Сайт создан по благословению настоятеля храма Преображения Господня на Песках протоиерея Александра Турикова

Система Orphus







Нина Павлова

Рассказы последних лет

«Проси у Господа драгоценного». Рассказы о помощи святых
Цепь золотая. Рассказы о новых чудесах Оптинских старцев
Лжесвидетельство
Как за одну ночь построили церковь и о других чудесах
Крёстная
О счастливом регенте, пострадавшем десантнике и нигилистах новейших времён
Последнее колечко
«Детки мои!»
В очереди. Рассказы об архимандрите Адриане (Кирсанове)
Истории, рассказанные у костра
Две кражи в праздничный день
«Иди ко Мне»
Иван-слепец, семипольщик и другие
«Сильные, вниз!»
Царский тулуп
Лечебница
Долгий путь из египетского плена
Кошачий спецназ
Дребязги
Про лису и Вовчика
Скорбное житие инока Иова
Хождение по водам в эпоху бурь
Новый год, Рождество и катамаран
«Революция» и другие слова-ловушки
«Трижды бывает дивен человек». Шесть историй о таинстве смерти
Заветное желание владыки Стефана. Две истории о таинстве смерти

«Проси у Господа драгоценного».

Рассказы о помощи святых

Московская художница Елена Евдокимова рассказала мне однажды о том, как она чуть не ослепла. Зрение у неё ухудшалось так стремительно, что художница в ужасе понимала: она теряет профессию, погружаясь в мир тьмы. Друзья Лены мобилизовали все связи и устроили её на операцию к знаменитому академику Святославу Фёдорову. Операция была опять же образцово-показательной – на ней присутствовали американские врачи, ибо Фёдоров считался кудесником и лучшим специалистом в глазной хирургии. Тем огорчительней был результат – зрение не восстановилось.

Нужна была повторная операция, и Елена поехала за благословением к архимандриту Иоанну (Крестьянкину). А старец благословил так:

– Какой врач ведёт приём, к тому и иди, и ложись на операцию в любой назначенный им день.

Приём в Фёдоровском центре вёл на этот раз совсем молодой хирург-офтальмолог.

– В какой день вам удобней лечь на операцию? – спросил он.

– В любой.

– Вот и хорошо. Запишу вас на четырнадцатое февраля.

После операции, сделанной четырнадцатого февраля молодым хирургом, зрение быстро и полностью восстановилось.

– Только позже я догадалась, – рассказывала Елена, – что четырнадцатое февраля – день памяти мученика Трифона, известного своей помощью людям со слабым зрением. Если бы вы знали, сколько чудотворений совершается по его молитвам! Обязательно побывайте в храме мученика Трифона. Это великий святой.


Выбраться в храм святого мученика Трифона Апамейского удалось не скоро. Приезжаем с подругой и удивляемся: храм расположен прямо посреди шумного московского шоссе и с двух сторон его огибают потоки машин. А почему так, мы узнали уже от прихожан храма.

Оказывается, раньше на этом месте был лес – Сокольники. А назывался лес Сокольниками потому, что здесь велась соколиная охота. Однажды на охоте у царя пропал его любимый сокол. И царь в гневе повелел казнить своего сокольничего боярина Трифона, если тот не отыщет царского сокола. День и ночь искал боярин сокола в лесу, плакал, молился и особо взывал о помощи к своему небесному покровителю – святому мученику Трифону. Измучился боярин, устал и задремал, присев на пенёк. А в тонком сне ему явился святой мученик Трифон и указал на ель, где сидел на ветке пропавший сокол. Обрадовался боярин, отыскав сокола, и на месте явления святого мученика Трифона воздвиг храм в его честь. Для этого храма и была написана чудотворная ныне икона мученика Трифона, где на плече у святого сидит сокол.

У чудотворной иконы мученика Трифона исцеляются, говорят, многие. Во всяком случае, когда после службы прихожане потянулись прикладываться к чудотворной иконе, то и дело слышались разговоры о том, что Павел Петрович после молебна мученику Трифону перестал носить очки, а у Ванечки, ослепшего после аварии, стало восстанавливаться зрение.

– Мне лично святой Трифон помогает от беснования, – вмешалась в разговор женщина, убиравшая в храме. – У меня муж как выпьет, так начинает всё крушить. Сын ругается, чуть ли не в драку лезет, а я уговариваю его: «Давай лучше молиться мученику Трифону». Сын сначала не верил, а потом убедился: только начинаем читать акафист мученику Трифону, как муж утихает, прощения просит и, как зайчик, ложится спать. Так-то он хороший, а выпьет – беда.

– А мне мученик Трифон помог с работой, – тихо сказала молодая женщина, просившая не называть её имени.

Мы разговорились, и она рассказала свою историю. Она окончила сценарный факультет ВГИКа в разгар перестройки и обнаружила, что не может работать в современном коммерческом кино.

«Пипл теперь хавает только обнажёнку и кровавики про бандюганов», – убеждал её знакомый продюсер. Но она не могла пересилить брезгливость, как не могла считать русский народ тем самым «хавающим пиплом». Безуспешно попытавшись найти другую работу, поехала на совет к своему духовнику архимандриту Иоанну (Крестьянкину). А старец благословил её петь на клиросе в храме мученика Трифона и молиться, уповая на помощь святого. И выпускница ВГИКа влюбилась в это особое молитвенное церковное пение.

– Я всегда жалею, – рассказывала она, – что литургия кончается так быстро, будто минута пролетела, а не два часа. Надо, оказывается, уходить из храма, а не хочется уходить.

Как-то навестил её однокурсник, работающий теперь в рекламе и разбогатевший на ней. Посидели за столом, вспоминая талантливых ребят из ВГИКа, работающих ныне кто в бизнесе, а кто в кочегарке.

– Помнишь, как мы мечтали делать настоящее кино? – спросил однокурсник. – А теперь по телевизору только кровь и секс. У меня к тебе предложение: я готов вложить деньги в кино. Давай соберём наших ребят и попробуем снять человеческий фильм!

Так возникла небольшая киностудия, о которой, может быть, пока ещё рано говорить: ею снят только один православный фильм. Но условия работы на ней роскошные – делай то, о чём просит душа. А это редкость в наш век.


Выходим из храма с подругой, а нас нагоняет пенсионерка, тоже желающая рассказать о помощи святых.

– Святой Антипа, запомните, помогает от зубов, – наставляла она нас, – а великомученик Пантелеимон – от электричества.

– Как-как? – засмеялась подруга. – От электричества?

– А вы не смейтесь, – сказала старушка. – Я из опыта говорю.

Опыт же был такой. Сломался у бабушки электросчётчик, и как платить за электричество, было непонятно. Отнесла она заявку на ремонт в Энергонадзор, там пообещали прислать электрика. Месяц прошёл, потом полгода, а электрика нет и нет. Старушка уже несколько раз ходила к главному начальнику энергетиков, но тот разговаривал сразу по трём телефонам и лишь нервно отмахивался: «Знаю, пришлём. Не доставайте меня!» В общем, полгода пенсионерка не платила за электричество, ужасаясь нарастающему и уже огромному долгу. Конечно, она пробовала откладывать с пенсии, но после перенесённого в ту пору инфаркта откладывать не получалось. Врач в поликлинике выписывал ей столько лекарств, что на них уходило полпенсии. Без лекарств болело сердце. А с лекарствами не получалось копить.

Тем не менее, однажды утром старушка решила отказаться от лекарств, чтобы заплатить за электричество, и стала читать акафист великомученику Пантелеимону, умоляя его о помощи.

– Мне 80 лет, Пантелеимон милостивый, – говорила она святому, – умру я скоро. А меня мама с детства учила, что неотданный долг страшней воровства. «Грехи, – говорила мама, – Господь, возможно, простит, а долги утянут душу на воровское мытарство». Я не воровка, дорогой Пантелеимон. Помоги мне, миленький, продержаться без лекарств.

Только кончила старушка читать акафист, как позвонили в дверь и в дом вошла бригада электриков, объявив с порога:

– Проводим плановую замену старых электросчётчиков на новые. Не волнуйтесь, бабулечка, это бесплатно. А ваш антиквариат давно пора на помойку снести.

– Я же полгода не платила за свет, – повинилась старушка.

– Хуже того, – сказала весёлая женщина-инспектор, – вы нам справку об инвалидности не принесли. Хорошо, хоть из собеса догадались прислать. Вам по инвалидности льгота положена, а у вас уже год переплата идёт. Деньги, к сожалению, вернуть не можем, но эта сумма на будущее в уплату пойдёт.

– Милость явил святой Пантелеимон, и я теперь умру без долгов, – завершила свой рассказ старушка.

Возвращались мы с подругой домой и всё вспоминали эту старушку в белоснежной и аккуратно заштопанной блузке. Она была из того поколения, в котором не стыдились жить в долг лишь авантюристы и моты. Даже люди скромного достатка предпочитали придерживаться правила: «По одёжке протягивай ножки». Брали взаймы только в крайнем случае, да и то с великой опаской: вдруг внезапно умрёшь, не успев расплатиться, и попадёт твоя душенька на воровское мытарство? Помню ещё дореволюционный рассказ о шамординской монахине, которая после смерти являлась сёстрам, говоря, что она застряла на мытарствах, потому что взяла у прихожанки в долг 10 копеек и не вернула их. И только после того, как сёстры разыскали прихожанку, возвратив долг, усопшая перестала являться.

Но всё это в прошлом. А сегодня люди охотно берут кредиты для покупки предметов роскоши, не подозревая, что попадают в хитрую долговую ловушку. Знаю лично двух бездомных горемычных скитальцев, вынужденных продать свои квартиры, чтобы расплатиться с долгами по кредитам.

– Ох, сегодня же верну все долги, тем более что батюшка Серафим Саровский так чудесно помог, – сказала подружка и раскрыла набитую деньгами сумку. – Смотри!

– Ты что, банк ограбила? – спросила я, зная, что подруга-библиотекарь уже за неделю до получки начинает одалживаться, и слава Богу, что помогает сын, добавляя к нищенской зарплате мамы свои обязательные сто долларов.

– Ты мне не веришь, – продолжала подруга, – а я сегодня утром помолилась Серафиму Саровскому и пошла в обменник разменять сто долларов. А батюшка Серафим Саровский вон какую уйму денег преподнёс! Тут, наверно, на тысячу долларов, не пересчитывала ещё.

Как сто долларов превратилась в тысячу, было понятно – наверняка ошибка кассира, поставившего лишний ноль на автомате, пересчитывающем купюры. Нет-нет, моя подруга – человек щепетильно честный и никогда не возьмёт чужого, но есть у неё вот какая особенность. Прочитала она однажды Житие преподобного Серафима Саровского и воскликнула в восторге: «Всё, избираю своим небесным покровителем дивного старца Серафима Саровского!» С тех пор и пошло: дали ей должность старшего библиотекаря – это батюшка Серафим похлопотал за неё в верхах. А если повезло купить в сэконд-хэнде буквально за копейки абсолютно новое роскошное пальто, то это опять же чудо по молитвам преподобного Серафима. Словом, как же не взять деньги, если ей сам святой Серафим преподнёс?

Уличать подругу в присвоении чужих денег было неловко. Но она сама вдруг сказала испуганно:

– Господи, да я же чужие деньги взяла. Бежим скорее в обменник!

Обменный пункт был уже закрыт, но внутри кто-то всхлипывал и возился. Стучали мы с подругой, стучали, и уже собрались уходить, когда из дверей выглянула молоденькая зарёванная кассирша. Она сначала даже не поняла, что ей собираются вернуть деньги, выкрикивая в слезах, что зря хозяин обозвал её воровкой, а она никогда, ни разу, ни копеечки!.. В общем, потом она бросилась целовать нам руки и мы вынуждены были бежать.

Из Москвы я тогда уехала, и увиделись мы с подругой лишь через три года.

– Как теперь, – спрашиваю при встрече, – преподобный Серафим даёт тебе денежки?

– Даёт, – ответила она. – По шее даёт. Недавно попросила старца Серафима, чтобы Господь по его молитвам даровал мне смирение. И меня сразу все так засмиряли, что еле живая приползла на исповедь. А батюшка – нет чтоб утешить, цитирует Исаака Сирина: «Проси у Господа драгоценного». Погоди, сейчас зачитаю.

И подруга зачитала мне слова преподобного Исаака Сирина: «Проси у Господа драгоценного, чтобы не оскорбить Его ничтожностью и суетностью просьбы своей. Елисей просил у Бога сугубой благодати, бывшей в пророке Илии, и был возвеличен… Израиль же просил мяс египетских, и был посрамлен».

– Батюшка, говорю, я маленький человек с маленькой зарплатой, – продолжала подруга. – Вот и прошу у Господа египетских мяс, то есть прибавки к зарплате. Где мне дотянуться до великих святых?

– А батюшка что?

– А батюшка твердит своё: «Проси у Господа драгоценного – смирения и спасения». Нет уж, знаю теперь, как просить смирения – приподнимет, прихлопнет, и каюк котёнку.

Вот так мы и общаемся с подругой с перерывами в несколько лет. В последний раз она сказала:

– Знаешь, познакомилась я с одной несчастной женщиной. Они с мужем оба некрасивые и перед рождением ребёнка молили Господа, чтобы даровал им красивое дитя. И родился у них сын неописуемой красоты, но глухой и больной. А может, действительно надо просить у Господа смирения и спасения, а то вымолишь неизвестно что?

А ещё подруга сказала грустно:

– Люди в церкви меняются в лучшую сторону, а я чем дальше, тем хуже и грешней становлюсь.

Впрочем, это обычный путь, когда человек острее, чем прежде, чувствует повреждённость лжеименного разума и множество незамечаемых раньше грехов. А как же радостно всё начиналось, и мы с подругой бегали от одной чудотворной иконы к другой, дивясь изобилию Божьих чудес, случавшихся также и с нами!

А может, это было дано для того, чтобы возмужала душа для борьбы со страстями и взалкала уже не «мяс египетских», но того главного и драгоценного, когда хочется молиться словами: «Спаси мя, Господи, ими же веси судьбами»? Во всяком случае, именно так молится теперь моя подруга.

Газета Эском – Вера

13 апреля 2010 г.

Цепь золотая.

Рассказы о новых чудесах Оптинских старцев

Перед канонизацией Оптинских старцев мне дали послушание – собирать материалы о чудотворениях, свершившихся по их молитвам уже в наши дни.

– Да этих чудотворений столько, – сказала мне тут же экскурсовод Татьяна, – что я никогда не пользуюсь примерами из книг, но рассказываю лишь о том, что произошло в нашей группе, и при этом у всех на глазах. Вот неделю назад был случай.

