом, и единственный путь – это молитва ко Господу и постоянное покаяние на исповеди, испрашивание прощения за когда-то содеянное. Ох, как тяжело вспоминать сделанное мной греховное и плохое.

Родилась в 1898 г., в 14 лет все окружающие уже считали меня красавицей, а в 16 лет, сознавая свое “достоинство”, многим молодым людям бездумно кружила голову, искушала людей много, некоторые мужья обещали мне бросить свои семьи, умоляя выйти за них замуж. Вспоминаю прошедшее, и мне, старухе, стыдно и страшно. Кружила головы многим, но сама оставалась девушкой-недотрогой. Ты должна, Кира, знать, что почти всегда красота женщины, да еще “ослепительная красота” – большое несчастье для женщины, ее тяжелый жизненный крест. Отец сердился на меня, разговаривал, убеждал, но мама даже несколько гордилась, что дочь – красавица, тем более что две мои сестры не были, мягко говоря, красивы.

Мама и папа были глубоко верующими людьми, но все их мировоззрение являлось отражением окружающего общества, были они умны, образованны, интеллигентны. Семья наша ходила в церковь, конечно, исповедовались, причащались два раза в год. Церковные службы, несмотря на мою взбалмошность, я понимала и любила. Однажды исповедовал не обычный священник о. Иоанн, а неизвестный мне старичок о. Феодосии. Я подошла, сказала несколько фраз о грехах и ожидала отпущения, но батюшка заговорил со мной, словно знал мою жизнь, говорил спокойно, ласково, вспоминая заповеди Господни, разъясняя их и поучая меня, как надо жить, молиться, готовиться к исповеди. Говорил со мной о. Феодосии долго, церковная служба шла своим чередом – отец Феодосии в этот день был помогающим иереем, и в конце нашей беседы сказал, что я не готова к исповеди, посоветовал просмотреть свою жизнь и придти через месяц.

Отец мой был возмущен отказом мне в исповеди и причастии, подошел к о. Феодосию, стал что-то горячо ему говорить и минут через двадцать вышел с сосредоточенным лицом, грустный и пристыженный. Подойдя ко мне, папа сказал: “Отец Феодосии прав, ты недостойна исповеди, а я и мать плохо воспитали тебя, придешь на исповедь через месяц, одумайся”.

Я очень обиделась на сказанные о. Феодосием и отцом слова, но задумалась. Через месяц вторично пошла на исповедь, предварительно тщательно продумав, в чем буду каяться. Говорила довольно долго, о. Феодосии внимательно слушал, не перебивая, и когда я закончила, сказал: “Слушал Вас, и у меня все время было ощущение, что отвечаете затверженный урок, помните, в школе было слово “зубрежка”, отвечаете слово в слово, а внутреннего понятия изучаемого предмета нет. Подготовились к исповеди формально, нет в ней души, христианского понимания греха, желания больше его не совершать, готовились, вероятно, по вредной брошюрке Добровольского “Вопросы и ответы на исповеди”. “Да, – ответила я, – готовилась по ней”. Отец Феодосии долго стоял у аналоя, молчал, губы его чуть-чуть двигались, вероятно молился. “Стою и думаю, могу ли отпустить грехи, допустить к причастию? Странно скажу: красивы Вы, и красота эта губит Вас. Забудьте про нее, она Господом дана, а не Вашими заслугами и трудами. Пройдут годы, и морщинами покроется лицо, станете незрячей и ощутите пустоту прожитой жизни. Если в душе будет жить вера в Господа, Пресвятую Богородицу, Церковь, то до конца жизни Вашей сохраните красоту духовную, немеркнущую и нестареющую, и вспомните меня, недостойного иерея Феодосия, добрым словом, и помянете в молитве. Не по жестокосердия своему, а для пользы Вашей скажу: идите домой и приходите в следующее воскресение на исповедь, и верю, не обидитесь и обязательно придете, а брошюру Добровольского сожгите”.

Семья наша дружила с матерью о. Арсения, в детстве мы с ним играли, Мария Александровна часто ходила с сыном в музеи, театры и брала также меня. Я знала, что Мария Александровна – глубоко верующий человек, пришла и рассказала, что священник трижды отказал мне в исповеди. Внимательно выслушав, она сказала: “Саша! Отец Феодосий прав, исповедь человека – это исход души его к Богу во всей открытости, без утаенности, с желанием не совершать плохих поступков. Не обижайся, Саша, но ты живешь в любви и очаровании своей красотой, которая дана тебе не для смущения людей. Осмысли свою исповедь душой, посмотри на свои поступки как бы со стороны, и тогда примет о. Феодосии твое покаяние”. Много очень нужного и важного рассказала мне в этот вечер Мария Александровна. Через неделю в воскресенье о. Феодосии исповедовал, и после причастия первый раз в жизни чувство необыкновенной радости переполняло меня, радости не житейской, а внутренней, духовной.

Я уже говорила, что наша семья дружила с семьей Марии Александровны. Отец Арсений, тогда Петя, дружил и играл со мной, и временами Мария Александровна водила нас, детей, на выставки, в музеи, театры, и мои папа и мама всегда охотно отпускали меня в эти походы. Три года подряд мы жили рядом на даче, и я очень дружила с Петей, хотя он был старше меня на три с половиной года. Сколько мне помнится, он всегда увлекался русской стариной, собирал книги по иконописи, о русских монастырях, иконах, московских старинных церквях, интересовался архитектурой, делал бесконечное количество выписок из книг и читал, читал.

Когда жили на даче, Мария Александровна собирала нас, детей, и совершала дальние прогулки по окрестным лесам. Звала Петра, но он постоянно пытался сослаться на то, что ему необходимо закончить какие-то записи, но потом шел с нами и восторгался красотой здешних мест. Природу он любил, понимал и говорил: “Господи, как все разумно и удивительно создано”.

Учился всегда блестяще, досрочно окончил с золотой медалью классическую гимназию. Поступил в университет и тоже досрочно окончил его. Несколько месяцев проболел эндокардитом с высокой температурой, опубликовал в серьезных научных журналах несколько больших статей, в которых полностью отвергал “западный” взгляд на русское архитектурное и иконописное искусство, утверждая самобытность его происхождения и чисто национальные отечественные корни...


В конце 1916 г. произошел духовный перелом, он стал меньше заниматься искусством, полностью погрузился в изучение православия. Московские церкви стали местом постоянного его местопребывания, он искал духовника, отвечающего его внутреннему миру. Один из хорошо известных московских священников посоветовал ему поехать в Оптину пустынь, тогда говорили – “к старцам”. Уехал и два года прожил в Оптиной пустыни под руководством о. Анатолия и о. Нектария. В 1919 г. приехал по благословению старцев в Москву уже иеромонахом. Мария Александровна, его мать, восприняла это событие двояко. Была она человеком глубокой веры и поэтому радовалась, что сын – иеромонах, но в глубине души было и желание видеть сына женатым, видеть его жену и своих внуков. Думаю, радость ее была бы больше, если бы о. Арсений стал женатым священником – о. Петром, с той же глубиной веры, что приобрел в Оптиной пустыни. Эта горечь долго жила в Марии Александровне, не знаю, говорила она об этом сыну или нет. К концу 1919 г. Мария Александровна осознала, что для о. Арсения выбранный им путь был единственно правильным.

Я все годы дружила с Марией Александровной и любила ее не меньше своей мамы; если говорить откровенно, то в духовном отношении она оказала на меня большее влияние, и многому я училась у нее, возрастная разница была между нами в тридцать лет.

Жизнь о. Арсения прошла перед моими глазами, только два года, проведенных в Оптиной пустыни, девять лет ссылки и восемнадцать лет лагеря разъединяли нас, но в ссылку к нему я ездила не один раз.

На всю жизнь запомнилась поездка зимой. Доехала до Вологды, а от Вологды надо было нанять возчика, что я и сделала. Ехали долго, наступила ночь, вдруг возчик остановил лошадь, выбросил мою поклажу и сказал: “До твоей деревни восемь верст осталось, вон видишь пристань, до утра переждешь, а потом пехом дойдешь”. Я ему говорю: “Ночь, поклажа тяжелая, не дойду”. Тронул лошадь и уехал. Мороз двадцать градусов, пронизывающий ветер, смотрю – баржа на берегу косо стоит, пошла к ней, вещи постепенно подтаскиваю, один мешок за другим, решила от ветра укрыться. Забралась по лесенке на баржу, смотрю, написано: “Касса”. Вошла, и в лицо ударил запах махорки, кто-то сказал: “Мужики, глядите! Баба пришла от ветра прятаться”. Я похолодела, в промерзшей кассе находилось трое мужчин, поняла по голосам. Стало страшно: кто они? Защитить может только Господь, начала молиться, прошу помощи у Матери Божией, святых, но молитва все время прерывается, мужики задают и задают вопросы, надо отвечать. “Куда идешь? Зачем? Откудова? Что везешь? Сколько лет? Баба али девка?” Вопрос за вопросом, решила говорить правду. Если до утра доживу, то увидят, куда иду и к кому. Отвечаю на все вопросы и в промежутках между ответами молюсь Пресвятой Богородице.

Расспросили, затихли, холод промозглый, но в помещении нет ветра, хотя слышится постоянный ветровой вой. Один из мужиков сказал: “Ты, девка, смотри не засни, сейчас знобко, во сне замерзнуть можно”. Чуть рассвело, выбрались из баржи. Двое мужиков (шли в ту же деревню, что и я) взяли мои мешки, вскинули на плечи и понесли. Ветер стих, по дороге разговорились, попутчики оказались в возрасте под пятьдесят лет. “Небось, испугалась, когда на баржу зашла?” Откровенно ответила: “Испугалась”. – “Скажу тебе, девка, в наших краях теперча одна не ходи, ограбят, испоганят. Лагерей у нас здесь много, жулье на дорогах, в лесах, деревнях озоруют, грабят, тебе повезло, что нас встретила”. Донесли мои мешки до дома, где жил о. Арсений. Поблагодарила мужиков, вышла хозяйка дома, за ней наш батюшка, бросились друг к другу. “Всю ночь о тебе молился, на барже ночевала?” Повернулся к хозяйке, сказал: “Екатерина Николаевна! Возьмите и расходуйте”, – показав на мои мешки. Больше одна к о. Арсению не ездила, боялась”.

Мы вспоминали, как дважды сопровождали о. Арсения к владыке Афанасию (Сахарову) в Петушки [21]. Были эти встречи в 1960 г. или в начале 1961 г. Встречи эти были трогательными. Присутствовали при совместном служении. Владыка и о. Арсений были когда-то одного мнения о поминовении митрополита Сергия [22], но с момента поставления на патриаршество Патриарха Алексия этот вопрос был снят, и теперь иногда Владыка служил в церкви, кажется, даже во Владимире.

Было видно, что владыка Афанасий и о. Арсений дружили и хорошо знали друг друга. Не один раз хотела спросить об этом, но подходящего случая не было. Удивительно было то, что лагеря надолго вырывали их из обычной жизни, и поэтому возникал вопрос: где и когда они встречались? Александра Федоровна этого не знала.

Последние годы она жила у нас. Дети ее работали, внуки были взрослыми, учились. Днем все расходились, и ослепшей Александре Федоровне оставаться одной было нельзя. Юрий работал, а я “сидела на пенсии” дома, поэтому присутствие ее только радовало нас. Дети и внуки Александры Федоровны не забывали ее, часто приходили к нам и заботились о ней.

Александра Федоровна, – человек одаренный, с огромными знаниями, которые называют энциклопедическими, – обладала обширными знаниями творений святых отцов, патристики, устава церковной службы и разбиралась во многих других духовных вопросах. Знания свои охотно передавала людям, желавшим принять священный сан, иногда приходили и учащиеся Духовной Академии или Семинарии, которых направлял один из знакомых иереев.

Однажды Александра Федоровна вспоминала, как мама о. Арсения воспитывала его в детстве, об этом подробно рассказывал он и сам (в воспоминании “Отец Олег”). Я сказала ей об этом, но Александре Федоровне очень хотелось, чтобы я записала рассказанное ею:

“Мария Александровна считала, что вера должна быть заложена в ребенке матерью с самых первых дней жизни, а до рождения необходимо постоянно молиться Богу, ибо, как говорила она, молитва проникает в ребенка еще во чреве матери, а молясь вслух над колыбелькой ребенка, тем более оказываешь духовное воздействие на его душу.

Когда ребенок рождается, ты принимаешь на себя ответственность не только за его телесное здоровье, но и за его душу. Можно вырастить физически здорового человека, но с изуродованной душой. Этот человек, став взрослым, погибнет, станет лжецом, преступником, но если мать раскрыла в ребенке образ Божий, то, будучи даже не совсем здоровым, он будет духовно богатым человеком и найдет себе дорогу в жизни. “Я, – говорила она, – относилась к Пете и как к сыну по плоти, и как к творению Божию и считала себя ответственной перед Ним, ибо Господь вручил мне на воспитание человека. Я всегда была против механического заучивания детьми молитв, необходимо тщательно и внимательно все объяснить, показать соответствующие изображения, картинки, доступные детскому пониманию, и тогда молитва станет ребенку понятной. Огромное значение для воспитания ребенка имеют сказки. Большинство родителей начинают рассказывать о бабе-яге, о лешем, о русалках, об Иване-дурачке или читать сказки братьев Гримм, но не это надо, чтобы в душе ребенка заложить основы веры. Постоянно читайте краткие рассказы о детстве Иисуса Христа, Божией Матери, святых, легенды шведской писательницы Сельмы Лагерлеф об Иисусе Христе, пересказывайте в сокращенной форме жития святых: Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Николая Чудотворца и даже апокрифические повести Лескова, хотя в них иногда проскальзывает легкая дымка толстовства, которым Лесков увлекался.

Конечно, рассказывайте и русские сказки, осмысленно исключая при рассказе то, что сочтете ненужным. Когда ребенок сам начнет читать, то, естественно, прочтет и то, что вы не рассказывали, но уже будет иметь в своей душе фундамент веры и сможет отбросить плохое”. Вот взгляд Марии Александровны на приобщение с детских лет ребенка к вере.

Когда Мария Александровна водила Петю и меня в театр, то выбирала такие постановки, которые только положительно влияли на нас, детей. Неизгладимое впечатление оставило у меня посещение детского спектакля “Синяя птица” в Московском Художественном театре. Мое детское воображение было потрясено до основания, и несколько дней я ходила под впечатлением увиденного. Пес, Кот, Сахар, Вода, Квашня с хлебом, Тиль и Метиль, Смерть с огромной косой в руках стояли перед глазами днем и ночью, но больше всего поразило меня путешествие в мир теней. Огромные белые колонны поднимались ввысь (будучи достаточно взрослой, я поняла, что это был свет от прожекторов и легкий тюль, свисавший сверху, но все это создавало незабываемое впечатление), легкий, казалось, туман поднимается в воздух, и Тиль и Метиль почти теряются среди Великого Хаоса и бредут по проходу, – и даже грусть, что Синяя птица не найдена, не огорчала. Все было таинственно и прекрасно.

Помню, когда на сцене возник огромный зал мира теней, я громко спросила: “Тетя Маша, это рай?” Возбужденные пришли домой, всю дорогу задавали вопросы: “Почему? Что это?” Мария Александровна – тетя Маша – отвечала: “Все расскажу дома”. За столом тетя Маша сказала нам: “Дети, вы видели, что Тиль и Метиль искали счастья, искали долго, настойчиво, но не нашли его. Потому не нашли, что счастье – это вера в Бога, любовь к Нему, счастье – говорить Богу свои мысли, молиться Ему, счастье человека – в Церкви, в общей молитве к Господу, счастье – в постижении воли Господа, а Тиль и Метиль искали счастья на земле и забыли Бога. Счастье – любить друг друга и помогать людям”.