И Татьяна рассказала историю про старушку, рабу Божью Галину. Была эта Галина некогда знаменитой ткачихой и ставила рекорды, потому что с детства была быстроногой и требовала выхода удаль души. А потом с быстроногой Галиной случилось то, что случается со всеми: молодость ушла – не простилась, старость пришла – не поздоровалась. Ноги у бабы Гали теперь бугрились узлами варикозных вен и отекали так сильно, что из всей обуви она могла носить лишь домашние тапочки.

Однажды в магазине бывшая ткачиха перемеряла, кажется, всю обувь, но в любой обувке ногам было больно.

– Попробуйте примерить вот это, – предложила ей продавщица итальянские сапоги из мягкой кожи и с нежным овечьим мехом внутри.

Обулась в них бабушка и себе не поверила: мягонько, удобно и тепло ногам.

– Беру, заверните, – растаяла она от счастья.

А потом посмотрела на ценник и поняла: эти сапоги не из её полунищей пенсионерской жизни, но из жизни, скажем, принцессы Дианы. Так началось то искушение, когда бывшая ударница коммунистического труда дала себе клятву – разобьётся в лепёшку, а купит сапоги. Жила она теперь впроголодь, экономя каждую копейку. А ещё устроилась консьержкой в дом для новорусских, где давали щедрые чаевые за услуги того рода, когда надо дотащить до лифта пьяную в хлам старшеклассницу и прибрать непотребства за ней. Девица, протрезвев, совала консьержке доллары и, матерясь, обещала, что обломает бабке рога, если та «стукнет» родителям о её похождениях.

Горек был этот лакейский хлеб, зато удалось купить сапоги. Именно в этих итальянских сапогах раба Божья Галина приехала на экскурсию в Оптину пустынь и летала здесь на крыльях счастья. А перед отъездом из монастыря сапоги пропали. Случилось это так. Ночевали тогда паломники в помещении, где народу было, как в бочке сельдей: трёхэтажные нары, а в узком проходе множество обуви и вещей. Просыпались паломники ещё затемно, чтобы, наспех побывав в храме, ехать потом дальше по другим монастырям. Первой в то утро проснулась студентка из Вологды и, перепутав спросонья обувь, сунула ноги в бабушкины сапоги и убежала в них на автобус или, может быть, в храм. Словом, пенсионерке достались сапоги студентки – точно такие же, итальянские, но на несколько размеров меньше. Как старушка втиснула в них свои больные ноги и со стоном доковыляла до автобуса, об этом лучше не рассказывать. Но в автобусе она расплакалась так горько, что экскурсовод Татьяна отложила отъезд на полчаса и велела Галине идти к мощам преподобного Амвросия Оптинского и просить его о помощи.

– Батюшка Амвросий всегда помогает, – убеждала она рыдающую паломницу. – Это опыт.

– А как просить, чтобы помог? – робко поинтересовалась та.

– Обыкновенно – сначала покаяние, а потом прошение.

У мощей преподобного Амвросия Оптинского служили в тот час молебен. Пала старушка ниц пред мощами, желая покаяться, и вдруг вскипела гневом: выходит, украли у неё сапоги, а ты ещё кайся при том? Да знает ли кто, ценой каких унижений она зарабатывала на сапоги? И тут ей ярко припомнился тот первый случай, когда она помогала добраться до лифта старшекласснице в разорванном платье, а та плакала так отчаянно, что было понятно: надругались над ней. Ей бы пожалеть эту девчушку или броситься в ноги её родителям, умоляя: защитите своё дитя! Но она лишь молча потворствовала тому падению, когда девчонка спивалась у неё на глазах.

Старушка теперь сгорала от стыда, ужасаясь тому помрачению разума, когда сапоги и проклятые доллары стали для неё дороже чести и Бога. О пропаже сапог она уже не жалела. Но было так жаль эту несмышлёную школьницу, что старая женщина теперь молилась о ней. Сокрушаясь всем сердцем, она положила земной поклон перед мощами и обнаружила, что рядом с ней молится студентка в её сапогах.

Что было дальше, уже понятно. И когда паломница Галина вернулась в автобус в своей мягкой удобной обуви, все так обрадовались этой скорой, незамедлительной помощи дивного старца Амвросия, что дружно запели: «Радуйся, преподобне Амвросие, богомудрый учителю веры и благочестия».

– Сапоги это, блин, мелочь, – прервал рассказ экскурсовода бритоголовый браток. – А вот со мной случилось настоящее чудо. Слушайте все – отвечаю за базар!

– Не слушайте его. Он же бандит! – сказала строгая богомолка, тётка бандита.

– Не сын, а исчадие ада, – поддержала тётку мама рассказчика.

– Мамань, да я ж обещал завязать, – заныл бандит.

В общем, история здесь такая. Николай, так звали «бандита», вырос в том сугубо женском окружении, где его тётки и мать строго постились, подолгу молились и даже пытались перевоспитывать их приходского батюшку. В детстве тётки называли Николеньку ангелочком и часто водили в церковь. А повзрослев, он утратил веру и наотрез отказался ходить в храм.

К сожалению, такие истории нередки, и вот, например, одна из них. Старенькая монахиня воспитывала сироту-племянника. Мальчик рос кротким богомольцем и сторонился всего мирского, ибо тётя говорила: «Мир во зле лежит». Словом, он неотлучно пребывал в храме, но иногда с удивлением спрашивал:

– Тётя, почему всюду жизнь да жизнь, а у нас только грех да грех?

Вырос мальчик и спился, забыв о Боге. Нечто похожее произошло, вероятно, и с Николаем. Правда, пить он не пил, но ввязался через дружков в криминальный бизнес и жил теперь «по понятиям». А все попытки образумить отступника давали один результат – скандал.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Николай, простудившись, оглох и метался как зверь по комнате от нестерпимой боли в ушах. Тётки объявили болезнь наказанием за грехи, призывая к покаянию. А доктор в поликлинике велел ложиться на операцию, чтобы удалить из ушей скопившийся гной. И тут наш храбрый разбойник так перетрусил, что решил из двух зол избрать всё же меньшее: лучше отправиться в храм на покаяние, чем ложиться под нож. Вот тогда родня и повезла своего «бандита» по святым местам в надежде на исцеление души и тела. Сначала они побывали в Дивеево у преподобного Серафима Саровского. Потом посетили Киево-Печерскую лавру, а оттуда двинулись на Валаам. Когда же болящего Николая доставили, наконец, в Оптину пустынь, он уже так изнемог, что безучастно сидел на ступеньках храма и лишь постанывал от боли.

– Что с вами? – спросил его проходивший мимо иеромонах.

– Батюшка, я исчадие ада, а только уши сильно болят.

– Бог милостив, – сказал иеромонах и привёл его к мощам преподобного Оптинского старца Варсонофия.

В храме было пусто, да и иеромонах куда-то исчез. И Николай стоял в одиночестве перед мощами, рассматривая фреску с изображением того чуда, когда по молитвам преподобного Варсонофия исцелился глухой человек. В то, что такое чудо было, он верил, потому что раньше люди любили Бога, а Господь помогал им. Но кому нужен Бог, думал он, в нынешнем мире, где надо оподлиться, чтоб преуспеть? Откуда-то из детства ему вдруг вспомнились слова Евангелия о том одиночестве Иисуса Христа, когда Ему негде было главу подклонити. И Николай заплакал, повторяя про себя: «Господи, Тебе ведь негде главу подклонити, и нет Тебе места теперь на земле. Да что за жизнь, если Бог не нужен? И Тебя, Иисусе, за все Твои милости только ведь снова от злости распнут». Он и сам не знал, почему плакал. Но тут сошлось всё разом: нестерпимая боль в ушах, надрыв от бессмысленной жизни и горечь утраты Бога.

В храм вошла экскурсия, направляясь к мощам. Николай торопливо смахнул слёзы и тут обнаружил, что мокрыми были не только щёки, но шея и плечи. Это вытек из ушей гной, исчезла боль, и восстановился слух.

«Идеже бо умножися грех, преизбыточествова благодать» (Рим. 5, 20). И исцеление многогрешного Николая ещё раз свидетельствует о том.


И всё же история Николая смущала. Конечно, он обещал «завязать», но велика ли цена обещаний? Впрочем, всякое бывает. Помню, как лет десять назад в Оптину пустынь часто приезжал рэкитёр на джипе. Впереди у джипа была приварена скобою труба, игравшая, как выяснилось, роль тарана. Именно так рэкитёр таранил и сокрушал ларьки тех торговцев, что дерзнули сопротивляться бандитам, отказываясь платить им дань. Странный это был паломник – подолгу жил в монастыре и слёзно каялся тут, а потом возвращался в мир на свой разбойничий промысел. Завершилась эта история тем, что странный человек раздал своё имущество бедным и ушёл навсегда в дальний северный монастырь.

И всё же отцам Оптиной пустыни свойственно осторожное отношение к чудесам. Бывало, рассказываешь в восторге:

– Батюшка, Игорь так переменился после явленного ему чуда.

А батюшка вздыхает:

– Надолго ли переменился?

К сожалению, мне и самой приходилось наблюдать, как чудо, казалось бы, способное перевернуть всю жизнь человека, вызывало лишь временный духовный подъём. А потом опять засасывала та рутина жизни, где душа уже сроднилась с грехом. Словом, сказанное в Евангелии, сказано и про нас – где-то семя Сеятеля падает на камень, а где-то на плодоносную землю, и тогда вершит свой подвиг душа. Вот почему расскажу историю обращения Светланы, выросшей вне Церкви и даже не имевшей верующих знакомых, способных хоть как-то наставить её.

Познакомились мы со Светланой так. Однажды в опустевший после службы храм вошла совсем юная с виду паломница, жена офицера, как выяснилось.

– Я представитель полка, – сказала она строго. – У нас полк полёг в Чечне. Не подскажете, где можно подать за упокой?

Иеродиакон Илиодор привёл паломницу к свечному ящику, и та стала подавать даже не записки об упокоении, но пространные бумажные простыни со списком погибших, заверенные печатью полка.

– Не по форме написано. Надо переписать, – сделала ей замечание послушница, принимавшая записки.

– У них полк полёг в Чечне, – тихо и грозно сказал ей иеродиакон. – И что, форма важнее души?

Убиенных на поле брани было так много, что просфор не хватило и отец Илиодор ушёл за ними в алтарь. А Светлана рассказывала мне тем временем историю своей жизни, а точнее, историю той большой любви, где всё было просто и чисто. С Серёжей они были неразлучными с детства. А когда Сергей окончил военное училище, они обвенчались. Светлана уже готовилась к рождению своего первенца и вязала пинетки, когда Сергея и его полк отправили в Чечню. Через месяц «чёрный тюльпан» доставил в их часть первые гробы, а Светлану увезли на «скорой» в роддом. Когда другие роженицы кричали от боли, она кричала от страха за мужа – вдруг Серёжу убьют и как ей жить без него? Так началось её материнство и путь к Богу. Ни одной церкви вблизи их воинской части не было. А венчаться они с Сергеем ездили в город, правда следуя здесь, скорее, обычаю: «так надо», так красиво, и почему-то не вызывал уважения гражданский невенчанный брак. Но в церкви им очень понравилось, и на память об этом светлом дне Сергей купил в иконной лавке книгу об Оптинских старцах. Это всё, что было у Светланы, – одна-единственная книга о великих угодниках Божиих, но она почувствовала чутким сердцем неведомое ей прежде дыхание святости. Днём и ночью, пока спал младенец, она неустанно полагала земные поклоны и молила Оптинских старцев спасти, защитить и уберечь от смерти воина Сергея.

Молиться, по её словам, Светлана совсем не умела. Но так велика была любовь юной жены, что шла её молитва, похоже, до Неба. Сослуживцы рассказывали потом – Сергея, действительно, хранило от смерти некое чудо. Пули, казалось, огибали его, а снаряды разрывались в том месте, откуда он только что ушёл. Солдаты теперь теснее жались к своему офицеру, уверовав, что рядом с ним безопасно. Это было настолько явственное чудо, что командование полка приняло решение: послать своего представителя в Оптину пустынь, чтобы выяснить, каковы условия размещения и сможет ли монастырь принять их, если их воинская часть приедет помолиться сюда. Так Светлана оказалась в монастыре и теперь от всего сердца благодарила Оптинских старцев за чудесное спасение мужа.

Делала она это по-своему: встанет на одно колено и благоговейно целует икону, как целуют на присяге знамя полка. Послушница, дежурившая за свечным ящиком, опять переживала, что всё «не по форме». Но и она не осмелилась сделать замечание, потому что за странностями поведения стояло главное – опыт живой веры.

Светлане хотелось подольше побыть в монастыре, но она кормила грудью младенца и надо было уезжать.

– Ой, – спохватилась она перед отъездом, – я же не приложилась ещё в Оптиной к мощам преподобного Серафима Саровского. А я так много молилась ему о Серёже.

Кто дерзнёт утверждать, что воину Сергею помогали лишь Оптинские святые, а преподобный Серафим Саровский не помог? Или как вычленить сугубо оптинскую благодать, если чудотворениям, свершившимся в Оптиной пустыни, предшествовали молитвы у святынь Киева, Валаама, Дивеево? Вот такими вопросами завершилось моё послушание.

Однажды я поделилась своими сомнениями с иеромонахом Марком из Пафнутьево-Боровского монастыря, а тот вместо ответа рассказал мне такую историю.

У одной супружеской пары тридцать лет не было детей, хотя врачи утверждали – они здоровы. Все эти годы они ездили по святым местам, вымаливая дитя. Оба были уже в летах, когда побывали в Оптиной пустыни и горячо молились здесь Божией Матери и Оптинским старцам. Уезжая из Оптиной, они искупались в монастырском источнике преподобного Пафнутия Боровского. А через девять месяцев после этого купания у них родился чудесный здоровый сын. И счастливые супруги уверовали – сыночек дарован им по молитвам преподобного Пафнутия Боровского. Вот и приехали они в Пафнутьево-Боровский монастырь с просьбой окрестить их ребёнка именно здесь.

– У нас в монастыре тогда не крестили, – рассказывал иеромонах Марк. – Но я с радостью окрестил этого младенца. Вот уж воистину дитя молитвы, которого родители вымаливали тридцать лет.

В счастье забываются былые скорби. И счастливые родители уже не вспоминали, как тридцать лет молились и скорбели о своём бесплодии. Теперь им ясным солнышком улыбался младенец и помнились лишь светлые воды источника с иконой преподобного Пафнутия Боровского на стене.

Собственно, то же самое происходило на моём послушании: люди помнили лишь «результат» – дивную помощь по молитвам Оптинских старцев. И забывалось самое главное: как ради исцеления души Господь испытывал их скорбями и чуду предшествовал долгий путь покаяния и странничества по святым местам.

В общем, исписала я на том послушании несколько тетрадок, обнаружив в итоге: чисто оптинским «малым чудом» была здесь лишь история с сапогами. В остальных случаях Оптинские старцы помогали людям вкупе с другими святыми, и была неразрывной эта духовная связь. Для канонизации такие истории были не вполне подходящими, и я спрятала свои записи подальше, надолго забыв о них. А недавно прочитала у преподобного Симеона Нового Богослова следующее:

«…Святые, приходящие из рода в род через делание заповедей Божиих, сочетаются с предшествующими по времени святыми, озаряются подобно тем, получая благодать Божию по причастию, и становятся словно некоей золотой цепью, в которой каждый из них – отдельное звено, соединяющееся с предыдущим через веру, дела и любовь, так что они составляют в едином Боге единую цепь, которая не может быть легко разорвана».

Это, действительно, золотая неразрывная цепь. А потому расскажу несколько историй из тех забытых тетрадок, где воочию являла себя связь Оптинских святых с преподобным Серафимом Саровским или преподобным Пафнутием Боровским.

Одна местная жительница попросила записать такой случай. У её младшей сестры умирал в больнице от пневмонии новорождённый младенец. Врач попался хороший и старался помочь, а только младенец угасал на глазах. Однажды молодая мама услышала, как доктор сказал медсестре:

– Жаль малыша, через час-другой умрёт. Уже агония началась.

Тогда мать схватила ребёнка в охапку и, сбежав из больницы, примчалась на такси в Оптину, к монастырскому источнику преподобного Пафнутия Боровского. Стояли тридцатиградусные крещенские морозы. Но она помнила рассказы бабушки об исцелениях на этом источнике и с молитвенным воплем о помощи трижды окунула младенца в эту ледяную купель. Потом закутала ребёнка в свою шубу и увезла его домой. Пусть, думалось ей, хотя бы умрёт среди родных. А младенец проспал почти сутки и проснулся уже здоровым.

А одна моя деревенская знакомая, уже покойная бабушка Устинья, видела воочию преподобного Пафнутия Боровского. Однажды, ещё девчонкой, она поленилась идти на реку полоскать белье и решила прополоскать его в источнике преподобного Пафнутия Боровского. Монастырь к тому времени был уже разорён и закрыт, часовню над источником преподобного Пафнутия Боровского тоже разрушили. А пионервожатая объясняла им в школе, что святые источники – это наглая ложь попов, ибо вода в них просто вода. Но, когда Устинья окунула в источник мыльное белье, из воды стал подниматься преподобный Пафнутий Боровский – она сразу узнала его по иконам. А монах так строго смотрел на неё, пригрозив пальцем, что девочка в страхе бежала от источника, бросив на землю корзину с бельём.

Похожий случай был с моим знакомым. После крещения он прожил целое лето в Оптиной пустыни и каждый день ходил на источник преподобного Пафнутия Боровского. Однажды после купания он обнаружил, что на обувь налипли комья грязи, и вымыл обувь в источнике. Вода в купели потемнела от грязи, а у моего друга потемнело в глазах. Он в ужасе обнаружил, что слепнет и уже едва различает предметы. Кое-как он добрался до моего дома и с порога сказал:

– Я слепну, потому что осквернил святой источник. Я уже понял, какой это грех.

Врач говорил ему потом что-то непонятное о тёмной воде в глазах. И понадобились две операции, прежде чем начало восстанавливаться зрение.

Наивные истории о том, как некоторые паломники вроде Светланы ищут в Оптиной пустыни мощи преподобного Серафима Саровского, считая его Оптинским старцем, тоже далеко не наивны. И вот одна из таких историй.

Однажды в Оптину пустынь приехала молодая женщина и попросила окрестить её здесь.

– А почему вы хотите креститься именно в Оптиной? – спросил её игумен Сергий (Рыбко), ныне настоятель московского храма, а в ту пору оптинский иеромонах.

– А ко мне один старчик приходит и всё уговаривает покреститься. Вот я и приехала креститься к нему.

Приезжая так подробно описывала внешность своего «старчика», что отец Сергий заподозрил: вдруг к ней, действительно, являлся кто-то из Оптинских старцев? Стал показывать ей фотографии и иконы Оптинских старцев, но женщина уверенно отвечала: «Не он». И вдруг она просияла от счастья, увидев икону преподобного Серафима Саровского:

– Да вот же мой старчик, вот он, мой радостный! Он даже говорит, знаете, так: «Радость моя, прошу, покрестись».

Великие угодники Божии иногда видят святых. Но чтобы к некрещёному человеку приходил в наши дни преподобный Серафим – это, согласитесь, достойно удивления. Отец Сергий стал расспрашивать женщину, допытываясь, что же в ней особенного. А ничего особенного в её жизни вроде бы не было – живёт в однокомнатной квартире с мужем, сыном и парализованной свекровью, а работает продавщицей. Зарплата более чем скромная, но женщина даже мысли не допускала, что можно обсчитать или обвесить кого-то. А ещё она не представляла себе, как можно поссориться с мужем, ни разу не поссорившись с ним. Кроме сына, ей хотелось бы иметь ещё детей, да не даёт пока деток Господь. А уходом за парализованной свекровью молодая женщина не только не тяготилась, но буквально не чаяла в свекрови души.

– Мы ведь с мужем и сыном почти никуда не ходим, чтобы не оставлять нашу бабушку в одиночестве, – рассказывала она. – Но вот сидим мы втроём вечерами, разговариваем о чём-то, а на душе почему-то такая радость, что и не знаю, как рассказать.

15 декабря 2008 г.
Газета Эском – Вера


Лжесвидетельство

Кажется, его звали отец Василий, но точно не знаю. Совсем старенький был батюшка, ветхий с виду. Прихожане говорили, что ему девяносто с чем-то лет, и долгие годы он сидел по тюрьмам и лагерям как исповедник Христов.

Видела я батюшку один-единственный раз в Коломенском храме Казанской Божией Матери, но его проповедь, произнесённая в первый день Великого поста, помнится и поныне.

— Пост это время духовной весны и время подвига, — говорил батюшка. — А подвиг, мои родные, требует сил. Вот я сегодня испёк в духовке две картошечки и очень сытно поел. И вы, мои хорошие, не измождайте себя постом. Вы кушайте, кушайте.

Каким же светлым надо быть человеком, чтобы так светло думать о людях, полагая, что мы, как аскеты древности, будем измождать себя в подвигах поста. А мы и не изнуряли себя. Постились, конечно, строго по Уставу, но со временем настолько преуспели в кулинарном искусстве, что постный обед превращался в пир.

Иногда это было полезно в педагогических целях. Помню, однажды студент-паломник попросил меня поговорить с его мамой, не раз плакавшей из-за того, что сын в посты не ест мяса, а без белков организм обречен на анемию. После великопостной воскресной службы пришли они с мамой к нам домой, а у нас в тот день на обед были чечевичные котлеты, внешне похожие на мясные.

— Как — вы мясо в пост едите? — удивилась мама, а, распробовав, восхитилась. — Потрясающе вкусно, вкусней мясных котлет! Как вы их готовите?

— Элементарно. Перемалываем на мясорубке отварную чечевицу, добавляем много лука, чеснока и чуточку хлеба. Можно добавить щепотку крахмала, чтобы котлеты не разваливались.

В общем, мама ушла от нас успокоенная, потому что чечевица — это тоже белки.

Но самый долгий кулинарный марафон мы пережили с верной женой Натальей, потратившей немало сил, чтобы привести в церковь своего любимого мужа Толика. Привела. Анатолий уверовал, но посты почему-то не признавал. Между тем, это был блестяще образованный человек. В своё время Анатолий окончил философский факультет, но вскоре обнаружил, что в условиях рыночной экономики его философия никому не нужна. О своей жизни он рассказывал так: «Недавно прочитал в газете объявление: “Даю уроки математики, выгуливаю собак, а также лужу, паяю и клею обои”. Вот и я “лужу, паяю” и хватаюсь за любую подработку».

Временами семья жила лишь на зарплату жены, хотя Анатолий старался, как мог: подрабатывал репетиторством и писал диссертации за «хитрованов». Так он называл разбогатевших вороватых нуворишей, одержимых стремлением выглядеть в глазах общества утончёнными интеллектуалами.

Свою первую и неожиданно высокую зарплату Анатолий стал получать только тогда, когда его пригласили на работу в газету, призывающую доверчивых читателей лечиться исключительно силами природы. Это была газета счастья, вселяющая в людей лучезарные надежды, потому что, если приложить к больному месту лопух или выпить отвар какой-нибудь хламидомонады, то вам гарантировано исцеление от рака, бесплодия и даже от старости. Журналисты, не отходя от гонорарной кассы, сочиняли письма благодарных читателей, а также публиковали советы астрологов и модных ныне неоязычников, пишущих слово «природа» с большой буквы, а «Бог» — с маленькой. Газета, как нефтяная скважина, давала издателю хороший барыш. Но много денег не бывает, и однажды издатель заметил своё упущение — в церковь, оказывается, ходит уйма народа, а у него не охвачен православный электорат. И тогда он пригласил на работу Анатолия, поручив ему писать о православии.

Первое время наш Толя летал на крыльях и не только потому, что семья, наконец-то, выбилась из нужды. Самое главное, он нашёл дело своей жизни и настолько увлёкся богословием, что в поисках истины сидел ночами над книгами.

А поиски истины неизбежно приводят к тому, что душа вдруг начинает ощущать зловоние лжи. И вскоре Анатолия замутило от этой газетёнки, где фотографии православных храмов соседствовали с шаманскими амулетами и прочей бесовщиной. Теперь он говорил о себе словами Есенина: «Розу белую с чёрной жабой я хотел на земле повенчать». Но куда идти работать? Куда?

Как раз в ту пору знакомый иеродиакон пожаловался мне, что вот поручили ему издавать православный журнал, а только нет у него людей, понимающих хоть что-то в журнальном деле. Иеродиакон был человек с юмором и рассказывал:

— После армии я заведовал сельским клубом. И однажды на совещании культпросветработников министр Фурцева произнесла свою знаменитую фразу: «Культурки бы нашим работникам культуры побольше, а ведь так замечательные люди». Вот и вокруг меня одни замечательные люди. Понимаете?

Иеродиакон искал сотрудников для журнала, а Анатолий — работу. И Господь свёл их однажды в Оптиной пустыни. Иеродиакону понравились статьи Анатолия, и он пригласил его на работу в журнал, предупредив честно, что зарплата у них, к сожалению, мизерная.

— Я хочу свидетельствовать о Христе, — твёрдо сказал Анатолий.

Он даже начал поститься, но постоянно срывался и насмешливо говорил жене, что редька с квасом, конечно, могучее средство для умножения добродетелей, но лучше без ханжества позавтракать яичницей.

— Толика надо переубедить! — взывала ко мне Наталья.

Словом, однажды Великим постом Наталья уговорила мужа и иеродиакона пожить неделю в монастыре, и я давала им в эти дни образцово-показательные постные обеды. И чего только не было на столе! Рассыпчатая отварная картошечка со свежим укропом, а к ней грибной жульен, малосольные огурчики, очень сладкие помидоры, маринованные в соке красной смородины, домашняя капуста-провансаль, плов с курагой и черносливом, соте из баклажанов, лобио по-грузински с орехами, щи по-валаамски с кислой капустой и грибами, запеканка из тыквы с изюмом — всего не перечислишь. А на десерт шли пироги — постный яблочный пирог с корицей, пирожки с курагой, с грибами, с фасолью и король поста пирог «Луковник».

— Так я готов поститься каждый день, — сказал Анатолий и спросил иеродиакона. — Но всё-таки я до конца не пойму, а почему непременно надо поститься?

— Потому что чревоугодие — это первый грех человечества. И когда Адам съел плод от древа познания добра и зла, человечество проиграло своё важнейшее сражение: люди, сотворённые Господом бессмертными, стали смертными.

— А почему нельзя вкушать плодов от древа познания добра и зла?

— Чтобы не возрастать в познании зла. А мы здесь уже так преуспели, что даже дети подчас отравлены скверной.

Вот один из уроков жизни — нельзя никого осуждать, ибо однажды сбывается сказанное: «Многие же будут первые последними, а последние первыми». (Мф. 19, 30.) Анатолий и Наталья теперь постились строго по-монашески. Мы же, честно говоря, обходились без елея только в первую и последнюю седмицу Великого поста и выпросили благословение у батюшки, чтобы в остальные недели готовить всё же на постном масле.

— Можно прекрасно обойтись без елея, — наставляла меня Наталья. — Я, например, толку бруснику с чесноком, разбавляю водой с добавлением сахара. А отварная картошка с брусничным соусом — это вкусно и очень полезно.

Недавно Наталья привезла мне рецепт наивкуснейшего, по её словам, постного торта. Я нехотя переписывала рецепт слишком хлопотного в приготовлении лакомства. Анатолий с иеродиаконом в это время искали в Интернете какую-то нужную им статью и вдруг наткнулись на сообщение — умерла Марина Журинская, в крещении Анна. А Марина Андреевна — это целая эпоха в православной журналистике. Помолились мы об упокоении рабы Божьей Анны, погоревали. А Анатолия потянуло заново перечитать её статьи. После смерти человека его слова и поступки обретают особенный смысл. И Анатолия поразило одно высказывание Марины Андреевны: «Мы должны свидетельствовать о Христе СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ ВО ХРИСТЕ, — утверждала она. — Потому что свидетельство о Христе исключает лжесвидетельство. А когда мы говорим одно, а делаем другое — это и есть лжесвидетельство».

— Марина Андреевна свидетельствовала о Христе, а я лжесвидетель, — тихо сказал Анатолий и вдруг взорвался. — Как Великий пост, так великий жор! Постные тортики, пироги, вкуснятина! Осуждаем неверующих, угождающих чреву, а сами мы кто?

Наталья, считающая своего мужа лучшим человеком планеты, бросилась, было, обелять его, но иеродиакон сказал:

— Брось, Наталья. Мы лжесвидетели. Господь сказал: «Вы – свет мира». А кого из нас светочем назовёшь?

Светочей среди нас не было. Конечно, мы привыкли считать себя грешными людьми. А кто без греха? Но было страшно от той правды, что грешная жизнь и есть лжесвидетельство. Все молчали, притихнув. Иеродиакон сосредоточенно молился по четкам, и вдруг сказал оживлённо:

— А я встречал тех людей, о которых воистину сказано, что они свет мира.