Расскажу о нескольких случаях (хотя о. Арсений всегда говорил: “Случайностей нет, есть только воля Божия”), происшедших со мной в жизни, которые считаю чудесными.

На Воркуте, не знаю почему, переводили меня из одного лагпункта в другой, я умирала от цинги, истощения, усталости. После этапа, войдя в теплый барак и пройдя по проходу, упала от слабости. Очнулась на нарах, кто-то снимал с меня одежду. “Заплечный мешок (“сидор”), вероятно, украдут”, – мелькнула мысль, но мне было уже все равно, я умирала. Сквозь туман полубессознательности услышала разговор двух женщин: “Ты грудь и живот растирай, а я буду ноги, потом ее перевернем”. Почувствовала, что руки незнакомых женщин стали растирать мое тело, силы и сознание постепенно возвращались, я пришла в себя. Света в бараке почти не было, лиц женщин различить не могла. Дали кусок хлеба, горячей воды, что-то надели на меня, закрыли одеялом, и я уснула.

Утром услышала сигнал “вставать”, привычная многоэтажная брань раздавалась в бараке. Женщина, склонившись ко мне, сказала: “Тебе хоть один день отлежаться надо, а то помрешь. Пойду, поговорю со старшой (старшая по бараку; в других лагерях называли – комендант барака, в иных – староста), может, поможет”. Пришла старшая, посмотрела на меня, ткнула кулаком под ребра и сказала: “Помогу, ей надо не один день, а все три дня лежать”, – и ушла. Что сделала старшая, не знаю, но три дня я пролежала на нарах, и все эти дни две женщины ухаживали, лечили и неведомыми путями приносили “пайку”. Видишь, выжила и сижу с тобой, а женщины эти были – Анна Александровна, колхозница из Тульской области, человек верующий и доброты необыкновенной, умная, сильная и обидеть себя не дающая. У нее было доброе круглое лицо с огромными серыми глазами и слегка курносым носом. Вторая женщина называла себя Ларисой и была “воровкой на доверии”. Красивое лицо с удивительной, располагающей внешностью, интеллигентностью, добротой во взгляде. Имен у нее было около десятка и столько же фамилий, настоящее имя – Екатерина. Была воровкой, настоящей “блатной”, имела кличку, могла быть отзывчивой и чрезвычайно доброй, но – и очень жестокой. В бараке пользовалась авторитетом среди “блатных”, и многие боялись ее. То, что совершенно чужие “зечки” спасли и выходили меня, было подлинное Господне чудо.

Прошли годы. Шел 1939 г., я уже давно жила в Москве, кончила МГУ, работала в научном институте, постоянно возясь с белыми мышами и крысами, испытывая на них действие разных препаратов, вирусов и микробов. Вышла замуж за Вячеслава. Я была в универмаге ЦУМ на Петровке, слышу: “Здравствуйте, Александра Федоровна”. Оборачиваюсь и вижу: передо мной стоит женщина с очаровательным милым лицом и одета хорошо. Смотрю, и вдруг понимаю: это – блатная Катя. Обнялись, расцеловались, хотела ее расспросить, но она сказала: “Дайте Ваш адрес”. Я сказала, она сразу отошла и, не прощаясь, смешалась с покупателями. Удивилась я, пошла по этажам ЦУМа. Вечером часов в десять раздался звонок, я открыла дверь. Катя вошла, молча разделась и сказала: “Простите, не простилась – было нельзя” и, еще не входя в комнату, произнесла: “Разрешите мне пожить у вас два месяца”. Не знаю, что выражало мое лицо, но сказала: “Конечно, Катя, живи”, – а в душе мелькнула мысль: “Обворует”.

Ты, конечно, помнишь, что детей днем я отводила к родителям мужа, вечером забирала. Прожила Катя у нас более двух месяцев, дети мои и Вячеслав души в ней не чаяли, любили ее, и никогда не была она нам в тягость. Вечерами и в выходные молились при ней, из Ярославля приезжал о. Петр и дважды служил литургию, и мы не боялись Кати. Когда мы молились, всегда вставала, но крестилась редко. При служении о. Петром литургии подошла к нему и попросила уделить ей время для разговора, который был долгим. Потом, через год, о. Петр сказал нам: “Удивительный человек ваша Катя. Удивительный, и душа у нее христианская, но трудна ее жизнь”.

Катя приходила в разное время, днем, вечером или около одиннадцати часов ночи, поэтому я дала ей ключ от квартиры. Как-то утром Катя подошла ко мне и Вячеславу и попросила ее перекрестить, обняла детей, приложилась к иконе Казанской Божией Матери и, как всегда, спокойно ушла. Ты же помнишь ее, встречалась у нас, даже была на литургии, что служил о. Петр, ты тогда сказала про Катю: “Какое доброе, интеллигентное, красивое и располагающее лицо”. (Я вспомнила свои слова и действительно располагающее и привлекающее лицо этой женщины). Чем занималась и куда уходила Катя, я никогда не спрашивала, – продолжала Александра Федоровна. – В тот день, когда Катя попросила ее перекрестить, я пошла отводить детей к бабушке, а потом с Вячеславом двинулись на свои работы.

Придя с детьми вечером домой, увидела стоящую посередине стола чистую чашку и под ней записку: “Дорогие мои! Спасибо за доверие, за все. Люблю вас, вспоминайте Екатерину. Катя. Р. S. Сверток – вам, он чистый” – и слово “чистый” было подчеркнуто. Рядом лежал завернутый в газету большой сверток. Развернула и ахнула – такой большой суммы денег никогда не видала. Долго молились, советовались с о. Германом, и он сказал: “Одну треть отдайте нуждающимся, остальное оставьте себе”. Все в жизни промыслительно, и “чистый” дар Кати помог нам. Разве это все не великое чудо Господа? “Воровка на доверии”, “блатничка”, не раз сидевшая в тюрьмах, – и вдруг такой удивительный поступок. Больше Катю не встречала, только в 1961 г. получила удивительное, полное любви и благодарности письмо. Однажды, рассказывая одному их знакомых о происшедшем, услышала: “Вы совершили грех, взяв деньги воровки”. Я подумала, что этот человек плохо знает людей и не знает, что такое лагерь. Конечно, в 1958 г. рассказала об этом о. Арсению, и он ответил: “Правильно, что взяли, Катя сказала правду, деньги – “чистые”, – этими словами она хотела сказать: “Крови и бедствия для людей на них не было”.

Еще об одном чудесном случае расскажу. Шла я в половине двенадцатого ночи по Малой Никитской улице, было холодно, ветрено и на улице пустынно. Дома – все почти старой постройки с большими подворотнями. Молюсь и думаю: “Нужно скорее дойти до остановки трамвая “А”, а идти еще минут пять-шесть, мне страшно. Прохожу высокий дом, внезапно вышли двое мужчин и втолкнули меня в подворотню, я пыталась, что-то сказать, но третий мужчина схватил меня за горло и, достав нож, сказал: “Молчи – прирежу! Быстро ее в подвал”. Втащили в подвал, взяли сумку с продуктами и сумку с деньгами, где была зарплата, и стали меня со всех сторон ощупывать руками – нет ли чего ценного? Большой золотой крест на золотой цепочке висел на шее. Стащили через голову джемпер, и я осталась в одном платье с грубо расстегнутым воротом. Крест и цепочка еще оставались на мне. В подвале было светло. Кричать, просить, умолять было бесполезно, пощады ждать не приходилось. Сжавшись в комок, вложила все свое душевное “я” в молитву к Богу, Пресвятой Богородице, к духовному отцу Арсению. Не смерть пугала меня, а грязное надругательство над моим телом. Двое стояли около меня, а третий, по-видимому главный, вынимал из сумочки деньги, документы и разные лежащие там бумажки. Под висячей лампой внимательно просматривал их и даже читал, деньги положил в свой карман. А я могла только молиться Богу и беспорядочно призывать помощь Пресвятой Богородицы и батюшки. Третий внимательно и долго читал вынутую из моей сумочки какую-то бумажку и внезапно спросил: “В каком лагере сидела?” От растерянности вопроса не поняла. “В каком лагере находилась и сколько лет?” – я ответила. Внимательно посмотрев на меня, произнес: “Братва! Оденьте ее”, – вынул деньги из своего кармана, положил в сумочку и сказал: “Иди домой, а о нас – сама понимаешь...” Я все поняла, Господь и Пресвятая Богородица и заступничество духовного отца Арсения спасли меня. Подошла к третьему (главарю), низко поклонилась, перекрестилась, протянула ему руку и сказала: “Спасибо Вам”. – “Иди, иди скорее, за твое спасибо и тебе спасибо, а что в лагере была, по твоей справке узнал, лагерь хорошо знаю, иди”.

Это было такое чудесное избавление, такое неописуемое чудо! Шла и прославляла Господа, Пресвятую Богородицу и защитника рода человеческого святого Николая Мирликийского. Шла со спокойной душой, но войдя в дом, разрыдалась, долго не могла придти в себя и только подойдя к иконам и помолившись, смогла рассказать Вячеславу все во всех подробностях. Только подумать, какую милость и чудо проявили Господь и Матерь Божия ко мне грешной. Ведь я была на краю гибели. Это было чудо”.

Так вспоминала Александра Федоровна Берг о своей прожитой жизни.

Ещё о нашей общине... 

Воспоминания об о. Арсении, общине, ее жизни, о братьях и сестрах начали писать уже в двадцатые годы. Воспоминания были искренние, свежие, полные той духовной атмосферы, в которой тогда жили. Но начавшиеся массовые аресты верующих заставили многих из нас уничтожить написанное или отдать на сохранение знакомым, не связанным с общиной. Боясь репрессий, они тоже часто уничтожали воспоминания.

У двух сестер и одного брата общины при аресте были найдены воспоминания, и это принесло огромный вред многим из нас.

Самыми трудными годами для жизни общины были годы с 1928 по 1937: аресты, ссылки, лагеря, массовое закрытие храмов, повальные аресты священников и прихожан и полная неуверенность каждого в завтрашнем дне. В конце декабря 1927 г., под самое Рождество Христово, о. Арсения арестовали и выслали в Архангельскую область, при этом часто переводили на жительство из одной деревни в другую, не давая прожить на одном месте более четырех-пяти месяцев.

До 1929 г. храм не закрывали, в нем служили наши иереи о. Стефан и о. Василий, потом их арестовали, и настоятелем стал обновленческий священник. Ходили в другие церкви, еще открытые, община теперь жила скрытно.

Большие сложности возникали с поездками к о. Арсению в ссылку: ссыльные голодали, и мы старались как можно чаще возить продукты, пачки писем от духовных детей и, естественно, общаться с ним, но возникли две почти непреодолимые трудности. После второго приезда к нему одной из его духовных дочерей пришел милиционер и придирчиво расспрашивал, зачем приезжают и кто, сказал о запрете посещений. Кроме того, хозяйки домов, где поселялся о. Арсений, видя, что мы привозим много продуктов, смотрели на проживание у них батюшки как на “золотую жилу”, из которой можно добывать пропитание для всей своей семьи, тем более что он отдавал привезенное хозяйке и она готовила ему пищу. Кто бы из нас ни приехал, слышали: “Мало привезла”. Почти все хозяйки во всех деревнях поступали так же. Я как-то сказала одной из них, что привозим продукты на прокормление шести человек и услышала: “Ну и что? Кормлю от вашего попа всю семью, у вас, московских, денег – воза, а у меня – дети. Милицию захотела? Пойду и сообщу – разъездились!”

Пришлось уехать в другой дом, но вскоре пришел милиционер, стал грозить, был сильно выпивши. Дала ему сто рублей, по тем временам – большие деньги, он взял и сказал: “Ладно, дело закрою, а Варвара – баба дрянная”.

После окончания ссылки и срока проживания за сто километров от Москвы о. Арсений поселился в небольшом подмосковном городке, где чудом еще сохранилась маленькая церковь с настоятелем о. Александром – больным и старым человеком. Он разрешил батюшке служить, договорившись, видимо, с властями предержащими. Служил о. Арсений не часто, это дало возможность всем сохранившимся духовным детям приезжать к нему, но мы чувствовали – это было временно, репрессии возрастали, усилия властей были направлены на уничтожение Церкви, на полное истребление духовенства, осквернение и разрушение храмов.

В 1931 г.о. Арсения арестовали второй раз и выслали в Вологодскую область в ссылку. В 1939 г. – снова арест, кратковременное направление в Сибирь, на Урал, и потом – годовая ссылка в Архангельскую область, о которой сам батюшка рассказал в воспоминаниях об отце Иларионе. В конце 1940 г. о. Арсений был заключен в лагерь, и до 1956 г. мы не знали, жив он или расстрелян. Мы, его духовные дети, оставшиеся на свободе, жили тревожно. Участились вызовы некоторых из нас на Лубянку, кого-то арестовывали, ссылали в лагеря, выселяли из Москвы. Был арестован даже Борис Тимофеевич – о. Борис, тайно посвященный по благословению о. Арсения в иерея. О его посвящении в общине знали только Наташа, Юрий и Вера, но он по душевной доброте служил литургию у К. С., на которую она без его согласия позвала несколько человек. По вопросам следователей при вызове на Лубянку поняли, что среди наших работают доносители, и стали скрупулезно рассматривать каждый шаг людей, бывших на этой литургии.

Определили, кто доносил, было противно, но знать было необходимо. Создали замкнутые группы по семь-восемь человек, хорошо знающих друг друга, договорились не сообщать членам других групп о предстоящих службах, о совместном чтении вечерни, утрени, акафистов, все переговоры о делах общины вели руководители групп, а сбор материальных средств проводился в каждой группе старшими по группам. Аресты прекратились, но прежней открытости между всеми нами уже не было.

Многие из нас за собой замечали слежку, тогда называли – “хвост”. Замечая ее, никогда не шли к членам общины, а заходили к нейтральным знакомым или родным. Все стали осторожны. Бывало, без предварительной договоренности вечером в субботу или рано утром в воскресенье приходила одна из двух подозреваемых в доносах, говоря: “Я к вам на службу”. Тогда говорилось: “Извините, но больна мама, и мы службу дома не совершаем”.

До 1941 г. прежний дух общины еще объединял нас и мы старались сохранить прежние связи, знакомства, встречи и совершение тайных литургий на дому. После 1941 г. литургии в домах не совершались, мы просто собирались группами, общались друг с другом, читали вслух творения святых отцов или кто-либо из нас читал написанный маленький доклад на избранную духовную тему, и это был “свет в оконце”.

Исповедовались и причащались в открытых церквях, но исповеди наши не всегда понимались священниками: когда кто-либо из нас просил совета в духовных и житейских вопросах или полностью раскрывал свою душу, говоря о каких-то помыслах, священники часто это воспринимали с удивлением, как экзальтацию, и старались, без долгих разговоров возложив епитрахиль, отпустить грехи.

Об о. Арсении по-прежнему ничего не было известно, думали – расстрелян или погиб в лагерях. Помню, 7 апреля 1956 г., вдень Благовещения Пресвятой Богородицы, прибежали, вернее ворвались Юля и Люда с криком: “Юра, Кира! Письмо от о. Арсения”. Сейчас же позвонили Вере (Даниловне) и Наташе (Наталии Петровне). Собрались, радости не было конца. Сразу написали батюшке несколько писем, адрес лагеря он прислал. Первой поехала к нему Ольга, потом Юрий, Наташа, Юля и Люда. В своем письме о. Арсений написал, что свидания разрешены. Повезли продукты, деньги, вещи. Оля по приезде рассказала, что за восемнадцать лет лагеря, к ее радости, о. Арсений изменился мало, только взгляд его глаз ее поразил необыкновенным одухотворенным светом и сам он стал строже и в то же время мягче. Привезенное тут же роздал. В начале 1958 г. его освободили, реабилитировали. Никого не предупредив, он уехал в Ростов, где какое-то время не мог устроиться, но, по милости Божией, нашел пристанище у Надежды Петровны, где прожил семнадцать лет, охраняемый Господом, Пресвятой Богородицей и святыми.

Сколько людей за эти семнадцать лет перебывало у него – не счесть. Более половины приезжавших были бывшие “лагерники” и вновь пришедшие, приведенные кем-нибудь из бывших братьев и сестер или “лагерниками”.

Кого только не приходилось встречать в доме Надежды Петровны: убеленного сединами академика, отставного генерала, члена-корреспондента, колхозника, докторов медицины или других наук, рабочего, известного психиатра, бывшего партийного работника, воров в законе, порвавших с преступным миром под влиянием о. Арсения, и даже работников органов и разведки, ранее находившихся в лагерях, а сейчас восстановленных в своих правах и ставших верующими.

Молодые, старые, служащие, пенсионеры, домохозяйки побывали здесь. Сколько горя, переживаний, слез вошло в комнату о. Арсения, и сколько вышло людей обновленных, полных надежд и обогащенных верой и любовью. Иногда внезапно на один день приезжали правящие владыки, одетые в гражданскую одежду, а владыки, находившиеся на покое, жили неделями. Приезжали священники, встреченные в лагерях и на всю жизнь ставшие друзьями о. Арсения, конечно, приезжали и братья общины, ставшие в 1935–1940 гг. тайными иереями, а теперь служившие в церквях разных епархий. Кто-то так и остался тайным иереем – одновременно был членом-корреспондентом Академии Наук или доктором наук, конструктором самолетов, моторов. Церковных служб дома теперь уже не совершали, ходили в церкви. Приезжая к о. Арсению, сослужили вместе с ним. Воля Господня и время расставили все по своим местам. Но были и потери: приблизительно семь сестер общины в годы гонений и преследований отошли, и только три или четыре из них по возвращении о. Арсения из лагеря снова пришли к нему.

По-прежнему собирались средства для помощи неимущим, ухаживали по очереди за лежачими больными, посещали лежавших в больницах и домах престарелых. Приезжали духовные дети не только из Москвы, а из самых разных городов Союза: из Магадана, Норильска, Ленинграда, Алма-Аты, Ярославля, Горького, Харькова – всех не перечислишь.

Приходилось встречаться с замечательными людьми, полными такой внутренней духовности, что я чувствовала себя недостойной общения с ними. Вспоминаются: иеросхимонах Серафим, о. Евгений Богородский, о. Кирилл, монахини Иоанна и Евдокия, Александра Федоровна Берг, Елизавета Александровна, схимонахиня Ирина, иеромонах Филипп, о. Алексий. Каждая встреча с этими людьми всегда была радостью и наполняла душу духовным теплом.

1958 год явился переломным моментом в жизни многих из нас – вернулся о. Арсений, – но, конечно, община в ее прежнем виде возродиться не могла, ибо не было храма, время было другое. Отец Арсений стал для нас старцем, как бы живущим в скиту, к которому приезжали получить совет, наставление, сложить груз грехов своих, тяготевших на душе, очиститься, чтобы потом вернуться в мир и постепенно расходовать полученную благодать, затем снова приехать для очищения, когда наступит твой срок. Для всех приезжавших было установлено: приезжать один раз в три месяца, только Люде, Юрию, Наташе, Ирине, мне, о. Герману, о. Алексею и нескольким другим можно было приезжать в любое время, но и мы – “избранные” – старались приезжать нечасто. Многие из нас приезжали в Ростов на время отпуска, снимали комнаты, жили и часто общались с о. Арсением, совершая с ним, когда он бывал здоров, прогулки по городу и окрестностям. Юрий и я почти каждый год приезжали на месяц и много времени проводили с батюшкой, последние годы мы даже брали с собой внуков. Отец Арсений рекомендовал всем нам обращаться к о. Александру Толгскому [23], о. Всеволоду Шпиллеру, о. Сергию Орлову [24], служившему под Москвой в храме Покрова Пресвятой Богородицы в Одинцовском районе, и иерею – имя его не назову, он живет и здравствует, – служившему в церкви Петра и Павла на Солдатской ул. В церкви к этому иерею относились неодобрительно, был он молчалив и вел себя не так, как вели остальные священники, настоятель его не любил, но это был иерей глубокой веры, духовности и доброты. Сейчас он – настоятель большого храма и пользуется большим влиянием [25]. Откуда знал этих священников о. Арсений, не знаю, но всегда говорил о них с большим уважением. Направляя к ним своих духовных детей, просил не упоминать, что это он, о. Арсений, их направил. Кроме того, москвичам батюшка советовал ходить для наставления к монахине Афанасии (Ирине Николаевне).

В определенном отношении община была уникальна, в 20-е и 30-е годы большинство составляла интеллигенция, люди, имевшие высшее образование, или молодежь, учившаяся в вузах, члены христианских студенческих кружков, и это накладывало особый отпечаток на всех ее участников, создавало атмосферу интеллектуальности в отношениях друг с другом, в восприятии и понимании церковных служб, наставлений и поучений о. Арсения. Иногда, подчеркиваю, это было положительное влияние, но случалось, что высокая интеллектуальность мешала, создавала препятствия к познанию Бога, веры, любви к людям, к духовному пониманию мира и души человека. Особенно это проявлялось на беседах, проводимых о. Арсением, в задаваемых вопросах и даже в возникавших горячих спорах. Чувствовалось, что некоторые веру воспринимали не душой и сердцем, а – рассудком, сопоставляя с багажом приобретенных знаний. Вопросы и споры продолжались и после бесед, когда все расходились и шли домой.

Но чем дольше жила община, тем меньше становилось споров и приходили взаимопонимание и любовь между нами. Напрасно было бы думать, что высокий интеллект многих членов общины делал их более обогащенными по сравнению с людьми, вышедшими из среды рабочих или крестьян. Часто человек с невысоким уровнем образования или почти без образования был на “несколько голов” духовно выше, лучше, чем “интеллектуал”, имеющий диплом инженера, врача, учителя. В общине сначала было много людей, которых тогда называли “бывшие” – дворяне, богатые промышленники, купцы, даже князья из высшего общества со звонкими фамилиями, известными всему миру, их дети, но никто и никогда не выставлял превосходства своего происхождения, все были равны и могли выделяться только степенью духовного воспитания, послушания, углубленностью в молитву, добротой и любовью.

Я уже писала, что о. Арсений не признавал двойного духовного руководства, считая его вредным, и если о. Сергий, о. Всеволод, о. Александр или иерей из церкви Петра и Павла что-то советовали, наставляли, никогда не Отменяя, а говорил: поступайте так, как они сказали. С особенно глубоким уважением относился к о. Всеволоду Шпиллеру, с которым имел редкую переписку через своих духовных детей, и к о. Сергию Орлову, которого хорошо знал через владыку Афанасия (Сахарова) и любил.

К о. Арсению после 1958 г. люди стремились в тяжелые и трудные, подчас труднейшие дни земной жизни, когда оказывались на развилке дорог и не знали, куда повернуть, и он указывал ту дорогу, по которой следовало идти. В горе, духовном пожаре, в случае смерти близких или других тяжелых утрат он утешал, наставлял и общей с пришедшим молитвой возрождал его к жизни. Если кто-либо совершал тяжкий грех, о. Арсений молился о грешнике, взывая ко Господу, умоляя простить, но свое слово пастыря-духовника говорил так, что человек на всю жизнь запоминал сказанное и старался никогда больше не совершать ранее соделанного.

Как уже говорилось, в доме Надежды Петровны постоянно находилось не менее четырех-пяти человек, приезжавших на один-два дня, иногда в выходные дни приезжало до двенадцати человек. Отцу Арсению было необходимо переговорить с приехавшими, побеседовать, поисповедовать и причастить, а на это требовались время и силы. Он очень уставал, сердце часто сдавало, и он вынужден был ложиться на диван и принимать приехавших лежа. В некоторые дни, когда приезжающих было много, положение в доме Надежды Петровны осложнялось тем, что ранее прибывшим следовало уезжать, так как на их место уже ехали другие духовные чада. Уставший и больной батюшка вынужден был принимать даже ночью. Разницы между большими и малыми делами, грехами, помыслами, с которыми шли к нему духовные дети, о. Арсений не делал, он все внимательно выслушивал и давал советы, исповедовал. Однажды попытались подсчитать: сколько человек приезжало в Ростов каждый год, получилось более 350–380 человек. Приезжало 20–25 иереев (это тех, кого я видела) из разных городов Союза – это были священники, встреченные в лагерях, братья общины, ставшие иереями и теперь служившие в церквях, приезжали несколько десятков “лагерников” и примерно столько же сестер и братьев общины. Очень многие не дожили до встречи с о. Арсением, скончались своей смертью, погибли в ссылках, лагерях, трое были расстреляны: о. Игорь, диакон о. Евгений и Валентина Петровна. Много, очень много пришло новых людей, это были родственники, дети (уже в возрасте от двадцати до сорока лет) знакомых и друзей членов общины, “лагерников” и просто неизвестные для нас люди, какими-то путями пришедшие к о. Арсению. Знавшие о. Арсения священники направляли к нему своих духовных детей. Уставал о. Арсений безмерно и только увозимый в больницы и клиники изолировался от своих подопечных, но болел за них душой и переживал, как они там без него. Начиная с 1966 г. при отъезде о. Арсения в Москву всегда оставался за него древний-предревний о. Филипп, давно живший на покое под Ярославлем и привозимый кем-нибудь из нас в Ростов. Отец Филипп был поразительно духовно образован, мудр и к каждому человеку подходил соответственно его внутреннему устроению, образованию, взглядам. Был он иеромонахом, в начале века десять лет провел в Афонских монастырях, в 1912г. вернулся в Россию, жил в Псково-Печерском монастыре, и по воле Господней аресты, лагеря и ссылки прошли для него стороной. В 1922 г. он уехал под Ярославль и жил на покое у верующих родных, где никто не знал, что он – иеромонах. К нему так же, как к о. Арсению, приезжали его духовные дети, руководимые им, но он говорил: “У меня “семья” маленькая – человек тридцать, вот поэтому и миновали нас аресты и лагеря”. В 1966 г. о. Филиппу исполнился 91 год, но был он деятелен, быстр, подвижен и беспрестанно творил Иисусову молитву; служил благостно, строго, но вдохновенно. Мы все любили его, и когда о. Арсений болел, охотно шли к нему – батюшка и о. Филипп были одного духа.

Редко, но выпадали дни, когда собирались около о. Арсения несколько близких ему людей, знаемых несколько десятилетий, и тогда он рассказывал нам о своей жизни, о приходе к Богу, о создании общины, о встреченных людях, о сомнениях и ошибках. Мы знали батюшку с 1920 г., практически все время были с ним и шли за ним, и нам думалось, что весь его жизненный путь известен нам. Но когда он начинал рассказывать, понимали, что, находясь с ним рядом, были слепы, воспринимая происходящее через свое “я” и не видя основного.

Память о. Арсения удивляла многих. Бывало, что человек исповедовался у него десять, пятнадцать лет тому назад и, конечно, полностью забыл, что тогда говорил, и вдруг он вспоминал большой отрывок из той исповеди. Становилось просто страшно. В воспоминаниях духовных детей о. Арсения, написанных о себе или о нем, часто упоминались слова или фразы: “привел к вере”, “духовно спас”, “вложил веру” и другие сходные выражения. Отец Арсений не любил слушать эти слова, считая себя недостойным, расстраивался, просил не делать его праведником, считая себя только простым иеромонахом. Зная об этом, мы просили, предупреждали рассказывавшего не упоминать при нем этих слов, но когда воспоминания записывались, то эти слова и фразы вписывали, так как это соответствовало действительности. Поэтому часто записанный на магнитофонную ленту рассказ несколько отличался от текста, написанного впоследствии рассказчиком, но только в части слов, фразы и действий о. Арсения – это необходимо знать, чтобы понять причину разночтения. Замечу, что некоторые воспоминания близки по содержанию, хотя писались людьми, разными по духу и не знакомыми, – видимо, так складывались жизненные обстоятельства.

Видела неоднократно, что мужчины и девушки, женщины, встречаясь у о. Арсения, впоследствии вступали в брак и, как правило, в созданных семьях пребывал высокий дух веры, поэтому некоторые воспоминания носят как бы “семейный характер”.

Помимо длительных разговоров с приезжавшими духовными детьми, о. Арсений вел обширную переписку с теми, кто не мог приезжать к нему. Письма присылались духовными чадами в Москву на разные адреса и переправлялись к батюшке. Он их прочитывал и диктовал ответы, записывались они Аней, мной или Ниной (написавшей когда-то замечательные воспоминания о своем спасении, названные “Матерь Божия, помоги”). В день батюшка диктовал от семи до двенадцати писем. Написанные нами письма о. Арсений внимательно прочитывал, редко правил, потом мы вкладывали их в конверты, надписывали адреса и кто-нибудь из уезжающих бросал письма в разные почтовые ящики. Особые, неизвестные нам ответы писал сам о. Арсений, но таких писем было мало, батюшка так уставал, что старался диктовать даже ответы владыкам и иереям.

Часто он говорил многим из нас: “В Москве обязательно зайдите к такому-то, – и называл имя, – у них все сейчас плохо”. Иногда, встав рано утром, срочно диктовал письмо своей духовной дочери или сыну, жившим в Рязани, Торжке, Ленинграде или Новгороде, говоря: “У них сейчас большие неприятности”. Мы садились, записывали и срочно бросали письма в почтовый ящик. Два или три раза я давала телеграмму только с одним словом: “Приезжайте!” – вероятно, и другие духовные дети о. Арсения тоже посылали подобные телеграммы по его указанию.

В 1977 г. возникла идея собрать у адресатов ответы батюшки и составить сборник его писем, но сразу возникли трудности, многие не захотели прислать письма или даже снять с них копию. Адреса получателей у нас были, и мы повторно обратились к ним, но пришло в ответ только тридцать копий и одно письмо, написанное рукой о. Арсения, а написано их было много сотен. Наш замысел не осуществился, а жаль.

В разговорах и беседах на религиозные или философско-религиозные темы о. Арсений никогда не касался вопросов, связанных с темными силами. Если кто-то из присутствующих старался поднимать эту тему, то о. Арсений начинал говорить о другом или произносил: “С нами Господь, Пресвятая Богородица и святые и это неисчерпаемый источник света, любви, промыслительных наставлений и бесед, о темных силах говорить не следует, это приводит к смущению души, ненужным и вредным знаниям”.

Однажды одна из приехавших женщин весь вечер старалась говорить об этих силах. Отец Арсений отмалчивался, но потом этот разговор стал ему неприятен и он спросил: “Скажите, почему Вы все время обращаетесь к этой теме?” – “Хочу научиться бороться с ними”, – ответила она. “Если хотите бороться с ними, молитесь, посмотрите молитвенники, там есть специальные молитвы, ходите чаще в церковь, исповедуйтесь, причащайтесь, творите добрые дела; чаще читайте девяностый псалом “Живый в помощи Вышнего...” и молитву к Пресвятой Богородице “Взбранной Воеводе победительная...”, – и отойдет от Вас все плохое, но если Вас одолевают эти силы, значит, плохо молитесь, мало посещаете церковь, исповедуетесь. Других советов дать не могу и поддерживать разговор на эту тему не буду, он вреден”.