Он рассказывал о нищем сельском священнике, в котором он увидел то сияние святости, что привело его потом в монастырь. А мне вспомнился аскет-проповедник из Коломенского храма, возлюбивший Христа той великой любовью, что привела его в лагеря. Эта любовь обнимала наш храм, и батюшка видел в нас воинов Христовых, не щадящих себя в подвигах Великого поста. Но всё-таки важно не ослабеть в битве, и он уговаривал нас: «Вы кушайте, кушайте».

30 октября 2013 года

Как за одну ночь построили церковь и о других чудесах

К 19-й годовщине убиения Оптинских монахов

Прошло уже девятнадцать лет с того дня, когда на Пасху 1993 года 18 апреля были убиты трое Оптинских братьев – иеромонах Василий, инок Трофим, инок Ферапонт. В 2005 году по благословению Святейшего Патриарха Алексия II была возведена часовня над их могилами, и сотни тысяч паломников уже побывали здесь. 18 апреля к часовне и близко не подойти – множество народа с зажженными свечами стоят во дворе монастыря, ибо в Оптину пустынь в этот день приезжает сорок, пятьдесят автобусов. Но и в обычные дни люди из разных епархий автобусами едут сюда, чтобы отслужить панихиду у могил убиенных братьев, а, помолившись, попросить их о помощи. Многие, действительно, получают помощь. Сведения о чудотворениях по молитвам Оптинских мучеников сейчас собирают в монастыре, готовя материалы к канонизации. Но некоторые из особо настойчивых паломников приходят ко мне в гости, благо, что мой дом расположен у стен монастыря, и просят: «Запишите, пожалуйста». Вот некоторые рассказы моих гостей.


Паломница из Сочи Людмила Лучко и попросила записать следующее:

– Моя сестра умирала от почечной недостаточности. То есть, мы прошли все мыслимые и немыслимые курсы лечения, сестра подолгу лежала в больнице на аппарате «искусственные почки», пока врачи не вынесли приговор: «Если не сделать срочно пересадку почек, ваша сестра умрет». Продали мы квартиру наших покойных родителей и обнаружили – денег на операцию в Америке или в Европе нам явно не хватает. И тогда врачи подсказали нам самый дешевый вариант – надо лететь в Китай, тем более, что по китайским законам для трансплантации используют органы казненных преступников, а, стало быть, операцию сделают быстро.

Прилетели мы в Пекин, оплатили операцию, а клинике сказали: «Ждите». И потянулись даже не дни, а месяцы ожидания. К сожалению, мы в такой спешке улетали в Китай, что я не взяла из дома ни одной иконы. У меня была с собой только книга «Пасха красная», читанная и перечитанная уже настолько, что иеромонах Василий, инок Ферапонт, инок Трофим стали для меня родными людьми, и я постоянно просила их о помощи. Чтобы не молиться перед пустой стеной, я поставила в иконный угол «Пасху красную» – не икона, конечно, но все же на обложке Ангелы и пресветлые лики мучеников, пострадавших за Господа нашего Иисуса Христа. И если кто-то осудит меня за такую «икону», то могу сказать одно – не дай Бог кому-то пережить такой духовный голод, какой мы пережили за шесть месяцев жизни в стране драконов. Сначала я даже не поверила, что в огромном Пекине и во всем Китае нет ни одной православной церкви. Говорят, они позже появились. А тогда, как рассказали мне, последнего китайского православного священника отца Григория Чжу похоронили на кладбище мирским чином, ибо власти запретили пригласить на отпевание православного иерея из России.

Раньше я даже не представляла себе, как тяжело бывает на душе, когда не ходишь в храм и месяцами не исповедуешься и не причащаешься. Дома рядом был батюшка. И, хотя моя сестра, к сожалению, была неверующей, но батюшка умел уговорить ее исповедаться, причаститься. А после причастия сестре становилось легче, и она уже хотя бы изредка, но добровольно читала молитвы. В Китае исчезли даже эти слабые ростки веры, а Великим постом сестра пошла в разнос. Особенно ее почему-то раздражало, что я обращаюсь за помощью к тричисленным Оптинским мученикам: «Да кто они такие? Нашла святых?!» Ну, и так далее.

Я терпела, понимая, что моя сестренка в отчаянии: смерть при дверях, а в клинике уже полгода лишь обещают: «Ждите». Живем мы между тем в убогой съемной комнатушке, денег почти не осталось – все уходит на медицинские услуги, и мы могли себе позволить питаться лишь самыми дешевыми овощами.

В Страстную Пятницу сестра устроила мне скандал, потому что я расплакалась на молитве при мысли, что впервые за мою взрослую жизнь я не буду в церкви на Пасхальном богослужении и не услышу, как крестный ход со свечами многоголосо запоет в ночи: «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небеси, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити». Не славить мне на Пасху Христа в церкви! И я уже в голос взывала к отцу Василию, иноку Трофиму и иноку Ферапонту: «Вы же всегда так любили Пасху! Сделайте хоть что-нибудь. Я не могу без храма в Пасхальную ночь!» А сестра насмешливо комментировала: «Сейчас они тебе за одну ночь построят церковь. А как же?!» И говорила такие обидные слова, от которых еще больнее сжималось сердце.

Наплакалась я и повела сестру обедать в китайскую столовую. Посты я всегда держала строго, но тут по безденежью постилась и сестра, благо, что в Китае много дешевых и очень вкусных овощей. Вдруг подходит к нам одна женщина, сидевшая за соседним столиком:

– Вы русские?

– Да.

– Я смотрю, вы поститесь Великим постом. Вы православные?

– Конечно.

– А хотите попасть на Пасху в церковь?

– Как??

А женщина тут же вручила нам с сестрой два пригласительных билета, рассказав, что в наше Российское посольство приехал священник с антиминсом, и сейчас гараж посольства уже начали переоборудовать в походный храм.

– Всю ночь будем трудиться, и встретим Пасху в церкви, – сказала наша новая знакомая.

Господи, помилуй! Что за чудо было это Пасхальное богослужение в посольском гараже! Я бывала в знаменитых соборах, встречала Пасху в монастырях, но такого духовного подъема, как тогда в Китае, я еще не встречала. Люди плакали от радости, обнимая друг друга, а после службы никак не могли разойтись. Мы снова и снова пели: «Христос воскресе из мертвых» на многих языках мира – по-русски, по-китайски, по-английски, по-корейски, по-гречески, и еще на каких-то незнакомых мне языках. Христа в том гараже, казалось, славил весь мир. И было точное чувство – Христос посреди нас. Был, есть и будет! Помню, я взглянула на счастливое лицо сестры и увидела, что она тоже плачет от радости.

Сразу после Пасхи сестру прооперировали, и выздоровела она легко и быстро. А та Пасхальная ночь настолько перевернула ей душу, что сестренка с тех пор прилепилась к Церкви, и любит рассказывать знакомым о том, как по молитвам тричисленных Оптинских мучеников в Китае за одну ночь выстроили храм.

Рассказывает паломник из Москвы, водитель автобуса Игорь Шабуня:

– У моего маленького сына так сильно заболели уши, что ребенок кричал от боли, и температура поднялась под сорок. Вызвали мы «скорую». И врач, утешая мальчика, рассказывал ему по дороге, что сейчас его отвезут в самую хорошую больницу, а там есть такой замечательный профессор, который обязательно вылечит его.

Оставил я жену с ребенком в больнице и поехал на работу. Только приехал, как звонит жена и буквально рыдает в трубку. Оказывается, их выгоняют из больницы – мест, говорят, нет, больница не резиновая, и почему всех везут сюда? Более того, ребенка, нуждающегося в срочной медицинской помощи, не только не лечат, но еще и с важностью объясняют, что мы привезли сюда сына «незаконно», потому что сначала больного должен осмотреть участковый врач, выписать направление и так далее. Короче, жена плачет и просит: «Игорь, приезжай и забери нас отсюда. Нам в больнице поставили ультиматум, чтобы до шести вечера нашего духа здесь не было».

Пошел я, было, отпрашиваться с работы и вдруг вспомнил: сегодня наш участковый педиатр уже закончил прием, завтра принимает лишь во второй половине дня. И сколько же мучиться еще ребенку? А врач со «скорой помощи» предупредил нас, что такие обширные нагноения – это серьезная опасность, и надо немедленно принимать меры.

И тут я отчаянно взмолился, призывая на помощь убиенного Оптинского иеромонаха Василия. До монастыря он тоже был Игорь, и я ему особенно доверял. Словом, минут пять я даже не молился, а «вопиял», взывая к отцу Василию и объясняя ему, что моему ребенку нужна срочная медицинская помощь. Помню, я лишь повторял: «Срочно! Срочно! Срочно!»

Прошло минут двадцать, пока я договаривался на работе, чтобы меня подменили в рейсе. Вдруг опять звонит жена, а голос даже звенит от радости: «Представляешь, Игорь, нас поместили в отдельную палату. Пришел профессор и назначил такое хорошее лечение, что сыночек уже не стонет, а сладко спит. Не понимаю, что случилось – то нас гнали отсюда взашей, и вдруг принимают, как родных людей?» А случилось, я считаю, чудо.

Сын Игоря был тут же и играл с моей собакой. И, услышав разговоры про чудо, с простодушием ребенка сказал:

– А ничего особенного не случилось. Просто папа помолился, ещё кто-то помолился, и сразу стало всё хорошо.

А что? Нормально.

Рассказывает экскурсовод Оптиной пустыни и моя соседка Татьяна Козлова:

«Вера есть удел людей благодарных», – писал святитель Иоанн Златоуст. И на экскурсиях часто встречаешь людей, приехавших в Оптину пустынь, чтобы поклониться могилкам иеромонаха Василия, инока Трофима, инока Ферапонта и поблагодарить их за молитвенную помощь. Таких случаев множество, но запоминается лишь самое яркое. Например, одна бабушка в часовне у могил новомучеников и в присутствии всей группы рассказала вот что. Ее дочь с мужем уехала отдыхать и внука на время отпуска оставила бабушке. А любопытный внук отыскал где-то в доме бабушки бутылку с ядовитой химической смесью, выпил ее и сжег себе все внутренности. Когда внука на «скорой» доставили в реанимацию, то врачи сказали ей, что спасти ребенка, к сожалению, не удастся, хотя они и делают всё возможное. «Я сидела под дверьми реанимации, – рассказывала эта женщина, – молила о помощи отца Василия, инока Ферапонта, инока Трофима и почему-то знала: все будет хорошо».

И, действительно, к удивлению врачей, мальчик не просто выздоровел, но не осталось даже следов от таких страшных ожогов гортани и пищевода.

Вот другой случай. Паломников из Москвы часто привозит в монастырь экскурсовод Дарья Спивякина. Конечно, на работе, бывает, устаешь, но с одной экскурсии Дарья вернулась буквально без сил. Оказывается, на этот раз с их группой приехала из Москвы пожилая паломница с костылем – еле-еле ходит. Ну, то, что больной человек ходит с трудом, – это как раз вызывало сострадание. Но ведь паломница буквально застревала у всех святынь, подолгу молилась здесь, а, нагнав, наконец, группу, просила экскурсовода повторить то, о чем она рассказывала в ее отсутствие. Более того, как подосадовала Дарья, автобус давно пора отправлять в Москву – шофер уже ругается, а хромая паломница с костылем пошла помолиться у могил новомучеников, и неизвестно, когда вернется.

Прошло некоторое время. Сижу я в нашем экскурсионном бюро одна. Вдруг входит пожилая женщина и начинает как-то демонстративно-радостно ходить мимо меня – туда-сюда, туда-сюда. Честно признаться, я опешила и даже подумала: все ли с ней в порядке? А чуть позже и уже с помощью Дарьи выяснилось – это была та самая хромая паломница, что приезжала в Оптину с костылем. А женщина рассказала, что после молитвы у могил Оптинских братьев в ноги вступила такая невыносимая боль, будто резали по живому. Еле-еле она добралась до дома и забылась от боли только во сне. А наутро она проснулась здоровой – ходит теперь легко и в костыле не нуждается. Между тем, она болела с восемнадцати лет.

Вот еще один, вероятно, незначительный случай, но протоиерей Александр Шаргунов почему-то очень обрадовался, когда я рассказала ему о нем. Дело было так. Перед Великим постом я дала себе зарок – не буду есть ничего вкусного, и даже фрукты не позволяла себе есть. А на третьей неделе Великого поста пришла рано утром помолиться у могил новомучеников, в часовне никого не было. И вдруг вижу – на могиле отца Василия лежит большое красное и такое сочное яблоко, что мне очень захотелось его съесть. Нет, думаю, я же зарок дала. А пока я молилась у могил инока Ферапонта и инока Трофима, яблоко исчезло.

Иду я на работу в наше экскурсионное бюро, и так яблочка хочется. А вокруг безлюдье – дорожки еще с вечера прочистили от снега, и за ночь их лишь слегка припорошило снежком. На снегу ни следочка, и лежит среди этого белоснежного покрова, еще не тронутого человеком, большое желто-зеленое яблоко. Очень вкусное! Когда я рассказала моему духовнику отцу Никите, что, не утерпев, съела яблоко, он даже засмеялся: «Да как же не съесть яблоко, если тебе его сам отец Василий послал?» А еще рассказ про яблоко очень порадовал протоиерея Александра Шаргунова, и он сказал «Вот-вот – это то самое!» А «то самое», как я поняла, означает вот что: да, на могилах убиенных братьев, как и положено, служат панихиды, но множатся известия, что они уже прославлены у Господа.

Рассказывает экскурсовод из Калуги Вера Дьяченко:

18 мая моему любимому племяннику Алеше исполнилось восемнадцать лет, а вскоре после дня рождения он исчез, оставив записку: «Меня не ищите. Потом позвоню сам». Алеша учился тогда на первом курсе сельхозинститута и жил у моей сестры и его тетки в Челябинске. Сначала сестра обзвонила друзей и знакомых Алеши в Челябинске, потом позвонила его маме в Алтайский край и мне в Калугу, но Алексей нигде не появлялся. Через три дня мы подали на розыск в милиции, понимая, что случилась беда. И, хотя в милиции нас уверяли, что для молодежи это нынче обыкновенное дело – мол, погуляют и возвращаются, мы твердо знали – Алеша никогда бы не позволил себе трепать нервы родным. Он даже словом не смел никого обидеть – такой это был светлый и чистый юноша, и мы в Алеше не чаяли души.

Потянулись дни и недели ожидания. Мы были в ужасе. Моя мама, бабушка Алеши, наложила на себя суровый пост и сказала: «Не буду ни есть, ни пить, пока Алеша не найдется». А я в ту пору часто бывала в Оптиной пустыни и буквально поливала слезами могилки отца Василия, инока Ферапонта, инока Трофима, умоляя их о помощи.

Алеша был мне, как сын, и я чувствовала сердцем – Алеша в опасности.