Отец Арсений не любил и никогда не допускал фамильярности в обращении с духовными детьми, кто бы они ни были. Немногих людей называл он только по имени и на “ты”, в основном – давних членов общины, некоторых “лагерников”, остальных звал по имени и отчеству и на “Вы”. Обращение вроде “Катюшка”, “Юлька”, “Петя”, “Леша”, дружеское похлопывание по плечу или поглаживание рук никогда не случалось. Обнимал и целовал батюшка при встречах только духовных лиц, нескольких лагерников и братьев общины. Не любил употреблять уменьшительных словечек, ласкательных фраз, считая, что в них часто проскальзывает неискренность, прикрываемая этими словами.

Простым сказанным словом он сразу давал понять, что уже понял пришедшего, понял, зачем он пришел, проник в его духовный мир, знает тревоги, беды и охватившее его духовное смятение. Пришедший мгновенно сближался с ним, не стесняясь и не боясь открывал свою сокровенную греховную тайну. Слово батюшки было соединено с сердечной молитвой к Богу и любовью к пришедшему.

Говорил, что многие стараются помочь знакомым, друзьям, сослуживцам, но не родным: матери, отцу, деду, сестре, брату и объяснял: “Помогая знакомым, ты показываешь себя перед ними добрым и отзывчивым: “Видите, какой я хороший христианин”, а помогать отцу или матери буднично, неинтересно, для окружающих незаметно. Грубое слово, резкость по отношению к друзьям и знакомым считаются недопустимыми, а невнимание, грубость, раздражение по отношению к родным, особенно – к родителям, считается почти нормой, не осознается, что это – тяжкий грех.

Обращал внимание, что многие из вас часто ведут друг с другом пустые разговоры, но зайти к немощному больному, старенькой знакомой старушке и, возможно, в десятый раз выслушать стариковские жалобы, посочувствовать, сказать доброе слово, – не могут и не хотят. Если вы знаете всю важность своего прихода к этим больным и обездоленным людям, ту радость и надежду, что можете внести в их жизнь и дом, – значит, прониклись словами Господа Иисуса Христа: “Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне” (Мф. 25, 35–36). Весь боговдохновенный смысл христианской любви и веры заложен в этих словах Иисуса Христа и в заповеди: “Возлюби ближнего твоего, как самого себя” (Мф. 22, 39)”.

Читая воспоминания многих духовных детей о. Арсения, а также его воспоминания, обращаю внимание на постоянное упоминание заповедей Господних о любви к Богу и человеку. На этих заповедях (Мф. 22, 37–40) он строил руководство общиной до 1940 г. и общение со своими духовными детьми, приезжавшими к нему в Ростов после 1958 г., а также, по рассказам бывших лагерников, взаимоотношения с окружавшими его заключенными в лагере.

В своих поучениях, беседах, разговорах о. Арсений не был многословен, старался в сжатой, но четко обрисованной форме передать свою мысль. О чем бы и с кем бы он ни говорил, был доброжелателен, и человек чувствовал внутреннюю доброту и тепло сказанных слов. Не переносил пустых разговоров, “перемывания костей”, осуждения любого человека и особенно священнослужителей, недоброжелательности, не переносил сплетен и ссор между своими духовными детьми, старясь примирить их и выяснить причину конфликта.

Отец Арсений был очень эрудирован в богословских вопросах, искусстве, древней архитектуре, русской истории, но никогда не пытался это подчеркнуть. Если при нем возникал разговор на сложные богословские темы, то всегда говорил: “Оптинские старцы великой жизни о. Анатолий, о. Нектарий и владыка Иларион благословили меня на пастырское служение, сказав: “Это твой путь. Помни учение Церкви. Богословскими спорами и рассуждениями пусть занимаются богословы”.

Мною прочитаны почти все воспоминания об о. Арсении и о жизни его духовных питомцев. Почему-то мало в них говорилось о том, что был человек, благодаря которому семнадцать лет жизни в Ростове он прожил спокойно, ухоженный, вовремя накормленный, окруженный постоянной заботой, а приезжающие духовные дети, от пяти до двенадцати человек в день, обедали, завтракали, ужинали, и все это лежало на удивительно безотказной и услужливой, но уже весьма пожилой Надежде Петровне.

Уставала она до изнеможения, но терпела, никому ничего не говоря. Только в начале 1960 г. дошло до нас – ей необходима помощь. Ее освободили от готовки обедов, завтраков, ужинов и всех дел на кухне: продукты привозились приезжающими, каждая приехавшая женщина обязывалась заниматься готовкой или помогать на кухне. Любой приехавший привозил с собой две простыни, наволочку, полотенце, и уезжая, конечно, увозил домой. Единственное, от чего не захотела отказаться Надежда Петровна,– от ухода за о. Арсением, от приготовления для него завтрака, обеда, ужина, чая; если пытались ее заменить, сердилась и расстраивалась.

Не одни доктора, которых в общине было много, поддерживали здоровье о. Арсения – думаю, что только благодаря Господнему произволению и уходу Надежды Петровны тяжело больной батюшка смог семнадцать лет прожить и вести огромное количество людей к Господу Богу, наставлять, учить и постоянно молиться о всех своих духовных детях. Труден был его старческий подвиг, очень тяжел. Когда вдумываешься, откуда брал он силы, то понимаешь, что Господь давал их ему для нас грешных.

Исцеления

Расскажу теперь о поистине чудесном, что совершалось по молитвам о. Арсения. Внучка Марины Петровны – Таня, которой было двадцать пять лет, заболела: в области желудка и печени возникли боли. Ее положили на обследование, сделали рентген, гастроскопию и обнаружили опухоль. Решили делать операцию по удалению части желудка. Положили Таню в самую лучшую хирургическую клинику, которой заведовала Юля, разрезали брюшную полость и обнаружили огромную опухоль желудка, поражение поджелудочной железы и метастазы даже на печени. Операцию делать было бессмысленно, зашили брюшину и больной ничего не сказали. Все родные были в безысходном горе – оставалась трехлетняя дочка. Муж Евгений, старше Тани на восемь лет, стал просто невменяем, он до безумия любил жену. Я и Марина, с которой мы дружили еще в двадцатые годы, поехали к о. Арсению, Таня была его духовной дочерью с 1959 г. Человек она мягкого характера, безотказно помогавшая всем нуждающимся и всегда желавшая помочь человеку, утешить его, сказать в трудную минуту ободряющее слово и поддержать, чем могла. Мне всегда виделось, что Господь наложил на нее Свою печать благости и совершенства. Приехали и рассказали обо всем батюшке. Все духовные дети были равны для него, но Таню он явно опекал особенно. “Завтра поедем к ней. Господи! Господи! Какое горе”. Поездка о. Арсения в Москву всегда вызывала беспокойство и тревогу наших докторов и Надежды Петровны, все боялись за его здоровье, но он твердо сказал: “Еду”.

Приехали прямо на квартиру к Марине, бабушке Тани. Таня лежала, постанывая от боли. Войдя в комнату, о. Арсений прочел несколько молитв, благословил Таню и, на удивление собравшихся, сказал: “Таня! Таня! Такая молодая и заболела раком, разрезали и зашили, Господь милостив, будем молиться о Его милости и помощи Пресвятой Богородицы”. Попросил зажечь перед иконами лампадки, надел подрясник, епитрахиль, опустился около кровати на колени, попросив нас выйти. Не выходил из комнаты четыре часа, исповедовал, соборовал и причастил Таню. Прожил три дня, каждый день по нескольку часов молился около больной, потом – со всеми нами о здоровье Татьяны, на четвертый день уехал домой в Ростов.

Прошло полтора месяца, Таня давно встала. Обследовали несколько раз – опухоли исчезли, остался, как память о когда-то бывшем раке, шов на животе. Врачи, обследовавшие Таню, с удивлением разводили руками и не понимали, что произошло. Произошло Господне чудо по молитве о. Арсения, устремленной к Богу и Пресвятой Богородице. Большое, настоящее чудо.

Таких исцелений было много, приведу еще два примера. Муж Алевтины Кирилл Петрович, в прошлом заядлый курильщик, при прохождении на предприятии обязательной флюорографии узнал, что на левом легком обнаружена онкологическая опухоль. Вопрос об операции резко осложнялся: Кириллу Петровичу было 55 лет, сердце работало отвратительно, была аритмия, ишемическая болезнь сердца, и когда-то был мощный инфаркт. На консилиуме решили операцию не делать, вероятность смерти на операционном столе была стопроцентной. Кирилл Петрович все понял, но спокойно отнесся к случившемуся. Видя, что выздороветь ему невозможно, поехал к отцу Арсению на исповедь. Батюшка, увидев Кирилла Петровича, сказал: “Господь милостив, все обойдется, проживете у нас два дня, и будем молить Господа и Пресвятую Богородицу помиловать и исцелить вас”. Два дня все мы собирались и молились почти беспрерывно, о. Арсений и Кирилл молились даже ночью, конечно, батюшка исповедовал и соборовал Кирилла.

Явившись в диспансер на обследование онкологов, Кирилл удивил врачей тем, что опухоль рассосалась, объяснить происшедшее не смогли. Это было чудо, которое произошло по молитве праведника, понятное только верующим людям.

Третье исцеление произошло с дочерью Марии Федоровны – Евгенией, у нее к тридцати годам резко обострился диабет, никакие новейшие препараты не помогали, инсулин не снижал сахара в крови. Евгения начала быстро слепнуть, возрастала слабость. Врачи предрекали быструю смерть. Помню, собрались мы в комнате о. Арсения, и он попросил всех молиться о Евгении. Сам о. Арсений, встав на колени, молился со слезами на глазах и не вставал более трех часов. Плакал о. Арсений очень редко, а сейчас, читая молитвы, буквально заливался слезами и даже временами не мог произносить слов. В этот день приехал о. Андрей, он также стоя на коленях умолял Пресвятую Богородицу исцелить рабу Божию Евгению.

Прошло два месяца, зрение возвратилось, сахар в крови пришел в норму, Евгения полностью выздоровела и через два года родила совершенно здорового сына без каких-либо осложнений. Вымолил о. Арсений больную Евгению у Господа и Пресвятой Богородицы.

Я могла бы привести еще несколько чудесных исцелений людей по молитве батюшки, говорящих о великой духовной силе, о данной ему Господом благодати. Господь даровал о. Арсению эту силу за долгий молитвенный подвиг и любовь к людям.

О молитве

Мне много раз приходилось присутствовать на беседах, проводимых о. Арсением с приехавшими к нему людьми, иногда тема беседы повторялась, если прибывшие ранее не слышали того, о чем говорил батюшка. Вот две беседы о. Арсения о молитве.

“Все евангельские слова боговдохновенны, но с особым чувством я воспринимаю слова, сказанные Спасителем: “Ибо, где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреде них” (Мф. 18, 20). Есть прекрасная, глубоко проникновенная молитва, созданная, по-видимому, в XVI веке, но никогда не включавшаяся нив один молитвослов и называемая в народе “Молитва по соглашению”. Существует несколько преданий о ее создателях, но мне думается, что сложилась она в душах многих православных христиан, ибо основные слова взяты из Евангелия. Как правило, при каких-то бедах, несчастьях несколько православных христиан договариваются читать ее одновременно и просить Господа о выздоровлении больного, о милости к падшему, о спасении воина, заключенного. Молящиеся могут находиться в разных городах, домах, но читают молитву все в одно и то же время утром, днем или вечером. Многие знают эту молитву, но я прочту ее: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Ты рекл еси пречистыми устами Твоими, егда двое или трое на земли согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцем Моим Небесным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреде них.

Непреложны словеса Твои, Господи, человеколюбие Твое беспредельно, милосердию Твоему нет конца. Мы, рабы Твои (следует назвать имена одновременно молящихся), согласно молимся о рабах (упоминаются люди или события, о которых молятся), помоги, Господи, все дела наши, совершаемые в сегодняшний, завтрашний и во все дни, о Тебе Самом совершити, но обаче, не как мы хотим, а как Ты. Да будет воля Твоя, Господи. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь” (Мф. 18, 19–21).

Все верующие являются членами Церкви Христовой, и без Церкви одному человеку трудно найти верный путь к спасению, правильному поведению в земной жизни. Вне Церкви человек хиреет, легко поддается соблазнам, колебаниям, смущениям, смятению духа. Церковь духовно питает каждого приходящего к ней. Мы живем в окружении разнообразных людей: плохих, хороших, верующих и неверующих, встречаемся с последователями вредных учений, не зная об этом, что-то пытаемся передать им свое, но чаще получаем от них вред, ненужные знания и вредную информацию. Наша вера в Господа постепенно вытесняется посторонними мыслями, и, считая себя православными христианами, мы на самом деле становимся слабым отражением христианина. Постоянное общение с Церковью помогает бороться с окружающим злом и восстанавливает в человеке дух Христов, дух веры.

Если человек молится один и не живет жизнью Церкви, то суета и заботы века сего все дальше и дальше будут уводить его с дороги веры. Необходимо постоянно бывать в храме, молиться со всеми стоящими в нем, ибо “где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреде них”, исповедоваться и приобщаться Святых Тайн. Образно молитву одного человека можно сравнить с одиноко горящей свечой, но молясь в храме, сотни молящихся соединяют свет своих горящих свечей, и тогда возгорается огромный столп света, озаряющий всех стоящих в храме, и молитвы наши, соединенные воедино, возносятся в доме Господнем – храме – к Творцу. И Он слышит и внемлет нам. Пребывая в храме, молитесь о друзьях ваших, дабы Господь помогал им жить, сохранять и умножать веру, о врагах и обидчиках, чтобы примириться с ними, и никогда не забывайте молиться об умерших – ваша молитва помогает душам ушедших. Помните, что всегда надо помогать людям. На памятнике милостивого врача Гааза высечены слова: “Спешите делать добро”. Да, да, спешите, это – евангельская истина. Добро и молитва – этому учит нас Иисус Христос”. Сейчас точно не помню, но была эта беседа в 1969 г., присутствовало на ней восемь человек.

Вторую беседу о молитве, в день преподобного Алексия, человека Божия 30 марта, я записала в 1973 г., присутствовало девять или десять человек. Разговор был долгим, шли споры о значении молитвы, о влиянии ее на человеческую душу и о значении домашней молитвы и молитвы в церкви. В разговоре участвовали четверо. Отец Арсений молчал, остальные, в том числе и я, были слушателями и участия в жарких дебатах не принимали. Когда все смолкли, о. Арсений произнес: “Я – иеромонах, моя обязанность, по благословению старцев, помогать людям, нести им успокоение, любовь, учить молиться и любить ближних своих и Господа всем сердцем своим, всем разумением своим. Верю в Отца и Сына и Святаго Духа – нераздельную Троицу. Моя вера точно соответствует великим словам “Символа Веры”, утвержденным Вселенскими Соборами, мне заповедано никогда не вступать в богословские споры, и я считаю их ненужными.

Боюсь ошибиться, но, насколько мне не изменяет память, почти каждый апологет и богослов, написав много хороших книг, всегда допускал одну-две неточности, за которые подвергался жестокой критике и осуждению со стороны своих противников (однако, за свои великие деяния и такие богословы бывали тоже канонизированы). Я принял послушание служить людям, и то, что буду говорить о молитве, исходит только из канонов Церкви и моего иерейского опыта, накопленного годами в общении с духовными детьми и приходящими ко мне людьми.

С большим интересом слушал ваш разговор о молитве, каждый из вас прав; молитва многообразна и у каждого человека исходит из сердца (души) по-своему, в зависимости от внутреннего устроения, духовного опыта, умения настроить себя на молитву, от созерцательности молящегося. Почти все, что я буду говорить, давно известно, но для собравшихся несведущих повторю. Все учителя Церкви писали о значении молитвы для верующего. В XIX в. писали митрополит Московский Филарет (Дроздов), епископ Феофан Вышенский, епископ Игнатий (Брянчанинов), Оптинские старцы (в письмах к духовным детям) и другие духовные писатели, в новейшее время даже составлена классификация молитв. Мне представляется самым главным при совершении молитвы: духовная собранность, душевная искренность, отрешение от житейской суеты, соблазнов и погружение в молитвенное состояние. Только тогда душа в своем молении может устремиться к Богу, но не каждому человеку это доступно в одинаковой степени.

Молитвы ко Господу Богу условно можно подразделить на три вида:

1. Просительная молитва, когда молящийся просит Бога оказать помощь, избавить от бед и несчастий, помочь близким, исцелить от болезней, утешить в скорби, дать хлеб насущный, простить грехи или когда он молится за умерших. Просительная молитва для большинства верующих является главнейшей – даже человек, недостаточно осознающий Бога, может в трудную минуту обратиться к Вседержителю с просьбой о спасении. Приходя в церковь и молясь, мы всегда о чем-то просим Бога.

2. Благодарственная молитва – возносящая благодарность за оказанную человеку помощь в делах его, за исполнение наших просьб, ранее излагавшихся в просительных молитвах, за то, что Господь милует и дает жизнь. К сожалению, не все возносят Господу благодарственные молитвы. Многие только просят, уподобляясь должникам, постоянно берущим в долг, но забывающим отдавать прежде взятое. Благодарственная молитва, устремленная к Богу, Пресвятой Богородице и святым, и устремленная не единожды, а много раз, является возвращением человеком его долга Господу за исполнение просимого ранее в просительной молитве. Однако, как я уже упоминал, обращаются к Господу с благодарностью не все верующие. Задача священника, духовника разъяснять приходящим к нему людям, что необходимо благодарить Господа Бога, Пресвятую Богородицу и святых за оказанную помощь.

3. Прославляющая Бога молитва – это высшее моление к Богу, Творцу неба и земли, это восхваление Господа за все и вся. За скорби и беды, за спасение и избавление, за то, что живем, за радости и горе и, еще раз повторяю, – за все и вся. Господь –наш Творец, все исходит от Него, Он создал нас и дает нам возможность своей благочестивой жизнью на земле спасти свою душу и по Его милости войти в Царствие Божие. Это великое моление совершенной души, и каждый из нас, постигнув всю силу благодарственной молитвы, может войти в круг прославляющей молитвы.

Прославляющая Господа молитва всегда звучит в храме, и особенно во время самой великой церковной службы – литургии.

Скажу несколько слов о том, как следует молиться. Отрешиться от окружающего тебя мира и войти в слова и дух молитвы без долгого молитвенного опыта многим бывает трудно. Ты молишься, стараясь вникнуть в молитву, а молитва идет рассеянно, рядом с молитвой все время возникает параллельная мысль о чем-то житейском, и ты не можешь избавиться, уйти от нее. Чтобы преодолеть это, необходимо чаще и больше молиться, обязательно первое время вслух, если есть возможность. Часто священники говорят и даже пишут, что рассеянная, несосредоточенная молитва не угодна Богу и даже греховна, потому что молящийся не отдает свою душу полностью Богу и этим совершает грех. Конечно, такая молитва неполноценна. Молящийся пытался собрать свою волю и ввести душу в молитвенное устремление, но, по своей немощи, не смог, но все же стремился это сделать. Только один Господь может оценить искренность и духовную ценность такой молитвы. Однако считаю, что если молитва произнесена и человек пытался устремиться к Богу, то хотя в силу неизвестных нам причин он не смог совершить горячей и искренней молитвы, все же он молился. Не забыл прочесть в положенное время правило – это уже жертва, труд, принесенный Господу, и Он примет молитву, взвесив внутреннее устроение и искренность молящегося. Многие, в том числе и священники, не согласны со мной, но я так думаю и находил косвенные подтверждения своим словам в духовной литературе и даже в древних патериках.

На всех ступенях молитвенного делания человек обязан стремиться, вознося прошения, благодарение или хвалу, молиться от всей души, стараясь отрешаться от всего суетного, земного. Если молящийся никак не может обрести способность искренне молиться, он должен посоветоваться со своим духовником. Часто с приезжающими я долго молюсь, громко и отчетливо произнося каждую, фразу, стараясь всю свою душу вложить в каждое слово и потом поясняю смысл и значение молитвы. Наиболее искренними и устремленными к Богу бывают молитвы просительные, ибо любой молящийся, даже не достигший духовного совершенства, в просительных молитвах искренен до конца – он просит исцеления, дарования милости, помощи близким, ниспослания жизненных благ, о спасении от смерти, болезней, о том, что вызывает у него боль и страдания”

* * *

Запись беседы о молитве воспроизведена по памяти. Две беседы о молитве о. Арсения, записанные мной, носили общий характер и велись с вновь приехавшими людьми. С каждым новым человеком, приходившим к нему и становившимся его духовным чадом, о. Арсений всегда проводил личную беседу о молитве ко Господу и о взаимоотношениях с людьми. Считал и требовал от человека обязательного и неукоснительного выполнения ежедневного молитвенного правила. Вначале спрашивал, какое правило выполняет пришедший, выслушав, советовал, – какие молитвы включить или исключить, в зависимости от духовного облика пришедшего. Рекомендовал тщательно просмотреть прошедший день, свои действия, мысли, разговоры, осознать, что совершил плохого, и, вознося молитвы к Богу, просить у Него прощения о соделанном и стараться не повторять плохого в следующие дни. Длительных молитвенных правил о. Арсений не одобрял, говоря, что молящийся к концу своего моления устает и молитвы повторяет бездушно, механически, однако некоторых благословлял молиться по часу и больше.

Советовал молиться утром и вечером в установленные раз и навсегда часы, рекомендовал родителям, имеющим детей, молиться всей семьей, но так, чтобы ребенок не уставал; вначале помолиться кратко с детьми, а потом продолжать молиться взрослым, выполняя установленное правило. Советовал молиться, идя на работу или с работы, повторяя все правило или отдельные молитвы из него, считая, что такая молитва избавляет человека от пустых и ненужных мыслей. Постоянно напоминал: “молитесь Богу, но не забывайте молиться о людях, совершайте добро. Молитва к Богу и любовь к человеку должны быть в единении, одно без другого не живет”.

Воспоминания отца Арсения

9–10 января 1975 г.

Юрий и я на Рождественские праздники приехали на десять дней к о. Арсению, остановились у Платоновых, где летом постоянно снимали комнату.

Шел третий день Рождества Христова, 9 января 1975 г. Последние дни самочувствие о. Арсения резко ухудшилось. Два доктора Ирина и Люда жили у Надежды Петровны уже несколько дней, наблюдая за его состоянием. Литургию в этот день служили о. Николай с о. Германом и о. Павлом. Отец Арсений лежал на диване. От постоянной слабости, одышки и аритмии он не мог не только вставать, но и сидеть.

По окончании литургии и после завтрака о. Арсений попросил придти к нему всех приехавших в этот день: Люду, Ирину, Юрия, о. Николая, о. Германа и о. Павла, Надежду Петровну, Наташу и меня. Мы молча сели в кресла, на стулья, скамеечку для ног. Отец Арсений был задумчив, лежа на диване, машинально перебирал бахрому закрывавшего его пледа. Стояла тишина. Подняв склоненную голову, долго смотрел на иконы, трижды перекрестился и тихим голосом сказал:

“Дорогие мои и любимые друзья и духовные дети, жизнь медленно и неумолимо покидает мое бренное тело, такова воля Господа. И сейчас хочу рассказать вам отрезки своей жизни, на основе которых формировалось мое духовное мировоззрение и определялась дальнейшая дорога, ведущая к познанию Бога и руководству врученной мне Господом паствой и отдельными людьми, встреченными в жизни.

Я прожил долгую жизнь, две трети которой окружали меня люди, несущие божественную радость и свет. Первой была моя мама Мария Александровна (однажды я уже говорил о ней), человек одаренный, мудрый, проникнутый глубочайшей верой в Бога, именно глубочайшей. Она относилась ко мне двойственно: как к родному сыну, и как к творению Божию, которое обязана была сохранить и воспитать в глубокой вере Творцу. Она считала себя ответственной перед Ним, ибо Он вручил ей человеческую душу. Я был третьим ребенком в семье, брат умер в два года, сестра – четырех лет, и мама, когда я родился, дала обещание Господу вложить в меня веру, правдивость и любовь к людям, и она воспитала меня так. В шестнадцать лет, увлекаясь древнерусским искусством, уже мечтал о монашестве. Потом была Оптина пустынь, в которую под руководство старцев попасть было трудно, но по милости Божией был принят, и руководили мной старцы о. Анатолий и о. Нектарий. Два года прожил в Оптиной пустыни под руководством старца о. Нектария и старца о. Анатолия. Почему двух старцев? Многих это удивляет; вероятно, это по замыслу старцев входило в систему моего духовного воспитания. Бывало, придешь к о. Нектарию, долго всегда ждать приходилось. Спрашиваешь, а он отвечает: “Иди к о. Анатолию, он скажет”. Приду к о. Анатолию, тоже ответит: “Идите спросите у о. Нектария”. Вначале терялся и даже до слез обижался, но потом осознал: “Значит, так надо”, – и это впоследствии определило мое духовное мировоззрение, когда по благословению о. Нектария и о. Анатолия в сане иеромонаха был послан служить “в мир”, в приходскую церковь.

В монастыре, находясь в послушании у старцев, нельзя иметь своей воли, а должно поступать так, как говорит духовный наставник, вне зависимости от того, нравится это или не нравится, ибо принятием воли старца послушник совершенствуется, отсекается от помыслов, грехов, живет волей старца, имеющего благодать от Господа, знающего его душу, знающего, что ему духовно необходимо для достижения монашеского совершенства. Круг общения в монастыре невелик, постоянно одни и те же люди, монахи, которых знаешь и ежедневно видишь, монастырские работы, постоянная молитва в церкви, келье, на работе, минимум разговоров и наставления старцев. Покорность и смирение при общении с послушниками, монахами. Не надо думать, что взаимоотношения с окружающими были безоблачными в монастыре, иногда они были настолько тяжкими, что душа сжималась от боли, это были искушения, попускаемые Господом. Приходя к старцу, раздавленный и угнетенный, хотел все рассказать, но он уже знал, да, все знал и по характеру твоего отношения к совершившемуся определял уровень твоего духовного совершенства или падения и поучал воспринимать случившееся с молитвой как волю Господню.

Твое мнение, полученное унижение, обида во внимание не принимались, принималась только смиренность перед Богом и понимание: ты настолько еще несовершенен, что происшедшее есть результат твоей греховности и является справедливым. Старец в монастыре – твой отец, наставник, руководитель во всем, своей воли у тебя нет, есть полное отречение от твоего суетного “я”.

Получив от старца о. Нектария и старца о. Анатолия благословение идти служить в мир, в приходской храм (это в те времена было совершенно необычным), я был глубоко удивлен и растерян. Не знаю, кто говорил обо мне Святейшему Патриарху Тихону, но меня пригласили к нему, он принял, разрешил служить в приходском храме, где настоятелем был протоиерей Павел. Патриарх минут десять говорил со мной, благословил и сказал пророческие слова о моем иерейском пути, говорить их не буду, слишком сокровенны они. Скажу одно: находясь в ссылках, лагерях, выводимый на расстрелы, избиваемый на допросах и почти умирающий на морозных этапах, верил словам великого святителя земли Русской – Патриарха Тихона, что исполнятся его предначертательные слова и вновь приду к вам, моим духовным детям. Верил дерзновенно, ибо это были слова Патриарха.

Я, малоопытный иеромонах Арсений, пришел к настоятелю храма о. Павлу. Высокий, осанистый, чуть-чуть грузноватый, с добрым и приветливым лицом, скептически оглядел меня, попросив рассказать о себе. Рассказывал долго и подробно: о жизни до монастыря, о детстве, образовании, увлечении древнерусским искусством и зодчеством, жизни в Оптиной пустыни. Отец Павел не задал ни одного вопроса, сказал: “Вы из интеллигенции, у меня тоже такие прихожане есть, все у них какие-то искания и искания, себя даже в вере найти не могут, вот и будете с ними разбираться, я плохо их понимаю. В Оптиной пустыни не был, о старце Нектарии, старце Анатолии и старцах Никоне и Варсонофии слышал много. Говорят, старцы великие, но Москва – не Оптина, город шумливый, грешный.

С незапамятных времен мои прадеды, деды попами были, и хорошими попами, я всю жизнь к иерейству стремился, семинарию окончил, потом Академию, но со старчеством не встречался. Есть в Москве священники, общины создали, хотят в миру оптинским путем идти, Бог им в помощь. Знаете, батенька (у о. Павла было любимое выражение “батенька”), трудно быть в миру, да еще в Москве, священником, представить себе не можете! Это не монастырь, где все по часам расписано. Я бы с радостью в монастырь ушел, да не могу прихожан оставить, женат, дети, хотя и взрослые, но дети”. Знал ли о. Павел Господнее произволение? Был он арестован и в Архангельской области умер в ссылке от голода через шесть лет после этого разговора. “Церковь власти рушат, иереев в лагеря посылают, кому храм оставлю? Отец Михаил – человек хороший, но рюмку любит. Знаешь, о. Арсений! На тебя оставлю”, – и благословил меня.

“Вот что, батенька, все, что монастырское, при тебе останется, но для службы в городе буду тебя переучивать. Не обижайся, образованием ты силен, но я служу иереем более тридцати пяти лет, все, что знаю, тебе передам”. Знаете, этот грузноватый, осанистый иерей о. Павел, веселый, улыбчивый, любитель крепкого чая с сахаром и пивший его с черным хлебом, обладал огромным духовным совершенством, я благоговел перед ним. Его духовный мир не уступал духовному миру Оптинских старцев, но был иным, городским.

И вот я, иеромонах Арсений, ощутил духом, увидел два пути, разных, но ведущих к одной цели. И задумался, просил Господа указать, какой духовной дорогой идти, какую выбрать. Долго раздумывал, молился, умоляя Господа помочь сделать правильный выбор, поехал в Оптину пустынь получить совет от старцев. Прожил три дня, о. Анатолий выслушал и сказал: “Благословляю! Милость Господа да будет с тобой. Дерзай!” Отец Нектарий принял только на третий день перед самым отъездом, выслушал и долго молчал, видимо, молился, потом сказал: “В Москве есть старец, прихожан по-оптински ведет, вот с кого пример надо брать. Походи по церквям, посмотри, посоветуйся, Господь вразумит. Иди, найдешь себе дорогу”.

Я ушел, побывал у московских иереев, руководивших общинами, каждый имел свое мнение, советы давали разные, отличавшиеся друг от друга, но благословение старца Анатолия было для меня путеводной звездой. Видел – власть делает все, чтобы разрушить Церковь, и понимал – в дальнейшем будет еще хуже: духовенство репрессировали, церкви закрывали и разрушали.

Моя мысль была в том, чтобы научить человека беспредельно верить в Бога и любить ближнего своего. Считал и считаю, что вера Христова зиждется на двух заповедях о любви ко Господу и ближним, много раз говорил об этом вам.

Господь был милостив и явил великое чудо мне, недостойному. Часа в два, после литургии, в глубокой задумчивости пошел по улицам, думая о своем служении, и внезапно увидел, что нахожусь в Гончарном переулке, сейчас, кажется, называется ул. Володарского, это около Таганской площади. Посмотрел на часы, было уже пять часов, значит, в задумчивости шел три часа. Что привело меня сюда? Воспоминания детства или что-то иное? Увидел, что стою около дома моего друга, с которым не встречался несколько лет. О его жизни сейчас не знал, хотел пройти, но непонятная сила влекла зайти. Позвонил, дверь открыл сам Костя, очень обрадовался, но сказал: “Петр! Подожди в соседней комнате, сейчас у меня владыка Иларион, епископ Верейский, будет долгий и важный разговор”. Я почувствовал, что мешаю и, сказав несколько слов, стал прощаться и уже открыл дверь на лестницу, но услышал звук открывающейся двери и властный голос, произнесший: “Иеромонах Арсений! Я жду Вас”. Я вздрогнул. Это было великое чудо. Я вошел, владыка Иларион благословил и пригласил садиться. Видел Владыку впервые, хотя слышал о нем много, говорили, он был близок к Патриарху Тихону. С •епископами я почти не общался, откуда он мог знать обо мне, третьем священнике небольшого московского храма, расположенного далеко от Садового кольца, в “купеческом” районе?