Он, действительно, умирал в те июньские дни. Много позже, когда Алеша вышел из больницы и мог уже разговаривать, он рассказал нам, почему уехал из дома. Оказывается, его отчислили из института, потому что после зимней сессии он долго болел и пропустил слишком много лекций. Алеша учился тогда на платном отделении института, и его замучила совесть – родители тянутся из последних сил и отказывают себе во многом, чтобы сын получил высшее образование, а он их так подвел. И тут ему попалось на глаза объявление в газете, что в Екатеринбурге приглашают на работу молодых людей и обещают высокие заработки. Вот и решил он ехать на заработки, а уже из Екатеринбурга позвонить родным.

В Екатеринбург наш Алеша приехал ночью и заночевал на автовокзале. В зале ожидания было жарко, и он снял с себя куртку и свитер, оставшись в одной футболке. А наутро обнаружил – украли все: куртку, свитер, сумку с документами, деньгами и со всеми вещами. Обратился мой племянник в милицию, а там объяснили, что без документов его нигде на работу не возьмут, а вот задержать, как бродягу, могут. Так что выход один – возвращаться домой. И поехал наш Алеша домой – в одной футболке, без копейки денег и пересаживаясь «зайцем» с электрички на электричку.

В мае у нас на Урале еще холодно, и даже снег местами лежит. И без теплых вещей Алексей простудился и заболел. К сожалению, он и дома болеет так, что при высокой температуре впадает в беспамятство и не может говорить. И его, безбилетного пассажира, милиционеры и контролеры принимали за наркомана – глаза мутные, больные, говорить не может и дрожит, как наркоман в ломке. Алеша потом даже не мог вспомнить, сколько раз его забирали в милицию или вышвыривали из электрички на снег. Смутно помнит – его били, и он стал бояться людей. Прятался ночами в пустых вагонах, а утром по шпалам шел домой. Две недели он ничего не ел – просить стеснялся, а своровать бы не смог. Добирался он в Челябинск уже «на автопилоте» и, теряя сознание, старался запомнить – в каком направлении идти к дому.

В эти страшные дни вся наша семья молилась за Алешу. В Челябинск прилетела мама Алеши, к сожалению, не крестившая сына в детстве, да и церкви в их местах в ту пору не было. И, когда я передала ей слова нашего старца схиархимандрита Илия: пусть сразу же окрестит Алешу, когда он вернется домой, то мама не только обещала все исполнить, но и сама теперь не выходила из церкви.

О дальнейшем мне рассказывала сестра. Вернулись они однажды домой из церкви и увидели в прихожей кроссовки Алеши. Парень он был аккуратный, и, возвращаясь домой, всегда снимал обувь. Обыскали всю квартиру – нет нигде Алеши. А он уже настолько боялся людей, что спрятался в шкафу и лежал там без сознания в позе эмбриона. Когда приехала «скорая», то врач, осмотрев уже холодеющего Алешу, сказал: «Еще бы три-четыре часа, и никто бы не вернул его с того света».

Алеша, действительно, вернулся к жизни почти с того света. И, когда его выписали из больницы, то поехали из клиники не домой, а сразу в церковь, где и крестили раба Божьего Алексея.

Алеша вернулся домой 9 июня – это день памяти праведного Иоанна Русского и день Ангела Оптинского инока-мученика Ферапонта. Я чувствовала участие убиенных Оптинских братьев в судьбе Алеши, и хотелось как-то запечатлеть этот день. К сожалению, у нас в Калуге тогда не было ни одной иконы праведного Иоанна Русского, и многие мало знали о нем. И тогда по благословению протоиерея Андрея Богомолова я стала собирать деньги на икону. Везу куда-нибудь экскурсию и по дороге в автобусе рассказываю об этом удивительном святом. А люди так охотно и с любовью жертвовали деньги, что вскоре в Покровском соборе Калуги уже висела икона праведного Иоанна Русского. Для меня эта икона не только дань любви к великому святому, но еще и памятка о том, как по молитвам Оптинских новомучеников был спасен мой племянник Алеша.

Рассказывает жена бизнесмена из Брянской области, попросившая не называть ее имя в печати:

– Я вышла замуж по любви, а вскоре обнаружила, что мой муж не просто атеист, но атеист беспощадный и яростный. И стоило ему обнаружить, что кто-то из его подчиненных ходит в церковь и молится Богу, как он немедленно увольнял такого человека с работы. Городок у нас маленький, с работой трудно, и найти себе место с приличной зарплатой нигде, кроме как на предприятиях мужа, практически невозможно.

Вот и жили мы, как некогда христиане в катакомбах, молились тайком и скрывали свою веру от ока «хозяина». Я прятала свои иконки и молитвослов в шкафу под бельем, а духовную литературу не смела дома держать и хранила ее у православной подруги, работавшей на фабрике мужа.

Однажды муж собрался ехать в область по делам, предупредив меня, что вернется лишь завтра. А тут как раз звонит моя подруга и говорит, что ей дали почитать книгу «Пасха красная» о трех Оптинских братьях, убитых на Пасху. И так интересно про книгу рассказывает, что мне захотелось ее прочитать.

– Приходи, – прошу, – с книжкой ко мне. Вместе почитаем, а муж сегодня не вернется домой.

В общем, как говорил позже мой муж: кот из дома – мыши в пляс. Достала я из шкафа все свои иконки, помолились мы с подругой и только начали, было, читать «Пасху красную», как внезапно вернулся муж. Не знаю, по какой причине, но поездка сорвалась, и муж, что называется, поймал нас с поличным. Я, как человек тренированный, мигом спрятала иконы. А подруга заметалась с книжкой и не знает, куда ее девать. Наконец, положила книгу на холодильник и бегом в дверь. А муж схватил «Пасху красную» и кричит ей вслед:

– Так вот кто мою жену с толку сбивает?! Завтра же вылетишь за это с работы!

На меня он даже взглянуть побрезговал. Хлопнул дверью и ушел в кухню.

Всю ночь в кухне горел свет, а я не могла уснуть. Вспоминала, как верующая женщина, уволенная мужем, кричала мне, что я живу с «антихристом». И почему не подаю на развод? Правда, батюшка не благословлял разводиться и говорил, что неверующий муж верующей женой освящается. Да и что скрывать? Я любила мужа, а он очень любил меня и детей. Многие, наконец, уважали мужа, говоря, что вокруг разруха, а у него производство поставлено крепко. И все же в ту ночь я твердо решила – уйду от мужа, если он выгонит подругу с фабрики. А ей без работы никак нельзя – растит без мужа двоих детей, а еще содержит стариков-родителей.

Всю ночь я сочиняла в уме «ультиматум» и только на рассвете решилась войти в кухню. Смотрю, а мой муж уже дочитывает «Пасху красную» и заливается слезами.

– Поклонись, – говорит, – в ноги своей подруге за то, что принесла эту книгу в наш дом. Собирайся, прошу, поедем в монастырь к твоему батюшке. Я хочу креститься сегодня же.

Так состоялось обращение моего мужа. А сразу после крещения муж дал нам с подругой свою машину с водителем и отправил в Оптину пустынь – отвезти пожертвования в монастырь и поклониться с благодарностью могилам Оптинских новомучеников.

4 мая 2012 г.

Русская народная линия

Крёстная

Моя крёстная – красавица, трудоголик и шизофреничка. Никакой шизофрении, оговорюсь сразу, у неё и в помине не было, и историю этой мнимой болезни можно изложить словами классика: «москвичей испортил квартирный вопрос». А беда началась с того, что моя крёстная ещё студенткой унаследовала от своего деда, известного учёного и потомственного дворянина, квартиру в старинном особняке на тихой улочке Москвы. Квартира была огромная, с лепниной на потолке. И это бывшее дворянское гнездо чрезвычайно понравилось одной парочке, приехавшей из провинции завоёвывать Москву.

Хитрецы составили план: он обольстит юную студентку, женится на ней, а после развода потребует разделить квартиру, обеспечив себя и свою возлюбленную достойной жилплощадью в Москве. Надо сказать, что план сработал, но с некоторыми осложнениями. И когда через полгода после свадьбы хитрый муж развязно заявил беременной жене, что «любовь прошла, завяли помидоры», тёща насмешливо сказала ему: «Ах, любовь у него прошла! Но семья, голубчик, – это совсем иное». А поскольку взгляды тёщи, Светланы Ивановны, играют в этой истории важную роль, расскажу о них подробнее.

Светлана Ивановна, техник-смотритель Метростроя, была из «бывших» и тщательно скрывала своё дворянское происхождение. Но разве можно скрыть царственную осанку и совсем не пролетарские взгляды на жизнь? В частности, Светлана Ивановна не признавала разводов и крайне насмешливо относилась к тем эмансипушкам-разведёнкам, что бросают своих недостойных мужей, мечтая встретить принца на белом коне. Годами мечтают, стареют и всё ищут. А только нет этих принцев. Есть надрыв одинокой разведённой женщины и песня: «Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано».

Впрочем, такое отношение к разводам было свойственно не только Светлане Ивановне, но и её знакомым из сословия «бывших». Помню, как меня пригласила на свою золотую свадьбу седовласая переводчица с уродливой фамилией Дэбова. Уродство же заключалось в том, что настоящая фамилия дамы была дэ Бовэ. Но когда в годы репрессий её исключили из института за дворянское происхождение, она уговорила знакомую паспортистку переписать все документы на Дэбову.

– До сих пор горюю, что не получила высшего образования и осталась неучем, – сетовала переводчица.

Между тем она переводила тексты не с языков, а на языки – английский, французский, немецкий. А по нынешним меркам, доказывала я ей, это фактически институт иностранных языков.

– Полноте, какой институт? – возражала моя собеседница. – Немецкий я знала с детства, у нас была бонна. Во Франции мы каждый год отдыхали у моря, и было бы стыдно не знать язык. Ну, а английский – он же лёгкий.

Так я попала в ту среду, где владеют английским, потому что он лёгкий, а среди цветущей сирени на даче садится за стол большая семья: родители, дети, внуки. По случаю золотой свадьбы на дачу съезжались гости, и хозяйка тихонько рассказывала мне о них:

– А княжна Натали со своим генералом скоро отпразднуют бриллиантовую свадьбу.

Я умилилась этой любви, пронесённой через долгую жизнь.

– Не обольщайтесь, – сказала хозяйка. – Натали с голоду вышла за своего большевичка. Мы ужасались: такой мезальянс! Образования никакого, сморкается двумя пальцами, а когда ест, тянет голову к ложке. Но дворяне, знаете, практичный народ, и Натали своего супруга до ума довела. Он у неё не просто генерал, но ещё и доктор технических наук.

И всё же не укладывалось в голове, как, даже голодая, можно выйти замуж без любви.

– А что любовь? – усмехнулась седовласая дама. – Мы с моим Петром Кирилловичем по любви венчались, а он, признаюсь, изменял мне.

– И вы простили измены?

– С годами простила, когда внуки родились – у нас их пятеро. Мой Пётр Кириллович души в них не чает, а внуки буквально обожают его. Он дня прожить без семьи не может, а я любила Петрушу всю жизнь. Море слёз пролила из-за любви! И удерживало от разрыва вот что: у нас в роду никто не разводился, и даже мыслей об этом не было, хотя муж бабушки страдал запоями, а супруг прабабушки имение в карты проиграл. Видно, Господом так назначено – любить, страдать и вымаливать мужей. Нас так воспитали, и мы верили, что есть один Бог, одна Родина и один муж.

Вот об эти стародавние представления о семье и споткнулись мошенники, пожелавшие захватить чужую квартиру. Даже суд, состоявшийся после рождения дочери, отказал в разводе, защищая интересы ребёнка. И тогда жулики придумали новый план: надо упрятать жену в психушку, а потом, добившись опеки над ней, приступить к разделу имущества. Как же издевались над молодой женщиной эти проходимцы, поселившиеся теперь вдвоём в её квартире и нарочито демонстрирующие перед матерью с младенцем свою изощрённую постельную страсть! Для большего правдоподобия они завели «историю болезни», записывая в тетрадь с зелёной обложкой вычитанные из книг симптомы шизофрении: мания преследования, галлюцинации и агрессия (это о том, как они заперли молодую мать в ванной, не пуская её к плачущему младенцу, а она, прорываясь к ребёнку, выломала дверь). Потом эту зелёную тетрадь вручили заведующей отделением психиатрической клиники, подкрепив просьбу о госпитализации больной ценным подарком – бриллиантовыми серьгами, украденными у молодой матери.

О месяце, проведённом в психиатрической больнице, крёстная не любила вспоминать. Под действием огромных доз аминазина и галоперидола, назначенных ей заведующей, она стала превращаться в подобие «овоща» и падала при попытке встать. Потом завотделением ушла в отпуск и молоденький врач выпроводил крёстную из больницы, сказав:

– Уходите отсюда. Вы абсолютно здоровы, но я ничего не могу доказать.

А после больницы был суд, на котором этот лжемуж потребовал учредить опеку над тяжелобольной шизофреничкой, ибо она страдает агрессией в столь опасной форме, что это угрожает жизни ребёнка.

– Да-да, жизнь ребёнка в опасности, – подтвердила выступившая следом завотделением психиатрической клиники.

Зоркие глаза Светланы Ивановны приметили, что докторша вышла на свидетельское место в бриллиантовых серьгах её дочери и с хорошо знакомым ей старинным кольцом, переходившим в их семье из поколения в поколение. Ей стало понятно: всё схвачено, за всё заплачено. А жизнь ребёнка была действительно в опасности. За месяц до суда мошенники увезли девочку из дома и спрятали у каких-то пьющих людей. Ухаживать за грудным младенцем эти люди не собирались и кормили грудничка тем, чем закусывали водку. Ребёнок погибал. А шансы выиграть дело были невелики, тем более что молодая мать вела себя в суде «неадекватно». Она кричала, захлёбываясь от слёз:

– Где мой ребёнок? Верните дочку! Умоляю, скажите, она здорова?

– Да больна твоя уродка, больна! – мстительно крикнула с места сожительница мошенника. – И я тебе, идиотке, скажу...

Судья прервал этот крик, объявив перерыв. А в перерыве Светлана Ивановна властно взяла лжезятя за шиворот и сказала:

– Что хочешь в обмен на ребёнка?

– Квартиру! – нагло ответил тот.

В тот же день квартиру обменяли на ребёнка, составив дарственную у нотариуса. Знакомые возмущались и говорили, что надо бороться за квартиру. Но времени бороться уже не было – девочка была совсем плоха. Прогноз врачей был неутешительным. И всё-таки выходили, вымолили, спасли ребёнка. И, пережив немалые испытания, сказали по обыкновению православных: «Слава Богу за всё!»