“Расскажите о Ваших сомнениях”. Откуда владыка Иларион мог знать о моих мучительных размышлениях и сомнениях? Стесняясь, стал рассказывать. Владыка прервал меня, сказав: “Время у меня есть, отбросьте стеснительность и говорите, словно на исповеди”.

Отбросив стеснительность, даже не боясь высказать что-то не совсем верное с точки зрения установившихся правил, начал свой сбивчивый рассказ, полный сомнений и искания пути своего иерейства. Говорил о желании организовать общину, о том, как хочу вести в ней духовную работу и наставлять духовных детей. Говорил о многом, Владыка внимательно слушал, не перебивал. Я привел заповеди Господни, сказал, что хочу вложить в душу прихожан веру в Бога, любовь к ближнему, чтобы это давало человеку возможность идти по пути веры и любви и находить среди окружающего греха, зла и насилия верную дорогу в наше жестокое время гонений на православие.

Я, воспитанник Оптиной пустыни, всей душой принадлежавший ей, отчетливо понимавший величие духовных Оптинских старцев, их подвигов и того пути, которым вели они своих духовных детей, думал, что это – лучший из лучших путей к спасению души человеческой, который может предложить Церковь, но могу ли я, приходской иерей, повести десятки, а возможно и сотни своих духовных детей по такому пути, давая советы и руководя каждым прихожанином? Не могу. Служа в храме, общаясь с прихожанами, исповедуя их, среди их разноликой массы я видел людей, могущих принять великий и правильный путь Оптинского служения, но были и другие верующие, с особенностями своей жизни, психики, характера и среды, не способные принять его. Как же быть? Я должен научить всех вере в Бога, научить любить окружающих людей и, вложив в их душу, сердце, ум сопротивляемость злу, насилию, безбожию, атеизму, “заставить” людей верой своей в Бога и любовию отбрасывать все плохое, уметь ориентироваться в сумятице жизни и зла. Тех же духовных детей, в которых был особый дух веры, вести по пути Оптинских старцев.

Путь, по которому шел настоятель храма о. Павел, был традиционным для городского духовенства и, по моему мнению, внутренней духовной стойкости не давал.

Все, о чем думал и мечтал, дерзновенно высказал перед владыкой Иларионом, смутился и даже испугался. Кто я такой, чтобы перед Владыкой излагать свои мысли о путях руководства духовными детьми?

Внимательно выслушав меня, владыка Иларион стал так говорить со мной, словно он знал всю мою жизнь, упомянул мою маму, увлечение искусством, жизнь в Оптиной, очень тепло сказал об о. Павле. Встал, повернулся к иконам и произнес: “Помолимся”. Прочел молитвы, сел, я остался стоять.

“Вы хотите соединить два направления в одно: Оптинское и то, что живет в наших приходах, у вашего настоятеля о. Павла?” – “Да”, – ответил я. “Вы хотите вложить любовь ко Господу, как сказано в заповедях, и любовь к ближнему как к самому себе я этим создать в душе человека сопротивляемость грехам, гонениям, смущению, безбожию, падениям. Встреча наша произошла по произволению Божию и необходима для нас обоих. Я, епископ Иларион, благословляю Вас идти по избранному пути – соединив два пути в одном. О разговоре нашем доложу Святейшему Патриарху. Благословляю, идите избранной дорогой. Господь сохранит Вас во всех бедах и напастях”. Я упал на колени, и Владыка, положив руку мне на голову, еще раз благословил. Во все время нашей беседы он был сосредоточен и серьезен, и только при последнем благословении на лице появилась добрая улыбка. Сейчас уже не помню, но, кажется, он был секретарем у Святейшего Патриарха Тихона [26].

С этого момента я пошел по благословению замечательного церковного деятеля, впоследствии архиепископа Верейского, умершего в узах, перенесшего Соловецкий лагерь, издевательства, унижения, побои и встреченного иеромонахом Серафимом в Соловках за унизительной уборкой нечистот (отца Серафима вы знаете и помните его воспоминания о встрече с Владыкой).

Встреча с архиепископом Иларионом была необыкновенным, чудесным проявлением милости Господа ко мне, незначительному священнику, начавшему служение в небольшом московском храме. В жизни человека чудо не может быть случайным, оно определяется степенью его духовности, необходимостью влияния на его внутренний мир. Такое чудо подал мне Господь через владыку Илариона, и я пошел по этой дороге, постоянно помня полученное благословение.

Возвратившись в свой храм, я отслужил благодарственный молебен, все рассказал о. Павлу, и он сказал мне: “Если владыка Иларион благословил тебя, иди этим путем, Владыка – человек глубокой духовности. Мне, старику, переучиваться негоже, но тебе помогу”.

С этого дня я начал служение в храме, руководствуясь принятым решением. Каждый день служил раннюю обедню, стараясь сделать все понятным и ясным для прихожан, вводя их как бы в круг участников службы. Договорился с диаконом о. Львом (умер в лагере в 1937 г.), что каждое слово ектений будет громким и четким, также переговорил с хором, состоявшим из трех женщин. К ранней обедне приходило человек 8–10, в основном тех, кто жил близко от церкви, на исповедь ко мне никто не шел. На поздней обедне народу всегда было много, служил о. Павел, я был помогающим священником. К о. Павлу очередь исповедников, а я стою у аналоя, крест и Евангелие лежат, но прихожане не идут. Отец Павел стал ко мне исповедников посылать, шли неохотно, но когда приходили, исповедовал долго, рассказывал о значении исповеди, говорил о необходимости ежедневно молиться и читать главу Евангелия. Слушали рассеянно, иногда даже вступали в спор, но постепенно человек десять–пятнадцать стали приходить ко мне. Организовал вечером беседы, поучения.

Отец Павел радовался за меня и многих исповедников направлял ко мне, но о. Михаил, второй священник, почему-то возненавидел меня, называя сектантом и еретиком. Вскоре он сильно запил и ушел в другой приход. Община росла, совершенствовалась, Глеба посвятили в иерея, вы стали моими помощниками. Великое значение для меня имело напутствие и благословение владыки Илариона, знания, приобретенные в Оптиной пустыни, наставления старцев Нектария и Анатолия, великая милость Господня, что Святейший Патриарх Тихон направил меня в церковь, где настоятелем был протоиерей Павел. Помните совместные доклады на собеседованиях, которые проводились тогда нами? Сколько пользы принесли они всем вам (к сожалению, многих уже среди нас нет). Росла община, росли вы, и я учил вас и сам учился у вас!”

Мы видели, что о. Арсений устал. Доктора Ирина и Юля одновременно встали и сказали: “Отец Арсений! Мы запрещаем Вам дальше говорить, продолжите завтра”. – “Я обязательно должен все досказать, это необходимо”. Юля махнула нам рукой, мы вышли.

На четвертый день Рождества Христова, 10 января 1975 г., о. Арсений попросил всех придти к нему. Отец Николай должен был уехать, о чем очень сожалел, но неожиданно приехали Оля и Надежда, сестра Юрия, ставшая давно уже тайной монахиней.

Доктора наши были недовольны, что о. Арсений вновь собрал нас. Мы расселись кто куда, сегодня батюшка выглядел намного лучше, чем вчера, даже голос был более громкий.

“Вчера я рассказывал, как я шел к общине, как она создавалась, остальное вы знаете, ибо вы жили в ней и знаете всю ее жизнь. Сейчас я буду говорить о годах, трудных физически, но духовно светлых, ибо и в ссылках, и в лагерях я встречал людей высочайшего духа, подвижников веры, страдальцев, помогавших людям. Вы знаете, я встречал людей, вера которых была так совершенна и велика, что мне виделось: поднеси к ним восковую свечу, и она вспыхнет неземным светом. Вот об этих праведниках поведаю вам, ибо учился и учился у них. Но возвращусь к моей маме, Марии Александровне. Я уже говорил, мама была человеком необычным. Она выросла в интеллигентной профессорской семье, где вера признавалась одним из обязательных обычаев русского народа, чем-то похожим на народный фольклор, и в этой окружающей ее обстановке она сама пришла к вере и стала верующей, привела к познанию веры свою мать и своего отца. Вера ее в Господа была настолько велика, а знания святых отцов и духовной литературы столь обширны, что она поражала современных ей духовных философов. Почему я говорю об этом? Потому что именно моя мать заложила в мою душу зерна веры, взрастила их, и я вошел в жизнь, стоя на твердом основании, с которого ничто не могло меня столкнуть. Оптина пустынь, принятие священства, основание общины и тяжелый путь лагерей и ссылок – все зиждилось на вере, данной мне матерью. Сейчас я буду говорить о трети своей жизни, проведенной в лагерях и ссылках, но не о перенесенных физических трудностях, а о прекрасных людях, встреченных там, научивших меня многому и передавших свой духовный опыт.

Первым таким духовным светочем был иерей Иларион, в монашестве Иоанн, служивший в селе Троицком Архангельской области. О нем записаны хорошие воспоминания Ксенией Владимировной, и в них подробно рассказано о том влиянии, которое он оказал на меня. Вторым был иеромонах Серафим из Нило-Столобенского монастыря, воспоминания о нем записал Александр Сергеевич. С третьим я внезапно встретился в своем же лагерном бараке – монах Михаил. Каждый из них передал мне, даже не зная этого, глубокую духовную мудрость, обогатившую меня.

Лагерь физически был непосилен и страшен, но многочисленные встречи и исповеди заключенных открывали мне, иерею, неизмеримо высокую духовность людей. Не думайте, что все эти люди были владыки, иереи, монахи, – среди этих подвижников веры находились простые миряне, обретшие такую полноту веры Христовой, что мне, иеромонаху, было далеко до них. Исповеди их были для меня откровением Божиим. Вспоминается простой колхозник Иван Сергеевич. Всегда тихий, спокойный, он исповедовался за три дня до смерти, его в забое завалило породой. Я слушал его исповедь, рассказ о своей жизни, слушал слова: “Батюшка, я через три дня погибну, посылают в лагпункт – в шахту”. Он говорил отстраненно, с глубокой верой в Господа, я слушал, и слезы текли по моему лицу.

Вспоминается пожилой инженер, помню только его имя, Вячеслав, я видел его в бараке каждый день. Однажды вечером он подошел ко мне: “Батюшка, я плохой верующий, но завтра будет “чистка” лагеря, меня расстреляют, исповедуйте и отпустите грехи”. Этот “плохой верующий” был настолько духовно высок, что я с трепетом слушал его. На следующий день его расстреляли. И сколько было таких встреч, как много они дали.

Там же в лагере был иеродиакон Печорского монастыря Иоанн, невысокого роста, остриженный, как и все заключенные, под машинку, всегда с печальным лицом, но когда он говорил, голос гремел. Музыканты из заключенных говорили, что у него редчайший бас –бас профундо, и с таким голосом надо петь в итальянском театре Милана “Ла скала”. Отец Иоанн пришел ко мне на исповедь в барак, попытался говорить шепотом, но каждое его слово было слышно метров за пять. Исповедь не состоялась, договорились, что он будет исповедоваться на лесоповале, в лесу, в том году меня посылали на заготовку леса.

Долго исповедовать было нельзя, и разговор с перерывами длился минут пятнадцать. То, что я услышал, повергло меня в духовный трепет, передо мной стоял великий праведник, и, исповедуя о. Иоанна, я неизмеримо обогатился духовно сам. Все, что он говорил о своей жизни, поведении, было для меня настоящим откровением и поучением на всю мою жизнь.

Всех праведников, встреченных мной в лагерях, перечислить невозможно.

Остановлюсь еще на вопросах, связанных с исповедью. Если пришедший на исповедь был полон желания открыть свою душу Господу и действием благодати, данной иерею, очистить ее и испросить прощение в содеянном, то это всегда было для меня радостью и шагом к совершенству. Человека, приходившего с огромным горем, смертью ребенка, жены, мужа или другими бедами, просившего молитв и духовной помощи, я принимал, молился с ним и воспринимал его горе, как свое, и вместе с ним переживал и страдал, я как бы соединялся с ним в его страданиях, и если человек уходил после исповеди успокоенный, понявший, что во всем воля Господа, – я бывал духовно счастлив и после исповеди усердно молился об исповедниках.

Однажды одному владыке К. и известному протоиерею из Нижнего Новгорода я рассказал, как я воспринимаю исповедь, и получил ответ: “Так горячо исповедь пришедшего воспринимать нельзя, Вы сгорите, душа Ваша не вместит чужих горестей”. Я не согласился. Когда-то, возможно не один раз, я говорил, но повторюсь. Мне пришлось исповедовать сотни, а возможно и тысячи людей, и от каждого их них я взял частицу духовно светлого и хорошего, обогатившего меня, и потом я передавал ее другим страждущим и несчастным людям.

Когда я еще служил в храме, то были прихожане, приходившие в дни Великого поста и просившие по обычаю “отпустить им грехи”. Приходили один раз в год, это был формальный обычай, и мои слова к исповедующимся падали в пустоту, не воспринимались, и я искренне расстраивался”.

Отец Арсений устал и замолк, мы поднялись и хотели выйти. Люда подошла к нему и стала измерять кровяное давление, измерив, сказала: “90 на 60, низкое”. Увидев, что мы встали, батюшка сказал: “Не уходите, я передохну немного и продолжу об исповедях заключенных уголовников в лагере”.

“За долгие годы пребывания в “лагере смерти” – так мы, заключенные, называли лагеря особо строгого режима, куда посылали не отбывать наказание, а умирать, обязательно умирать, – я понял, что человек, находившийся там, не имел надежды ни на что, его ждала только смерть, поэтому определение добра и зла у большинства заключенных было совершенно иным, чем когда-то на воле. Отсюда и отношение друг к другу, к чужой и собственной жизни измерялось по-другому: жестоко, грубо, бескомпромиссно. Понятия о добре и зле переосмысливались в демоническом понимании: хорошо, когда другому плохо, и плохо, когда другому хорошо. В соответствии с этим соизмерялись твои действия и воспринимались чужие.

В этой обстановке лагерного ада, если человек приходил для покаяния, исповеди, то – отягченный таким грузом грехов, что иерей терялся, не знал, имеет ли духовное право простить совершенное. Времени для исправления своей жизни, ее изменения пришедший не имел. Завтра могут убить свои же уголовники, может пристрелить охрана, засыпать в забое порода, придавить спиливаемое дерево, – и он уйдет из земной жизни не раскаявшись, не примирившись с Богом, если я откажу ему в исповеди. Какой бы ни был он грешник, но пришел принести покаяние и получить прощение в меру своей совести. Стоя перед исповедующимся, слушая искреннюю исповедь, иногда ужасался услышанному, душа моя леденела, но слушал, внимал и, если осознавал его искренность, то отпускал грех. Но бывало, что, выслушав исповедь, просил заключенного подождать до следующего вечера и всю ночь молился, умоляя Господа дать силы отпустить грехи исповедующемуся. Случалось много раз, что на другой день или в ближайшие дни исповедующийся заключенный погибал, и в этом проявлялся Промысел Божий. Если я видел неискренность в раскаянии пришедшего, то говорил ему об этом и не совершал отпущение грехов. Было несколько заключенных, приходивших ко мне, которым отпустить грехи не мог, – я не видел искренности, и столь велики были злодеяния этих людей, что моя духовная совесть не позволяла этого сделать. Два или три раза меня даже пытались за это убить, что только подтверждало правильность принятого решения.

Ранее я прочел много хороших духовных книг об исповеди, написанных святыми отцами Церкви и современными авторами, и это вошло в мою душу и сознание непреложной истиной, я руководствовался этим при общении со своими духовными детьми, а также заимствовал опыт иереев, стоявших в духовном отношении намного выше меня и обогащенных долгим служением в Церкви. Вот они-то и подготовили меня к неожиданным встречам в лагере с людьми, обреченными на уничтожение, отягченными страшнейшими грехами: многократными убийствами, насилиями, грабежами, разбоями.

Сомнения одолевали меня в правильности совершенного, и в 1961 г. при встрече с владыкой Афанасием в Петушках подробно рассказал ему о своих переживаниях и спросил, правильно ли вел себя как иерей при исповедях уголовных заключенных, несших тягчайший груз преступлений на своей душе. И Владыка ответил, что и ему приходилось исповедовать таких людей, если он видел их искреннее раскаяние, но Сам Господь решит их участь, оценив меру искренности покаяния.

Вы помните, храм наш был невелик, входивших в него мгновенно охватывала благостность и умиротворенность, в Москве он не “гремел”, как другие общины. Прихожане в основном были из интеллигенции, много молодежи от 18 до 30 лет, но и пожилых людей было достаточно, остальные были местные прихожане. Общее количество членов общины было 90–95, много народа приезжало из разных концов Москвы. Храм всегда был полон.

Со всеми сидящими здесь сейчас мы создавали нашу общину, поэтому хочу поделиться с вами, моими духовными детьми, своими мыслями. Шестнадцать лет я здесь с вами, но за восемнадцать лет моего лагерного заключения изменился мир, мышление людей, да и вы, мои любимые духовные дети. Даже вера у многих стала иной, восприятие Бога приняло “светский оттенок”. Конечно, Бог есть, Троица, Божия Матерь, святые, таинства, каноны, предания и даже, обратите внимание, даже есть и сохранилась Церковь, но на все понятия легла дымка “современного прогресса”. Конечно, Бог есть, и сомнений в Его существовании нет, но часто слышатся слова: “исходящий из космоса”, “космический”, “исходящий из космических сфер”, и говорят это верующие люди. “Конечно, есть Пресвятая Богородица, святые, это милое предание Церкви оживляет веру и придает ей апостольскую преемственность, окрашивает в тона духовной древности и придает благостность. Церковь необходима, но вы подумайте, – говорят эти верующие люди, – две тысячи лет отделяют нас от ее создания. За эти два тысячелетия человек стал другим, “интеллектуальным”, вырос, и все вокруг него жило и тоже менялось, а Церковь осталась “на кругах своих”. Так давайте “подгоним” ее устройство под современного человека, оставив все, как было и раньше, но изменив и подладив к понятиям двадцатого и двадцать первого веков”. И вот эти слова – “оставив, как было раньше, и подладив к двадцатому, двадцать первому веку” – остаются не раскрытыми и являются зловещими для Церкви. К сожалению, так думают не только миряне, но и некоторые священники, и моих некоторых духовных детей эти веяния не обошли. Слово “экуменизм” в своей основе доброе, но для православия оно губительно, так думаю я, но своего мнения никому не навязываю. Чистая, первозданная вера в Бога, называемая “детской”, которая существовала у многих русских людей, сейчас бывает у немногих верующих, сознание собственной “интеллектуальности” слишком глубоко проникло в душу человеческую. Все это горько и грустно, но верю: Господь Бог в конце концов откроет Свою мудрость людям.

Я встречаюсь со многими людьми, каждый из них в той или иной мере открывает мне свою душу, но всех ли, приходящих ко мне, я могу назвать духовными детьми? К сожалению – не всех; у некоторых в духовном мышлении появился рационализм, я для них – не духовный отец, руководящий их жизнью, как это было в общине, а священник, призванный исповедовать, отпускать грехи и причащать. Мои советы и наставления они выслушивают, но поступают и живут по собственному разумению, при этом считают меня своим духовным отцом, обманывая себя, что живут под моим духовным руководством. Беседуя с приезжающими владыками и иереями, я слышу от них такие же высказывания. Духовных дочерей, духовных сыновей и духовных отцов, руководящих их духовной жизнью в полном понимании этого слова, становится все меньше и меньше. Это глубокая духовная трагедия современного верующего человека, но верю – это пройдет, и вновь возродятся монастыри и общины. Церкви будет принадлежать ведущая роль в обществе”.

Это последняя беседа о. Арсения. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже.

* * *

С каждым годом нас, сестер и братьев, стоявших когда-то у истоков общины в двадцатые годы, становится все меньше. Раньше я не могла запомнить имена всех сестер, а в 1977 г. нас осталось там мало, что чувство глубокой грусти и скорби охватывает душу. В двадцатые годы большинству из нас было по двадцать – тридцать лет, а сейчас самым младшим не менее семидесяти пяти, а другим далеко за восемьдесят.

Каждый из еще живущих и уже ушедших получил в жизни огромное количество глубоких ран и шрамов, у многих родные погибли на Отечественной войне, в лагерях, тюрьмах, ссылках, от голода или в других жизненных невзгодах – такой была жизнь почти всех людей нашего времени.

Но у нас было главное, что только может быть у человека: вера в Бога, Церковь и наставник – старец о Арсений, вложивший в наши души понимание духовности и любви к людям. Уходящие из земной жизни покидали ее с верой в Бога и молитвой к Пресвятой Богородице и святым, с надеждой на спасение души по милости Господней.

Многим десяткам, а может быть и сотням людей, пришедшим к о. Арсению после 1958 г., дал он веру, многих направил своей молитвой к Богу, к познанию Церкви. Сейчас старые члены общины двадцатых годов и те, кто пришел после 1958 г., встречаются, как самые родные люди, объединенные в одно целое наставлениями, поучениями и любовью о. Арсения. Он всех нас любил, мы все – его духовные дети. Батюшки теперь нет с нами, но в своих несчастьях и бедах мы спешим помочь друг другу, ибо этому учил он нас.

Каждый из нас, еще живущий на земле, просит молитв батюшки перед Господом и Пресвятой Богородицей. Мы – сироты Твои, моли Бога о нас, грешных, батюшка о. Арсений! Вечная, вечная память тебе, наш старец и духовный отец иеромонах Арсений!

Воспоминания написала и произвела запись
бесед и воспоминаний духовных детей
о. Арсения Кира Бахмат.
Из архива В. В. Быкова


Послесловие к воспоминаниям об отце Арсении

Июль 1999 г.

21 июня 1999 г. ректор Православного Свято-Тихоновского Богословского Института протоиерей Владимир Воробьев попросил меня написать воспоминания о моих встречах со старцем иеромонахом Арсением. Я опрометчиво согласился. Почему опрометчиво? Придя домой, просматривая книгу “Отец Арсений”, написанную его духовными детьми, долго и близко общавшимися с ним с 1920 г. до самой кончины в 1975 г., я осознал, что могу добавить лишь немного к тому прекрасному, что уже написано. Ведь я впервые встретил батюшку в Москве в 1961 г. и потом встречался с ним одиннадцать-двенадцать раз только в Москве, когда он после лечения в клиниках жил по две недели у своих духовных детей. Я приходил всегда со своей женой Елизаветой, она уже хорошо знала о. Арсения и ездила к нему в г. Р., теперь можно писать Ростов (Северный) [27].

Самая продолжительная из моих встреч с о. Арсением была в 1967 г. и длилась больше трех часов, небольшая часть беседы касалась личных проблем, а основная была посвящена расспросам батюшки об общине, руководившейся о. Сергием Мечевым (все знали общину под названием “Маросейка”) и о владыках и иереях, с которыми мы встречались в жизни, но об этом напишу дальше. Хотя остальные встречи были кратковременными, но входил я к о. Арсению одним человеком, а уходил совершенно другим, получившим новое духовно обновляющее наставление, совет, помощь, разъяснение возникавших недоумений. Память на расстоянии прошедших лет тускнеет, многое забывается, однако обещание, данное о. Владимиру, я обязан исполнить, ибо сказанное “да” не должно быть нарушено.

Прежде, чем писать, вспоминая, подошел к книжной полке, посмотрел, сколько вышло изданий книги “Отец Арсений” и увидел, что в России, начиная с 1993 г., вышло шесть изданий, общим тиражом приближающимся к 500 тысяч экземпляров, два издания вышли в Греции на греческом языке, два – в США на английском, и есть сообщение, что книгу издают и во Франции. Такое количество изданий в России и за рубежом, а также огромные тиражи сделали эту книгу одной из самых читаемых среди православных христиан, и это заслуга Православного Свято-Тихоновского Богословского Института и Братства во Имя Всемилостивого Спаса, положивших начало ее изданию и широкому распространению) среди верующих.

Мне придется немного рассказать об общине, руководившейся о. Сергием Мечевым и о моей личной жизни, потому что это связано с упоминанием имени о. Арсения, которое я впервые услышал в 1938–1939 гг.

В 1920–30-е гг. о. Сергием Мечевым обсуждался вопрос о посвящении в тайные иереи девяти братьев общины епископом Афанасием (Сахаровым). Трое братьев были уже посвящены: Федор Семененко (он был маросейским и подкопаевским), Герман и Георгий. Но владыка Афанасий оказался вновь в заключении в лагере, и о. Сергий с сожалением сказал: “Не успели мы, а вот иеромонаху Арсению Владыка посвятил десять братьев во иереи. Сейчас договариваемся с епископом Мануилом (Лемешевским), он готов произвести посвящение братьев нашей общины”. Из девяти епископ Мануил посвятил пять: Романа, Бориса, Петра, Константина, пятого имя не помню [28]. Но через некоторое время все посвященные им были вызваны на Лубянку, трое получили “сроки”, двое отрицали посвящение, подверглись тяжелому физическому воздействию и были отпущены, но находились под постоянным наблюдением. Самым странным было то, что к отрицавшим посвящение дважды на дом приходил епископ Мануил и просил признаться “органам” (??).

О предполагавшемся посвящении еще четырех братьев епископ Мануил не знал, трое из них уже при Патриархе Алексии I были посвящены во иереи, но в разных епархиях, и в 1945–1946 гг. служили в храмах. Все, о чем пишу сейчас, я узнал только в пятидесятые годы, ибо даже посвящаемые не знали, кто из других братьев должен был стать или стал священником. Время было страшное, и тайно посвященные иереи совершали домашние литургии у ограниченного круга лиц, которым запрещалось сообщать об именах священников и совершенных службах. Вот так мы жили в те годы.

Второй раз имя о. Арсения я услышал в 1940 г. после литургии за трапезой у нас дома. Жили мы с женой Еленой (Лелей) в отдельной двухкомнатной квартире (в мезонине трехэтажного дома в Малом Козихинском пер., д. 14), поэтому у нас два раза в месяц по воскресеньям служились тайные литургии, совершаемые скрывавшимися от ареста священниками закрытых церквей или тайно посвященными иереями. Литургия 1940 г., а также все на ней присутствовавшие мне хорошо запомнились. Обычно на такие службы приглашались только члены Маросейской общины, но иногда приглашались и члены других общин, в верности которых не было сомнений. Дабы все было понятно, скажу, что состав и число приглашенных определялся не хозяевами квартиры, а специально выделенным для этого в общине человеком (это была Сима – Серафима Соловьева), мы сами могли приглашать только двух человек, наших друзей. Серафима устанавливала очередность посещения литургий братьями и сестрами. Общиной руководил о. Сергий Мечев, сын известного московского старца о. Алексея Мечева, духовным сыном которого я был мальчиком 12 лет и исповедовался у него. В 1939 г. о. Сергий жил в г. Калинине (Твери) под надзором НКВД. Я неоднократно ездил к нему, иногда батюшка тайно приезжал летом на станцию “Мцыри” Октябрьской железной дороги, где многие встречались с ним в лесу. Отец Сергий был духовным отцом Лели и моим, и он же благословил нас на брак.

Возвращусь к литургии, проходившей у нас дома. Совершал ее о. Александр “горбатенький”, невысокого роста и действительно немного горбатенький, фамилии его я не знаю, ранее он был иереем в Подкопаевском храме, тогда уже закрытом. Жил, вернее, скрывался на разных квартирах в Москве или уезжал в г. Боровск, где и умер впоследствии от воспаления легких во время оккупации города немцами. Служил литургию о. Александр у нас много раз. Невысокого роста – скорее, почти маленького, с постоянно добрым и приветливым лицом, он был светел и лучезарен, и очень напоминал мне старца о. Алексея Мечева. Все, кто знал, любили его. Когда я исповедовался у него, то не напрягаясь, без малейшего усилия, смущения рассказывал о своих грехах, словно говорил самому себе, и от каждого слова и жеста о. Александра исходила доброта и всепрощение. Удивительный был человек и священник о. Александр.

Кончилась литургия, причастники поздравили друг друга, причащались все. Поставлен стол, расставлены чашки, тарелки, все сели вокруг стола, Леля и я начинаем всех поить и кормить. Вглядываюсь – все знакомые лица, кроме двух. На литургии присутствовали: Елизавета Замятина, ее двоюродная сестра Людмила Дилигенская, впоследствии тайная монахиня Серафима, филолог и режиссер, Зоя Прянишникова – дочь академика Прянишникова, Павел Оленин, сын композитора, Елена Сергеевна Волну хина, дочь скульптора (автора памятника первопечатнику Ивану Федорову), тайно приехавшая из Орла или Рыбинска, Андрей, духовный сын о. Михаила Шика, Юрий и Кира и, конечно, Леля и я. Леля – Моя первая жена, умершая 8 июля 1943 г. Отец Александр всех нас знал, встречаясь на службах, но Юрия и Киру видел впервые, так же, как и я, и обратился к ним с вопросом: “Кто Ваш духовный отец?” – “Наш батюшка – иеромонах Арсений, все время был в ссылках, сейчас заключен в лагерь”. Отец Александр спросил еще что-то уточняющее, сказав: “Иеромонаха Арсения встречал не раз в 1925–1927 гг., но я тогда еще иереем не был. Знаю, знаю”.

Как вы уже поняли, об иеромонахе Арсении до 1958 г. я слышал дважды, значения этому не придал и не предполагал, что встречусь с ним.

В 1960 г. двоюродная сестра моей второй жены Елизаветы – Людмила Дилигенская (в тайном монашестве Серафима) пригласила Лизу поехать в г. Ростов к старцу иеромонаху Арсению, вот тогда-то я услышал в третий раз о старце. Ездили они в Ростов втроем: Людмила, Елизавета и Кира. После своего первого приезда к батюшке с глубокой проникновенностью рассказывала мне о нем, ибо почти с 1941 г. по 1960 г. духовного руководителя в полном смысле этого слова у нас не было. С этого времени Лиза ездила к о. Арсению два раза в год, но обязательно в сопровождении Людмилы или Киры, одну ее не отпускал. Я к о. Арсению не ездил. Работал на двух работах, вставал в шесть утра, работал до 16 ч. 30 м. на одной и быстро ехал на вторую и приходил в 22 ч. 15м. домой, успевал только пообедать и усталый ложился спать. Лиза не работала после выхода замуж, занималась хозяйством, воспитывала сына Александра.

Первая моя встреча с о. Арсением произошла в январе 1961 г. В это время мне давали двухкомнатную квартиру в неприютном рабочем районе, а жили мы на Арбате в коммунальной квартире, и Лиза никак не могла решить, переезжать или нет, новый район ей не нравился. Пришли к о. Арсению вдвоем, он выслушал нас и благословил переехать. Встреча наша произошла на квартире Юрия и Киры Бахмат, и в дальнейшем мы почти всегда встречались с о. Арсением у них, редко у Люды или Наталии Петровны.