Как протекала жизнь моей крёстной после столь горького и очень раннего замужества, я не знаю. Познакомились мы с ней во времена её земного благополучия – двое детей, муж, завотделом райкома партии, и отличная трёхкомнатная квартира в Москве. Мы были соседями по лестничной площадке и посторонними друг другу людьми, пока не встретились однажды в церкви.

Сблизила же нас такая история. Не догадываясь, что я некрещёная (а у нас в роду обязательно крестили детей), я исповедовалась, причащалась. Но недоумевала: почему после причастия я лежу пластом, будто только что разгрузила вагон угля? И однажды стало тревожно: вдруг меня не крестили в детстве? Выяснить этот вопрос у мамы никак не получалось. Она сразу начинала плакать, заявляя обидчиво:

– Значит, по-твоему, я вырастила нехристь?

Рассказала о своей тревоге соседке, но она как-то странно промолчала в ответ. Священник же посоветовал написать письмо архимандриту Иоанну (Крестьянкину), потому что разрешить мои сомнения может только старец. Кто такой этот старец, я в ту пору не знала, но рассудила – все монахи живут в монастыре и, должно быть, знают друг друга. И я поступила как тот чеховский мальчик, что отправил письмо по адресу «на деревню дедушке» – отнесла своё послание в ближайший от дома Свято-Данилов монастырь.

Тем не менее ответ от старца Иоанна пришёл незамедлительно. Уже на следующий день неожиданно приехала мама и с порога сказала в слезах:

– Да некрещёная ты, некрещёная! Где мне было тебя крестить, если у нас в Сибири тогда не было церквей?

Позже я узнала, что в год моего рождения на всю огромную Сибирь было только две кладбищенских церкви: одна под Красноярском, другая возле Новосибирска.

В тот же день, но уже поздно вечером в дверь позвонила моя соседка, только что вернувшаяся из Псково-Печерского монастыря, и сказала:

– Батюшка Иоанн (Крестьянкин) благословил вас креститься. Готовьтесь, утром идём в церковь, я вам уже крещальную рубашечку шью.

Так я крестилась по молитвам старца, а возможно, и по молитвам Маши, пятилетней дочери крёстной. Почему-то Машенька усиленно молилась обо мне, и с той поры сохранилась записка, написанная корявым детским почерком: «Помилуй Господи тётю Нину и кошачьку Муську». А это великое дело, когда о тебе молится старец, а ещё безгрешное дитя, жалеющее и кошечку, и соседку, и птичек в небе, и всех людей.

К архимандриту Иоанну (Крестьянкину) крёстная ездила не только из-за сомнений в моём крещении, но и потому, что стала рушиться её некогда счастливая семья. А ведь была такая большая любовь!

Они влюбились друг в друга на спортивном празднике. Он – комсорг завода и мастер спорта по боксу, она – хрупкая блондинка и мастер спорта по художественной гимнастике. Боксёр носил свою блондинку на руках. А потом была комсомольская свадьба с селёдкой «под шубой» и с подарком от завода комсоргу Ивану – ордером на квартиру в доме-новостройке. Влюблённую жену особенно тронуло, что Ванечка не просто удочерил её ребёнка от первого брака, но искренне считал малышку своей самой родной и любимой доченькой.

Потом родилась Машенька и счастью, казалось, не будет конца, пока не начался стремительный номенклатурный рост Ивана. Сначала его взяли на работу в райком комсомола, а потом он быстро перешёл из разряда хлестаковых комсомольского разлива (так называли тогда речистых комсомолят) в ранг ответственного партийного чиновника, ведающего распределением материальных благ, и в частности квартир.

Чтобы рассказать историю взлёта и падения моего соседа Вани, надо начать с рассказа о той подворотне на пролетарской окраине города, где подростки из неблагополучных семей сбивались в сплочённую стаю. Семейные истории этих начинающих уличных рэкетиров были однотипны и похожи на историю Ивана. Спился и рано умер отец, и мать стала приводить в их коммуналку каких-то временных пьющих сожителей. Настоящей семьёй для Ивана стала «стая», а потом и та номенклатурная команда, что жила, как ему казалось, по законам непобедимого мужского братства: «Один за всех, все за одного».

«Ах ты, Ваня-простота, купил лошадь без хвоста», – говорю я годы спустя своему уже покойному соседу. Какое братство может быть в волчьей стае? Тем не менее успех криминальной революции и передел собственности в стране обеспечила та сплочённость завоевателей, когда молодые бойцы из подворотни умирали под пулями за интересы будущих олигархов, а прорабы перестройки вроде Ивана узаконивали незаконные сделки последних по захвату богатств России. Дельцы сколачивали капиталы, а только Ваня из подворотни был не из породы дельцов и его лишь прикармливали, приглашая в рестораны и в сауны с девочками. Иван загулял и с упоением барина швырял щедрые чаевые официантам и стриптизёршам. Теперь он не только оставлял свою зарплату в ресторанах, но и повадился выгребать последние деньги из кошелька жены.

В ответ на робкие замечания крёстной, что ей нечем кормить детей, наш сосед Ваня поступал так: писал заявление о разводе и вёл жену к судье. Тот, как водится, назначал срок для примирения и дело кончалось ничем. Иван был доволен. Он не хотел разводиться, но ему нравилось, что жена панически боится развода, страшась попасть в разряд тех разведёнок, которым «замуж поздно, сдохнуть рано». Сосед даже гордился, что изобрёл ноу-хау – способ усмирить жену. И чем больше Иван кутил, тем величественней угрожал жене разводом, пока, наконец, не надоел судье.

– Устал я от вас, – сказал судья при виде очередного заявления Ивана и спросил жену:

– Вы согласны на развод?

– Согласна, – вдруг ответила жена.

И судья мгновенно оформил развод. Иван опешил. Он не ожидал такого. Неделю, притихнув, он отсиживался у матери, ожидая, что с минуты на минуту прибежит жена и, валяясь у него в ногах, будет умолять вернуться обратно. Когда же этого не произошло, мастер спорта по боксу пришёл в бешенство. Явился в свой бывший дом, вышиб ногою дверь и стал смертным боем избивать жену, круша заодно мебель. Погромы продолжались два месяца, и это было страшно. Однажды на глазах у соседей боксёр едва не убил жену, швырнув её так, что она должна была упасть с балкона нашего шестнадцатого этажа. Но крёстная – мастер спорта всё же! – сумела сгруппироваться и успела приземлиться на балконе.

Теперь наш этаж не спал ночами. Кричали от ужаса дети крёстной, а соседи вызывали милицию. Но уже наутро по звонку «сверху» буяна освобождали из-под стражи, утверждая, что драки устраивает его жена-шизофреничка, наставив самой себе синяки.

От ночных погромов заболели дети. У старшей девочки в нервном тике передёргивалось лицо, а младшая стала заикаться и кричала во сне. Детей надо было спасать. И тогда архимандрит Иоанн (Крестьянкин) благословил крёстную подать в суд на буяна и, обняв её за плечи, сказал:

– Кто, как не мать, защитит своих детей? Как лев бросайся, как тигр сражайся. Но запомни: иди до конца.

И началась та издевательская судебная эпопея, когда Иван месяцами не являлся в суд. На первое судебное заседание пришла толпа возмущённых свидетелей, которые просидели в коридоре полдня, пока секретарша не сказала насмешливо:

– А чего вы тут расселись? Иван Александрович улетел на переговоры в Китай, и суд не вправе в его отсутствие рассматривать ваши клеветнические заявления.

В следующий раз наш Ваня улетел в Америку или, кажется, на переговоры с президентом Зимбабве. Да не всё ли равно, с кем велись переговоры, если Иван никуда не улетал, а его облечённая властью команда прессовала свидетелей. Людям угрожали увольнением с работы, лишением лицензии и прочими неприятностями. А крёстной было твёрдо обещано, что она сгниёт в «дурке», превратившись в «овощ», если не заберёт заявление из суда.

Это были не пустые угрозы – начальству крёстной позвонили откуда-то из министерства и сообщили, что их сотрудница, инженер-экономист, страдает тяжёлым психическим заболеванием, а потому не вправе занимать эту должность. В итоге крёстной пришлось уволиться и теперь она мыла полы в подъезде. Тут, признаться, я дрогнула и, усомнившись в советах старца, произносила речи о том, что не судите да не судимы будете, уговаривая крёстную забрать заявление из суда.

– Но ведь батюшка Иоанн велел идти до конца, – возразила она. – Разве можно не слушаться старца?

Послушная у меня крёстная, да и застенчивая к тому же. В итоге дело завершилось так: на последнее заседание суда никто из свидетелей уже не явился. Присутствовали только мы с крёстной, а суд длился всего семь минут. Маститый адвокат сразу же заявил, что Иван Александрович улетел на переговоры в Германию, но по поручению своего клиента он просит суд отправить на психиатрическую экспертизу его бывшую жену, ибо она страдает шизофренией в столь тяжёлой форме, когда её клеветническим заявлениям, разумеется, нельзя доверять.

– Тогда и его пусть отправят на экспертизу, – сказала, покраснев, крёстная.

А что толку отправлять на экспертизу пьющего боксёра, если на комиссию он явится трезвый и врачи не обнаружат присутствие алкоголя в крови? Крёстная, на мой взгляд, была обречена. Однажды в лесу я увидела, как лося преследует волчья стая. Лось был огромный, высокий, сильный, и всё-таки стая нагнала его и загрызла. То же самое происходило в обществе в те криминальные времена, когда сплочённые команды и «стаи» сметали всё на своём пути и отдельным правдолюбцам было не выстоять.


По постановлению суда крёстную направили на экспертизу в ту самую психиатрическую больницу, где она когда-то лежала в юности. Под конвоем двух санитаров – опасная больная всё же – крёстную увели в отделение, и захлопнулась, заскрежетав замками, бронированная дверь. А потом четыре часа я металась под дверью, пытаясь проникнуть в отделение и поговорить с врачами. Специально для этого разговора я приготовила документы крёстной: отличные характеристики с работы и по месту жительства, дипломы за победы на чемпионатах и грамоты-благодарности за успехи в труде. Но в отделение меня не пустили. А за дверью кто-то так жутко кричал, что я ужаснулась участи крёстной. Неужели снова повторится то чудовищное преступление, когда здорового человека за взятку отправили в сумасшедший дом?

Но вот из отделения вышел председатель экспертной комиссии и я стала в гневе рассказывать ему про взятку.

– Я помню эту взятку – бриллиантовые серьги, – прервал меня доктор и вдруг сказал, волнуясь: – Бог есть!

А потом, уже вместе с крёстной, мы сидели на лавочке в больничном парке и доктор рассказывал нам, как он, выпускник мединститута, стал свидетелем того преступления, когда молодой здоровой женщине за взятку поставили диагноз «шизофрения». Он пробовал протестовать и даже ходил на приём к главврачу, но его жёстко поставили на место, указав, что не ему, вчерашнему студенту, оспаривать диагноз опытных психиатров. Медсестра же посоветовала доктору-правдоискателю обратить внимание на то, что некоторые, в отличие от него, приезжают на работу не на трамвае, а на роскошных иномарках, купленных явно не на зарплату врача.

– Я вырос в верующей семье, – рассказывал доктор, – а с годами утратил веру при виде наглого, торжествующего зла. И вдруг буквально на днях меня назначили председателем экспертной комиссии. Теперь я мог разоблачить эту чудовищную ложь.

– Доктор, по-моему, вы волновались больше меня, – сказала крёстная.

– Я не то что волновался, а был ошеломлён, когда вдруг почувствовал: Бог есть и это по Его повелению нужно распутать клубок лжи, чтобы восторжествовала правда.

Тут мы с крёстной заревели от счастья, потому что Бог есть и надо было, действительно, идти до конца, чтобы ощутить Его живое присутствие.

После того как с крёстной сняли этот тяготивший её ложный диагноз, у неё началась иная жизнь. Через два года она стала владелицей фирмы и богатой женщиной. Но об этом я расскажу чуть позже, а пока завершу рассказ об Иване.

На экспертизе в крови его обнаружили наркотики, и следователям удалось доказать, что команда Ивана причастна к наркобизнесу. С помощью высоких покровителей дело замяли, но команда тут же выбросила за борт Ваньку-лоха, «засветившего» их. Ивану, что называется, перекрыли кислород. На руководящие должности его уже нигде не брали, и мастер спорта по боксу подрабатывал теперь вышибалой в баре. Здесь он быстро спился, а потом долго и мучительно умирал в больнице от цирроза печени.

И тут крёстная удивила всех. Она поместила этого, уже чужого ей человека, в лучшую клинику и вместе с детьми навещала его, стараясь облегчить страдания умирающего. К сожалению, даже на пороге смерти Иван не обратился к Богу и, отвергнув причастие, хрипло кричал: «Дайте водки! Водки!» Умер он в таких адских мучениях, что одна наша соседка, всегда первой вызывавшая милицию из-за драк Ивана, не без удовлетворения сказала:

– Собаке – собачья смерть. Я одного не пойму: зачем к этому подлецу жена ходила в больницу, да ещё и приводила к нему детей?!

Ответа на этот вопрос крёстная не знала и, желая как-то объяснить своё поведение, дала мне прочитать рассказ из старинного журнала, найденного в библиотеке деда.

Рассказ был вот о чём. Одного офицера-дворянина за растрату казённых денег сослали на каторгу в Сибирь, лишив всех гражданских прав и состояния. В Сибирь переселилась и его жена с дочерью и прозябала там в нищете. Ещё в детстве дочь офицера дала обет: когда она вырастет, то подаст прошение императору о помиловании отца. И чтобы подать это прошение, девушка в 17 лет пошла пешком из Сибири в Петербург. В своё время эта история была довольно известной, о ней много писали в газетах, изумляясь подвигу девушки, которая ради спасения отца идёт пешком через тайгу. Дочь каторжанина вскоре стала знаменитой. Её подвозили теперь на лошадях и привечали, а в Петербурге сразу представили императору.

– За что был осуждён ваш отец? – спросил государь.

– Простите, Ваше Величество, но я ничего об этом не знаю.

– Как не знаете?

– Но ведь Господь учит нас почитать родителей и не дело детей знать о грехах отцов.

И государь тут же начертал на прошении: «Помиловать!» – сказав, что отец, воспитавший такую дочь, достоин милости Божьей.

Вот об этом христианском почитании родителей и заботилась крёстная, когда в больнице вместе с детьми кормила умирающего с ложечки. Не дело детей знать о грехах отцов, повторяю я с той поры, но ведь нынешние дети знают, усвоив со слов ожесточённых матерей, что их папа был мерзавец, подонок, подлец. И дети презирают «отцов-подлецов», повторяя оскорбления взрослых. Вот примета наших дней, трагедия разводов: грех библейского Хама стал уже привычным для современных детей. Но как же несчастны потом эти дети!