Вторая встреча была долгой. “Расскажите о себе”, – сказал мне о. Арсений, и я подробно стал рассказывать. С горестью говорил об умершей первой жене Елене. Начиная с 1930 г., она была инвалидом второй группы – двойной порок сердца, поражение клапанов. Она получала пенсию и дома подрабатывала, печатая на машинке. Я полюбил Лелю, она не соглашалась быть моей женой, но после долгих моих уговоров и благословения духовного отца – о. Сергия Мечева вышла за меня замуж 17 июля 1936 г., все время мучительно переживая, что своей болезнью “портит” мне жизнь, но это было глубочайшее ее заблуждение.

Филолог по образованию, работать по специальности она не могла. Пришла в общину о. Сергия в 1924 г. вместе со своими друзьями: Александрой Цуриковой (впоследствии женой иерея Федора Семененко), Ириной Свешниковой, Валентином Ивановым. Здесь после тяжелых переживаний, связанных со смертью матери, она нашла душевный покой и духовное руководство о. Сергия, много настоящих, хороших, добрых друзей, с которыми дружила до самой смерти. Это были Мария Николаевна Соколова (монахиня Иулиания), учившая ее иконописи, но не только ее, а многих братьев и сестер общины, Елена Майдель, Зоя Прянишникова, Павел Оленин, Татьяна Куприянова (впоследствии жена тайного иерея Бориса Васильева), моя сестра Елена Апушкина-Быкова (впоследствии жена иерея Константина Апушкина), Мария Александровна Залесова, протоиерей Петр Гнедич – преподаватель Ленинградской, затем Московской Духовной Академии и многие другие. Елена жила общиной и жила в общине, была она человеком необыкновенной доброты, веры, молитвенности и постоянной помощи окружающим людям. Начиная с 1934 г. возникла большая и тесная дружба между женой и Елизаветой Замятиной – любимой духовной дочерью о. Сергия и одной из деятельных сестер общины. Елизавета всегда была на всех литургиях, совершавшихся у нас дома. Кроме того, три раза в неделю у нас читались вечерня, утреня, часы, акафисты, и на них всегда присутствовали Лиза, Павел Оленин, Зоя Прянишникова, конечно, хозяйка квартиры моя жена Елена. Я приходил с работы поздно и заставал почти всегда конец службы.

Я рассказал о. Арсению о последней предсмертной болезни Елены в 1943 г. (хотя каждый год, начиная с 1934 г., она тяжело заболевала и по три месяца лежала в постели с тяжелой одышкой и застойным воспалением легких). Рассказал об удивительной духовной дружбе Елены и Елизаветы, в результате чего Леля (она понимала, что умирает) обратилась к Лизе в марте 1943 г. с просьбой, чтобы Лиза вышла за меня замуж. Мне Елена сказала: “Я ухожу, ты не можешь жить один, тебе нужен сильный в духовном отношении человек. Я скоро уйду, не утешай меня, я все понимаю и знаю. Прошу тебя, пусть твоей женой станет Лиза, человек сильного характера, огромной веры, любви к людям, способный во всем помогать тебе. Она намного выше меня в своем духовном развитии, красивее и привлекательнее. Это мое завещание, я просила также и Лизу быть твоей женой”.

Но все оказалось сложным и трудным, Лиза категорически отказалась выходить замуж, мечта ее начиная с 18 лет была уйти в монахини, но мои воспоминания не об этом. Господь все же соединил нас.

Я рассказал о. Арсению свою жизнь, он ни разу не перебил, не остановил, только слушал и внимательно смотрел на меня, и когда я кончил, сказал, повернувшись к иконам: “Давайте помолимся Господу, Пресвятой Богородице Владычице и святым Елизавете и Захарии, святому князю Владимиру, святым Константину и Елене, возблагодарим Бога за милость Его”. После молитвы он говорил мне слова, которыми все мной сказанное переосмыслил, приоткрыл и оценил с точки зрения духовности, веры, и все недосказанное мною о Елене, Лизе и себе, о взаимоотношениях с окружающими положил передо мной, сказав: “Владимир, Владимир! Я поражаюсь той великой милости, что оказал вам Господь и Пресвятая Богородица. Они послали вам двух удивительно духовных женщин, жену Елену, жену Елизавету, которые верой и образом своей жизни вкладывали в вас силу веры, внутренне питали вас этой верой и этим спасли от всего плохого. Господь по милости Своей еще мальчиком привел вас к великому старцу московскому о. Алексею Мечеву и дал вам возможность почти до самого расстрела замечательного иерея о. Сергия Мечева (я знал его) быть его духовным сыном. То, что вы рассказали о вашей жене Елене и о Елизавете Александровне радует меня, иерея Арсения, и как бы я хотел, чтобы все сестры нашей небольшой общины были такими, как они. Благодарите Господа за все и вся, а Елизавету Александровну знаю уже два года”. Многое еще сказал мне батюшка, а я всей душой прилепился к нему и в коротких и довольно редких встречах с ним находил духовную радость и утешение.

Я прочел почти все воспоминания об о. Арсении, помню, что писали люди, исповедовавшиеся у него или беседовавшие с ним, поражаясь его способности проникать духовным взглядом в человеческую душу. Я также был тогда потрясен, и весь мой рассказ о себе показался после его слов поверхностным, неполным. Обращаясь ко мне, о. Арсений каждым своим словом, словно с луковицы, снимал с меня шелуху, показывая ошибки, заблуждения, несовершенство. Говоря о Елизавете, подчеркнул ее высокую внутреннюю духовность и веру и, улыбнувшись доброй и теплой улыбкой, произнес: “Она в жизни вашей духовный руководитель и наставник. Елизавета Александровна очень ранима, по совершенству и чистоте души все воспринимает на свое сердце, и это оставляет незаживающие рубцы. Берегите ее – люди с такой душой редки”.

Отец Арсений обладал необыкновенным даром прозорливости, иногда пугавшим и удивлявшим приходивших к нему людей. Выше среднего роста, с чуть-чуть удлиненным овальным красивым лицом, небольшой бородкой, довольно густыми, когда-то вероятно темными, а сейчас почти седыми волосами, большими карими добрыми глазами и всегда добрым приветливым лицом, он сразу располагал к себе человека. С левой стороны лица почти от самого глаза тянулись два шрама, скрываясь под бородой, с правой стороны на половине лба проходил беловатый рубец, уходивший к виску и пропадавший в волосах головы. Воспоминания о. Арсения и его духовных детей подробно рассказывают о перенесенных им тяжких физических страданиях, но он не горбился, не сутулился, ходил прямо. Никогда не жаловался ни на что, хотя был тяжело болен, а всегда благодарил Господа и Пресвятую Богородицу за все, постоянно творя Иисусову молитву. Из святых особенно почитал свв. Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Пантелеимона целителя, св. равноапостольную Марию Магдалину, Марию Египетскую, апостола любви Иоанна Богослова, Николая чудотворца.

В 1967 г. состоялась долгая беседа о. Арсения со мной, Лизой, Кирой, Юрием и Людмилой Дилигенской. Батюшка подробно расспрашивал Лизу, Людмилу и меня об общине о. Сергия Мечева, о старце о. Алексее Мечеве и почему-то просил рассказать об иереях, встреченных нами в жизни. Имен было много, и иногда о. Арсений говорил: “Я знал его, встречался с ним в Оптиной пустыни” или “он был духовным сыном старца Нектария”, а этот – “погиб в лагерях” или “расстрелян”. Про одного сказал: “Заблудился, ушел в “Живую церковь”. Слушая нас, батюшка был грустен, многие имена, вероятно, напоминали давно ушедших из жизни друзей и знакомых, но некоторые имена священников, называвшиеся нами, были ему неизвестны. “Напишите мне имена иереев, – расстрелянных, погибших в лагерях и ссылках, умерших, я буду поминать их” – сказал о. Арсений. Мы написали не только тех, кого называли батюшке, но и имена еще многих иереев и диаконов.

В 1971 г. мне впервые встретилась у знакомых отдельная тетрадка самиздатовских воспоминаний об о. Арсении, они поразили необыкновенной современностью, правдивостью и духовностью, показывавшей жизнь людей в наше трудное время 1920–1960-х гг. Стал собирать воспоминания у духовных детей о. Арсения, кто-то давал охотно, других приходилось упрашивать, некоторые отказывали. В 1975 г. батюшка скончался, и многие из духовных его детей ранее написанные свои воспоминания стали дополнять, пришлось вновь и вновь собирать написанное.

В 1993 г. Православный Свято-Тихоновский Богословский Институт и Братство во Имя Всемилостивого Спаса издали на основе самиздата книгу “Отец Арсений”, полюбившуюся верующим и быстро распроданную. Однако я знал, что у духовных детей о. Арсения имеется еще много воспоминаний, не вошедших в книгу. С момента смерти о. Арсения прошло более 20 лет, ранее дружившие со мной Кира, Юрий, Наталия Петровна, Юля, Люда и другие уже умерли (в 1995 г. им было бы по 92–93 года), их дети и внуки неохотно давали написанное, а то и отказывали. Почему? Понять было трудно, но так было. Все же по благословению о. Владимира Воробьева удалось для третьего издания (1998 г.) собрать 12 воспоминаний, а для четвертого издания – с огромным трудом еще 16 воспоминаний.

Сейчас мне уже за 90 лет, но сказанное о. Арсением по-прежнему живет во мне, напоминая о необходимости глубокой веры в Господа, постоянной молитвы и верности великой евангельской истине, выраженной словами: “возлюби ближнего своего, как самого себя”.

Владимир Владимирович Быков



Примечания

[1] По дальнейшим воспоминаниям это был май 1940 г.
[2] Прот. Сергий Орлов служил в Покровском храме с. Акулово у станции Отрадное Белорусской ж. д. с 1946 г. до февраля 1975 г.
[3] Духовным детям о. Арсения Юрию и Елене посвящен рассказ "Елена".
[4] Молитва печатается так, как она приведена в оригинале.
[5] Те, кто валил когда-либо деревья, могут засвидетельствовать, что оттолкнуть руками падающее дерево так же невозможно, как, например, столкнуть идущий по рельсам тепловоз. - Ред.
[6] Митрополит Сергий (Страгородский) с 1925 г. возглавлял Русскую Православную Церковь в качестве заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), утвержденного в этой должности после кончины св. Патриарха Тихона согласно его завещанию и арестованного в декабре 1925 г.
[7] Е. А. Тучков (1892-1957) - видный чекист, с 1919 г. работавший на поприще борьбы с Русской Православной Церковью. Находясь на должности начальника 6-го т. н. "церковного" отдела ГПУ-ОГПУ, проводил в жизнь политику Ленина, Троцкого, Сталина, Бухарина, Менжинского, Ягоды и др. Вел допросы св. Патриарха Тихона, св. митрополита Петра (Полянского). В 1927 г. был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В 1939 г. был вынужден уйти из карательных органов, с 1940 г. возглавлял "Союз воинствующих безбожников".
[8] "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены" (Рим. 13, 1).
[9] Берия Лаврентий Павлович (1899-1953) - с февраля 1941 г. по июнь 1953 г. был заместителем председателя СНК, впоследствии - Совмина СССР. В начале 1950-х гг. возглавлял очередную, последнюю волну репрессий, окончившуюся уже после смерти Сталина.
[10] Протоиерей Всеволод Шпиллер (1902-1984) в 1950 г. вернулся в Россию из Болгарии, где он прожил в эмиграции более 30 лет. С 1951 г. был настоятелем московского храма святителя Николая в Кузнецах. Известен как богослов, замечательный проповедник и духовник, создавший крепкую общину и воспитавший целый ряд учеников. Отец Всеволод имел огромный духовный авторитет и множеству людей помог придти к Богу, найти свой церковный путь.
[11] В 1968 г. в Белоруссии правящим архиереем был архиепископ Антоний (Мельников).
[12] Мф. 10, 30; Лк. 21, 18; Деян. 27, 34.
[13] Примечание: воспоминания о. Серафима записаны в последовательности его рассказа, хотя иногда повествование о каком-либо событии, начатое в начале воспоминаний, перебивается другим, а потом возникает вновь.
[14] Архиепископ Иларион (Троицкий) был в заключении в Соловецком лагере в 1924-1925 гг., затем в 1926-1929 гг.
[15] По-видимому, прот. Федор Семененко.
[16] Опыт спасения людей из-под завалов показывает, что в зажатых конечностях кровь уже через несколько часов начинает разлагаться, - и после освобождения люди умирают от общего отравления.
[17] Сергей Есенин. Сочинения в 2-х томах. М., 1955. Т. 1. С. 66.
[18] Все упомянутые здесь стихотворения Максимилиана Волошина опубликованы в его книге "Избранные стихотворения". М., Советская Россия. 1988.
[19] Н. Гумилев. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1989. С. 281.
[20] Отец Сергий Мечев.
[21] Епископ Афанасий (Сахаров) (1887-1962) - один из замечательных архиереев эпохи гонений. Проведя, по его собственным словам, "За 33 года архиерейства на епархиальном служении - 33 месяца, на свободе не у дел - 32 месяца, в изгнании - 76 месяцев, в узах и горьких работах - 254 месяца", епископ Афанасий после освобождения из лагеря в 1954 г. жил у своих духовных чад сначала в г. Тутаеве Ярославской обл., потом в г. Петушки Владимирской обл.
[22] После издания митрополитом Сергием (Страгородским) "Декларации" от 29 июля 1927 г. многие епископы, священники, монахи и миряне не стали подчиняться митрополиту Сергию и поминать на богослужении его имя в качестве Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, поминая только сосланного митрополита Петра (Полянского) - Местоблюстителя Патриаршего Престола. Это было вызвано принятием митрополитом Сергием компромиссной линии в управлении Церковью, для многих неприемлемой.
[23] Прот. Александр Толгский (1880-1962) в течение 26 лет, с 1936 г. до своей кончины, был настоятелем московского храма св. пророка Божия Илии в Обыденском пер.
[24] Прот. Сергий Орлов, в тайном постриге иеромонах Серафим (1890-1975), был потомственным священником в Покровском храме с. Акулово у ст. Отрадное Одинцовского р-на Московской обл., где служил с 1946 г. по 1975 г. Обладал глубокой эрудицией и одновременно являл пример монашеского подвига, общался с широким кругом замечательных епископов и священников, многих из них исповедовал.
[25] Возможно, речь идет о прот. Серафиме Голубцове (1908-1981), служившем в московском храме свв.апп. Петра и Павла в Лефортово с 1961 по 1964 гг. С 1964 по 1973 гг. о. Серафим служил в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Черкизове, затем был настоятелем храма в пос. Тайнинская Московской обл.
[26] Архиепископ Иларион (Троицкий) (1886-1929) - ближайший сподвижник св. Патриарха Тихона. Талантливый богослов-мыслитель и церковный писатель, профессор Московской Духовной Академии, на Соборе 1917-1918 гг. он был активным защитником идеи восстановления Патриаршества. В 1920-х гг. ревностно боролся с обновленчеством. Неоднократно бывал в тюрьмах, лагерях и ссылках. В 1924-1925 гг., затем в 1926-1929 гг. был в заключении в Соловецком лагере, в 1925-1926 гг. - в Ярославской тюрьме. За талант, масштабную церковную деятельность, твердость в делах веры и преданность Церкви его именовали в церковных кругах "Иларионом Великим". Скончался от сыпного тифа в больнице тюрьмы "Кресты" в Ленинграде. Прославлен в лике святых 10 мая 1999 г.
[27] Город Ростов Великий Ярославской обл.
[28] В деле митр. Мануила (Лемешевского) упоминаются имена четырех поставленных им священников: Романа, Бориса, Константина, Валерия. - Ред.




Обратно                                                      Оглавление                                                 





Яндекс.Метрика