Крёстная уберегла дочерей от цинизма. А дети быстро забывают зло, и Маше чаще вспоминается, как весело ей было с папой, когда он вёл её в зоопарк и покупал воздушные шарики. А ещё ей запомнились предсмертные слова отца:

– Машенька, передай маме, что она самая прекрасная женщина на земле. И лучшее, что было в моей жизни, – это семья и мои любимые дети.

Маша любит отца и горюет о нём. В 17 лет она решила постричься в монахини, чтобы подвигом жертвенной жизни облегчить участь своего несчастного неверующего папы. Пожила она некоторое время в монастыре, но потом влюбилась и вышла замуж.

«Всё умеют десять пальцев, если вынуть руки из карманов», – говорила крёстная в те времена, когда из-за безденежья не на что было обувать и одевать детей. И тогда она научилась чинить обувь и шить модную одежду. А ещё, распустив старые шерстяные вещи, она вязала дочкам красивые шапочки и свитера. К вязанию у неё был талант, и этот талант помог ей прокормить семью в ту горестную пору, когда Светлану Ивановну разбил паралич. Оставлять больную без присмотра было нельзя, и крёстная, уволившись с работы, сидела с мамой и вязала на продажу модные вещи.

По вечерам за бабушкой присматривали внучки, а крёстная уходила учиться на курсы художников-модельеров. Когда-то в юности она мечтала стать художницей и даже окончила художественную школу. Но практичная Светлана Ивановна рассудила, что профессия художника – не для жизни, и дочка стала экономистом. А теперь она будто вернулась в юность, создавая такие прекрасные художественные вещи, что от заказчиков не было отбоя. Крёстная увлечённо работала по 18 часов в сутки, экспериментируя с шерстью, кожей, тканями, вышивкой. Интересных идей было столько, что уже не хватало суток. И тогда крёстная наняла помощниц, создав свою фирму-ателье. Разработанные крёстной модели теперь помещают в журналах для женщин, а недавно прошла с успехом её персональная выставка.

Здесь бы следовало рассказать, как крёстная стала богатой женщиной, выстроила дачу в Подмосковье, купила квартиры своим уже замужним дочерям и много путешествовала по миру, побывав у великих христианских святынь. Но вот особенность этой скромной, трудолюбивой женщины: она никогда не прилеплялась к богатству, как и не опускала руки в беде. И когда один за другим стали рождаться внуки (у крёстной их четверо), она услышала от духовника: «Самый большой дефицит – это бабушки. Никто не хочет сидеть с внуками, и детей воспитывает подворотня». И она отказалась от своего прибыльного бизнеса ради того, чтобы внуки получили домашнее воспитание в семье.

Воспитывает она их так, как воспитывала её саму дворянка-мама и как воспитывали детей в императорской семье. Ранний подъём, молитва, гимнастика. Зимой каток, а летом теннис и плавание. По воскресеньям все обязательно идут в храм, а по будням усердно трудятся. Однажды я увидела, как крёстная учит внука зашивать порванную рубашку, рассказывая о том, что государь Николай II сам чинил свою одежду и был скромен в быту.

Внуки твёрдо убеждены: у них самая лучшая, необыкновенная бабушка. Однажды я услышала, как внук-первоклассник рассказывал сверстникам, что его бабушка может прокрутить тройное сальто и водит машину, как гонщик. А как-то раз, когда к оробевшим первоклашкам угрожающе приблизились хулиганы, мальчик на всякий случай сообщил им, что его бабушка на бандитов без ножа ходит.

Разумеется, внук прихвастнул. И всё же была такая история. Поздним вечером крёстная возвращалась на машине домой и вдруг увидела, как пятеро отморозков схватили на улице девочку-подростка и стали силой заталкивать её в свой джип. Девчонка отчаянно звала на помощь, но прохожие испуганно шарахались от бандитов, а молоденький милиционер на углу прикинулся звездочётом, изучающим небо над головой.

– Люди вы или нет?! – крикнула крёстная. – Ну всё, иду на таран!

И она до отказа вдавила педаль, тараня джип бандитов.

– Сумасшедшая! – закричали громилы, удирая на джипе от грозной гонщицы.

А оробевший было милиционер вдруг вскочил в свою машину и тоже бросился в погоню за бандитами, передавая по рации всем постам, что похищена девочка и надо задержать преступников. В гонку тут же включились патрульные машины Москвы. С каким же удовольствием милиционеры выволакивали потом из джипа этих обнаглевших от безнаказанности преступников. И все так радовались освобождению девочки, что вдруг почувствовали себя какими-то родными людьми.

Трудно жить при виде наглого, торжествующего зла. И всё-таки бывают моменты той особенной радости, когда мужество одного человека вдохновляет и объединяет людей. И тогда, как это было в истории с крёстной, торжествует правда, а люди без слов понимают: мы многое можем, когда мы вместе. И чего нам бояться, если с нами Бог?

25 октября 2010 г.

Газета Эском – Вера


О счастливом регенте, пострадавшем десантнике и нигилистах новейших времён

Дар для новорожденной

– Неофиты – это пламенные православные революционеры, – весело сказал в компании один человек.

Все засмеялись, вспоминая свои «подвиги» времён неофитства. И всё же задело неточное употребление слова «революционеры», столь характерное для наших дней. Ведь если слово «эволюция» в переводе на русский означает «развитие», то «революция», наоборот, – движение назад.

Что же касается пламенного характера неофитов, тут всё чистая правда. И нас обожгло тогда таким высоким огнём, когда без Бога невозможно было жить и дышать. Из церкви не выходили. День, прожитый без литургии, казался потерянным. И конечно же непрестанно молились, а один мой знакомый в первый год после крещения читал по семь акафистов в день.

Именно в ту пору свершилось то «великое переселение народов», когда люди уезжали из больших городов и селились в домах возле Оптиной пустыни. Делалось это не нарочито, но по тому свойству новорождённой во Христе души, когда она остро чувствует благодать святости и смрад мира сего. Потом это отвращение к миру прошло, вытесненное привычкой не осуждать людей, ибо все мы, к сожалению, грешники. А тогда в единодушном порыве к святости и в уверенности, что вскоре достигнут её, москвичи, ростовчане и питерцы спешно покупали дома возле Оптиной, надеясь навеки поселиться здесь. Но потом возвратились в город. Что поделаешь, если работы в деревне нет, дети учатся в институте, а бабушка, коренная горожанка, отказывается переезжать в избу без городских удобств?

Возле Оптиной пустыни есть и поныне такие дома-памятники эпохи неофитства. Хозяева годами сюда не заглядывают, но по милости Божьей здесь живут люди, остро нуждающиеся в жилье. Вот история одного такого дома. Его купила московский регент Анастасия, но ни дня в нём не жила. В доме не было мебели и требовался серьёзный ремонт, а на это не было ни денег, ни сил. Словом, приезжая в монастырь, москвичка всегда останавливалась у меня. Первым делом она шла в огород, спрашивая в свойственной ей манере:

– Как там наши маленькие зелёные друзья?

Об огурцах, кабачках и прочих «друзьях» москвичка знала так много, что я однажды спросила:

– Настя, вы агроном?

– Нет, биолог, доктор биологических наук и даже профессором одно время была.

– А как профессорша стала регентом?

– Профессорша однажды крестилась, – улыбнулась Анастасия, рассказав, как после развода она в одиночку поднимала детей и выхаживала больную маму.

Алиментов от мужа не поступало. И Настя смолоду привыкла работать на трёх работах, по ночам писала диссертацию, а утром вела детей на английский или в бассейн. Как пролетела молодость, она и не заметила, очнувшись в сорок семь лет от слов дочери-первокурсницы:

– Мам, я залетела. Дай денег на аборт.

– Никаких абортов. Будешь рожать! – жёстко отрезала мать.

– Ненавижу тебя! – крикнула дочь.

А сын, бросивший институт и не пожелавший идти работать, устроил истерику:

– Требую, чтобы она пошла на аборт, я не намерен шлюху с младенцем кормить!

– Да ты себя-то прокормить не можешь и у мамы деньги воруешь тайком, – насмешливо сказала сестрёнка, решив в пику братцу непременно рожать.

В довершение этой семейной идиллии глухая бабушка громко сказала:

– У всех семьи как семьи – все сидят вечерами дома и обсуждают сериалы. А я до сих пор не могу понять, почему Марчелло женился на Анжелике, хотя на самом деле любит Софи.

Вот этого Марчелло профессорша уже не выдержала и, засмеявшись, упала в обморок. Врачи определили гипертонический криз. А после криза что-то надломилось в душе. Возвращаться домой с работы не хотелось, и почтенная дама-профессор теперь сидела вечерами в кафе, поглощая коктейли... а потом перешла на водку. Выпивала она часто, прикуривая одну сигарету от другой.

Однажды, не зная, куда деваться от тоски, она забрела в опустевший после службы храм и с неприязнью сказала старенькому иеромонаху, с ласковой улыбкой смотревшему на неё:

– Батюшка, что вы меня разглядываете?

– А я смотрю на тебя и радуюсь – хорошая ты.

– Это я хорошая? – удивилась Анастасия. – Да я могу выжрать бутылку водки и все лёгкие прокурила уже. Что, будете ругать за пьянство?

– А что тебя ругать? – вздохнул иеромонах. – Знаешь, до монашества я учился на психолога и чемодан конспектов тогда написал. А недавно открыл чемодан и прочитал в конспекте: «Травмированные люди тянутся к травматическим способам жизни, надеясь через боль от новой травмы вытеснить главную, невыносимую боль». У тебя, похоже, так?

– Похоже, так, – согласилась Анастасия и заплакала, рассказывая о том, что главными в её жизни были всё же не успехи в науке, а дети. Нет ничего слаще и дороже детей. Ради них она работала на трёх работах и жила, не щадя себя. А дети выросли безжалостными эгоистами. Сын не хочет ни учиться, ни работать и у матери деньги таскает тайком. А дочка нагуляла ребёнка и кричит в глаза: «Ненавижу!»

– Нет, дочка тебя любит, – утешал её батюшка. – А родит и хорошей матерью будет. Ей через материнство дано спасаться. А вот с сыном беда – не заставишь работать. Ничего, проголодается – догадается.

Позже Настя узнала, что она встретилась тогда с прозорливым батюшкой Серафимом, жившим на покое по старости лет и уже не принимавшим посетителей. Но в тот вечер он долго беседовал с ней, а утром Анастасия пришла в церковь креститься. Вошла она в купель пьющей, курящей женщиной, а вышла из неё тем новорождённым младенцем, которому запах водки и табака просто противопоказан. От радости Настя запела, вторя певчим на клиросе. А после службы её окликнула старушка-регент:

– Голос у тебя, девонька, дивный. Благословись у батюшки и приходи на клирос.

Так Настя стала певчей на клиросе, а через год – регентом. Знакомые недоумевали: как так – разумная женщина, профессор, пошла работать в церковь буквально за гроши. Зарплата у регента, действительно, была маленькой – гораздо меньше профессорской... А только радовалась, оживая, душа, и Настя была счастлива, тем более что родилась красавица-внучка, а сын, недовольный оскудением семейного бюджета, не выдержал и пошёл работать.

– Самое интересное, я всю жизнь была безголосой и раньше никогда не пела, – рассказывала Настя. – Нет, нотную грамоту, конечно, знала, поскольку училась играть на скрипке. И вдруг откуда-то появился голос. Не понимаю откуда! А старец сказал, что это дар Божий: каждому новорождённому во Христе Господь кладёт в колыбель бесценный дар.

Анастасия задумчиво посмотрела на меня и спросила:

– А вам что Господь положил в «колыбельку»?

Ну, про свою «колыбельку», как выражается Настя, я умолчу. Но знаю немало случаев, когда люди преображались после крещения. Один спивающийся офицер-таможенник после крещения в Оптиной пустыни бросил пить и тут же велел своему младшему брату немедленно ехать в монастырь креститься. А вот о младшем брате расскажу подробнее.

Младший брат

Младший брат был богатырём-десантником, недавно демобилизовавшимся из армии. Работы в их провинциальном городке не было, и десантник уехал на стройку в Москву, чтобы заработать на свадьбу с любимой Олечкой. Тут была такая любовь, что друзья прозвали богатыря Снегурочкой – за его слова «Люблю и таю». Словом, десантник таял от любви и показывал всем фотографии невесты, застенчиво спрашивая при этом: «Правда Оля красивая?»

Ну что сказать о такой красоте? С фотографий кокетливо смотрела толстушка-продавщица с носом картошечкой. Но десантник был влюблён в свою Олечку с пятого класса, и она была для него Единственной на всей земле. А Единственная держала жениха в ежовых рукавицах и откладывала свадьбу на неопределённый срок, потому что семья – это дети. А как можно позволить себе заводить детей, если сначала надо купить итальянскую мебель и непременно хрустальную люстру. Ну какие же дети без хрусталя?

В Бога Ольга не верила. Да и десантник приехал в монастырь креститься лишь потому, что любил своего старшего брата и с детской искренностью доверял ему. Уровень знаний о православии у него был нулевой, и иеромонах Роман (Кошелев) попросил меня помочь приезжему подготовиться ко крещению.

Неделю десантник приходил ко мне домой, читал православные книги, а я объясняла ему непонятные места. Учился он с таким неподдельным интересом, что было радостно заниматься с ним. А парень при этом стыдился, что отнимает у меня время, и порывался помочь по хозяйству.

– Сиди и читай, – урезонивала я гостя. – У нас времени мало на подготовку.

И всё-таки он мне серьёзно помог. Как раз в ту пору покосился наш старенький дощатый забор. Один человек, желая подзаработать, вызвался построить новую ограду. Но за две недели работы этот абсолютно беспомощный юноша всего лишь сломал старый забор. Коровы теперь забредали в огород и с удовольствием ели капусту. А юноша азартно гонялся за коровами, но строить, как выяснилось, ничего не умел.

– Давай, брат, помогу, – подошёл к нему как-то десантник. Очень быстро и ловко он натянул на столбы сетку-рабицу, да ещё и утешил юношу:

– Ничего, брат, бывает. Я в армии тоже сначала ничего не умел, и ты, друг, со временем всему научишься.

Перед крещением десантник очень волновался. Уходил покурить в лес перед домом (при мне он курить стеснялся) и выкуривал по две пачки сигарет в день. При этом он почему-то успокаивал нас:

– Не тревожьтесь – я всё выдержу. Наш десант врагу не сдаётся.

Оказывается, у десантников была в ходу легенда о крещении, представлявшая собой сплав жития сорока мучеников с рассказами о пограничнике Евгении Родионове, которому в Чечне отрубили голову за отказ снять с себя православный крест и принять ислам. Крещение десантнику виделось так: людей загоняют в ледяную воду и мучают, угрожая отрубить голову, если не отрекутся от Христа. И всё же, несмотря на причудливость легенды, десантник по-своему точно понимал суть крещения – он готовился стать воином Христовым, способным, если надо, жизнь за Господа отдать.

Как же ликовал он после крещения! С удивлением рассказывал, что курить теперь не может – Господь отсёк эту страсть. А в храме наш новорождённый христианин стоял с таким благоговением, что, казалось, весь светился. Позже он ещё не раз приезжал в Оптину пустынь, подолгу исповедовался у иеромонаха Романа, причащался и усердно трудился на монастырских послушаниях. Он так радовался поездкам в монастырь, что, приезжая, по-мальчишески восклицал: «Глоток свободы! Да здравствует Оптина!»

В последний раз он приехал в монастырь Успенским постом и не застал отца Романа в обители – батюшка лежал тогда в больнице. А тут одна монахиня из «шаталовой пустыни», то есть живущая сама по себе в миру, попросила в монастыре помочь ей по хозяйству и прислать для работы паломника. В общем, неделю десантник работал у неё, колол дрова, клеил обои. И всю эту неделю бойкая монахиня внушала ему, что батюшки, благословляющие людей получать новые паспорта, – это оборотни-еретики. Поверить в батюшек-оборотней десантник не смог, но внял горячечным словам монахини, что он должен сжечь свой новый «сатанинский» паспорт, если не хочет предать Христа.

Переубеждала я его, переубеждала, но доверчивый богатырь лишь вздыхал:

– Нет, не могу я предать Христа.

Кажется, он всё-таки сжёг паспорт. Без документов его на работу не брали, но охотно взяли охранником в фирму, где под видом доставки товаров из Средней Азии перевозили наркотики. О них новый охранник даже не догадывался. Но в первую же поездку его арестовали и дали четыре года тюрьмы. Как же горевали мы тогда с батюшкой!

А старший брат, недолюбливавший прежде Ольгу, вдруг сказал, что его братишка выбрал себе для жизни хорошую жену. Ольга, как декабристка, ездила на свидания к своему суженому в Сибирь, молилась за него по всем церквям и потратила на адвокатов огромные деньги, добившись пересмотра дела. Через год десантника освободили. Влюблённые обвенчались, а вскоре у них родился сын. Но Ольга теперь стояла насмерть, не пуская мужа в монастырь и убеждая его, что лучше молиться в их приходской церкви, где никто не запугивает людей скорым пришествием антихриста и можно спокойно растить детей.

«Руководящие кадры»

У блаженного Феодорита Киррского есть пронзительные слова о том, что диавол действует через тех, кто всего лишь носит личину христиан, и через них, как бы помазав мёдом край чаши, преподносит людям яд лжи.

О похожем явлении говорил однажды и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), сказав, что некоторые приходят в монастырь из тюрьмы и сразу начинают руководить, учить, обличать. Словом, первое, с чем нередко сталкивается новичок в церкви, – это те самые «руководящие кадры», которые тут же начинают горячечно внушать, что надо сжечь новые «сатанинские» паспорта, а также выбросить из дома телевизор, компьютер и художественную литературу, ибо всё это бесовская прелесть и грех.

Помню, как вскоре после крещения я стояла в очереди на приём к старцу Адриану (Кирсанову) и слушала разговоры о том, что телевизор – это «икона зверя, рога наружу». Один человек рассказал, что продал свой телевизор и приобрёл на эти деньги богатую православную библиотеку. А другой в восторге похвастался, что он выбросил свой телевизор с девятого этажа и тот вдребезги разбился об асфальт. У меня же отношения с телевизором были такие. Однажды захотела посмотреть новости и обнаружила, что телевизор не работает.

– Слушай, – говорю сыну, – у нас телевизор почему-то не работает.

– Мам, ну ты хватилась, – ответил сын. – Он у нас уже год как сломался.

Короче, привычки смотреть телевизор в нашей семье не было, да и некогда было его смотреть. Тем не менее мы тут же сдали старый «ящик» на запчасти, а взамен приобрели супертелевизор новейшей модели. Включили его и залюбовались – отлично показывает! После чего уже не включали, но трудолюбиво вытирали с телевизора пыль. Как раз в эту пору я крестилась и «руководящие кадры» стали внушать, что от телевизора надо избавиться. А тут и повод нашёлся. Стою возле старца Адриана и слушаю его разговор с Леной, в одиночку воспитывающей пятилетнюю дочь. Надо сказать, что Леночка добрый, хороший человек, но в своё время с трудом окончила четыре класса начальной школы и теперь переживает, что она малограмотная уборщица и особых знаний ребёнку не может дать. И вот слышу, как батюшка советует Елене:

– Сейчас многие православные избавляются от телевизоров и тебе бесплатно хороший телевизор отдадут. Пускай твоя дочка смотрит передачу «В мире животных» и «Спокойной ночи, малыши».

– Батюшка, – встряла я в разговор, – у меня есть отличный телевизор. Благословите отдать его Леночке, а то он у меня как мебель стоит.

– И пусть стоит, – пресёк мою благотворительность старец.

«Руководящие кадры» тут же разгневались: да что это старец себе позволяет? И стали ему, как маленькому, объяснять, какое это зло, если в доме стоит телевизор.

– Пусть стоит! – уже жёстко сказал старец.

Вот так и получилось, что, переезжая в дом возле Оптиной пустыни, я привезла с собой телевизор. И начались искушения – заходит кто-нибудь из «руководящих» в дом и начинает обличать:

– Икона зверя, рога наружу! Да разве вы не знаете, что телевидение – источник разврата?

Не знаю, поскольку уже лет двадцать не смотрю телевизор. Но знаю о главной опасности телевизора – телеманы, как правило, перестают читать. При чтении глаза движутся вдоль строки, а на картинки в телевизоре смотрят в упор. Постепенно происходит та сложная перенастройка организма, когда атрофируется потребность в чтении. Учителя жалуются, что школьников лишь из-под палки заставишь читать. Один американский учёный даже сказал, что человечество сейчас возвращается в состояние племени «ням-ням» или в ту дописьменную эпоху, где отсутствует собранная в книгах мудрость веков. Разумеется, это преувеличение – православные, например, читающий народ. И всё же нельзя не согласиться с доводами учёного, что плата за прогресс действительно высока – без книг оскудевает язык, и многие молодые люди пишут сейчас с ужасающими орфографическими ошибками.

«А зачем нам ефто фуфло?»

Однажды, просматривая православные сайты, я наткнулась на сайт с фотографией бритоголового молодого человека, рассказывающего о себе, что прежде он был преступником и сидел в тюрьме, а недавно стал православным и теперь считает своим долгом нести свет истины людям. А далее молодой человек писал: «Я, конечно, не разбираюсь в классической музыке, но считаю, что надо её запретить. А зачем нам ефто фуфло?»

Комментировать «ефто фуфло», думается, излишне. И всё-таки нечестно свести суть этого явления всего лишь к проблеме невежества. Вот для сравнения другой пример. Один учёный муж, и опять же на православном сайте, потребовал запретить любимую детскую сказку про Карлсона, который живёт на крыше, ибо Карлсон озорничает, живёт неправедно и, вообще, зачем-то поселился на крыше, подавая детям дурной пример. Можно продолжить перечень запретов, вспомнив, как после революции малоодарённые литераторы требовали: «Сбросим Пушкина и Достоевского с парохода современности!» А потом десятилетиями сбрасывали кресты с храмов и уничтожали всё великое в нашей национальной культуре. Помню, как уже перед самой перестройкой запретили печатать повесть талантливого прозаика. И на вопрос: «Почему?» – партийный цензор ответил честно:

– Потому что это про жизнь.

Если внимательно присмотреться к этим, казалось бы, несопоставимым примерам, можно заметить их внутреннее сходство, возводящее к словам древнего искусителя рода человеческого: «Будете как боги!» Будете властвовать, повелевать, запрещать. И тут, по сути, неважно, как запрещают – именем революции, демократии или того псевдохристианства, что всего лишь носит личину православия, хотя совсем ему не родня. Здесь соединяет несоединимое всё тот же единый дух злобы с его ненавистью к красоте Божьего мира и стремлением разрушить и изуродовать её.

Век назад это стремление к разрушению называли нигилизмом. В своей работе «Этика нигилизма» религиозный мыслитель и философ С. Франк отмечает презрительное отношение нигилистов не только к культуре, но и к людям, облечённым властью, ибо «во всём виновато начальство». Любое начальство, будь то министр или приходской батюшка. «В этом распространённом стремлении успокаиваться во всех случаях на дешёвой мысли, что “виновато начальство”, – пишет С. Франк, – сказывается оскорбительная рабья психология, чуждая сознания личной ответственности». Собственно, здесь и происходит та подмена, когда человек борется уже не с собственными грехами, но с кем-то или с чем-то, будь то детская сказка или «не тот» священник. Один известный психиатр квалифицирует такие состояния как «болезнь ангелизма», ибо некоторые люди, считая себя ангелами или сугубо праведными людьми, настойчиво ищут зло вне себя и наивно полагают, что если свергнуть очередное начальство или сокрушить телевизоры, то тут же воцарится благодать. К сожалению, всё это уже не раз повторялось в истории, когда свергали и сокрушали, попадая в итоге из огня да в полымя.

«Только Господь может смирить эту гордыню»

И опять расскажу о той самой монахине, что убеждала доверчивого десантника сжечь свой паспорт. Правда, сжигать паспорта она больше не призывает, ибо уже разобралась, как и мы, в этом вопросе. И всё же это не монахиня, а ходячий митинг, и в азарте обличения она иногда так грубо, до слёз, оскорбляет людей, что один паломник, вспыхнув, воскликнул:

– Батюшка, благословите, и я порву её, как Тузик грелку!

– Как можно? – изумился священник. – Она ведь женщина, сосуд немощный.

Словом, жизнь нашей монахини напоминает сводки с линии фронта: она воюет – против неё воюют, и некоторые уже обращались в инстанции с требованием «принять меры». Да, но какие меры можно принять, если женщина живёт вне монастыря и никакие священники ей не указ? А только слаб человек, и очень хочется, чтобы кто-то поставил на место этих невыносимых в общежитии, больных, скандальных и несчастных людей. Пусть кто-то заставит их исправиться и, желательно, быстро: «Порося, порося, стань карася!» И однажды паломники отправились к старцу жаловаться на монахиню, полагая, что уж он-то «заставит» её стать иной. А мудрый батюшка сказал:

– Только Господь может смирить эту гордыню, и Он смирит её со временем скорбями и болезнями.

Всё так и вышло. Монахиня теперь редко бывает в монастыре, кочуя из одной больницу в другую. В довершение всех бед она стала слепнуть и понадобилось срочно отвезти её на операцию в московскую клинику. И тут – ну кто меня тянул за язык? – я сказала, что сегодня мы со знакомыми едем на машине в Москву и, конечно, поможем страдалице. Более того, я зачем-то сообщила монахине, что наш водитель – профессор, долгие годы жил и преподавал в Америке. В общем, инициатива наказуема, и поездка в итоге превратилась в пытку. Всю дорогу монахиня злобно обличала Америку и самого профессора, послужившего «сатане» в самом «царстве сатаны». Слушать это было так стыдно, что, желая хоть как-то переменить разговор, я попросила профессора рассказать об Америке. Какая она?

– Очень красивая страна, – ответил он. – Знаете, в университетском городке наш дом стоял среди сосен и на рассвете к окнам приходили олени. А на крыльце, как домашние кошки, сидели зайцы. И никто не пытался содрать с них шкуру, зажарить и съесть. Американцы с особой нежностью относятся к природе и очень любят свою страну. И когда случаются какие-то бедствия – у нас в таких случаях ругают правительство, всё русское и русских, – американец поднимает над своим домом национальный флаг, провозглашая: «Мы Америка и мы выстоим!»

– Почему же вы вернулись в Россию из этого американского рая? – насмешливо спросила монахиня.

– Потому что в Америке мои дети стали бы американцами, а я хочу, чтобы они выросли русскими православными людьми. Да, жить в России труднее, а только нет ничего выше нашего православия. Вот смотрите, мы ежедневно читаем одни и те же молитвы. И будь это обыкновенные слова, они давно бы наскучили нам. А мы молимся Господу с сердечным волнением, потому что Дух дышит, где хочет, и Дух животворит.

Профессор увлечённо говорил о том, что только с Божьей помощью и при дарованной нам Господом свободе воли формируется по-настоящему интересная творческая личность, уже не подчинённая политизированной деспотии века и рабству земных страстей. Монахиня затихла, казалось, заслушавшись. И вдруг обнаружилось – ей плохо, и в больницу нашу попутчицу внесли уже на носилках. Профессор, переживая, совал медсёстрам деньги, чтобы купили больной фрукты и всё необходимое. А монахиня виновато сказала ему:

– Простите, что наговорила вам всякой ерунды. Это болезнь у меня такая – тиреотоксикоз. Он вызывает такие приступы вспыльчивости, что я, как безумная, бросаюсь на всех. Не обращайте, пожалуйста, внимания и простите меня ради Христа!

С годами монахиня заметно смягчается и уже усматривает связь своих болезней с той болью, какую она, бывало, причиняла людям. Меняемся с годами и мы. Былую счастливую уверенность неофитов, что мы неуклонно приближаемся к святости, сменило теперь чистосердечное покаяние: «Согреших, Господи, на Небо и пред Тобою». А даже Небо зовёт нас ныне к покаянию, и в огненное лето 2010 года небеса, по слову пророка Иеремии, «сделались медью» и стали епитимьей за наши грехи. «Земля, расколотая засухой и как бы окаменевшая, уничтожила труд земледельцев, – говорит в Слове о засухе святитель Иоанн Златоуст. – Таков плод греха, таковы жертвы нечестия за то, что мы не пошли по путям Бога». Праведен суд Божий, ибо, по слову святого Иоанна Златоуста, мы бесчестим Творца своей постыдной жизнью – страшимся, как трусы, пути исповедничества, не милуем бедных, не сострадаем неудачникам и в горячечном превозношении над людьми становимся «судьями неумолимыми». Не потому ли Господь посылает нам столько скорбей, что иначе нас не смирить?

17 сентября 2010 г.

Газета Эском – Вера

Последнее колечко

– Всё, больше никакого странноприимства, – строго говорит старец.

– Батюшка, но вы же сами благословляли принимать паломников…

– Раньше благословлял. А только общежитие в доме вам не полезно – и отныне на странноприимство запрет.

Надо слушаться батюшку... Но стыдоба-то какая, когда отказываешь в ночлеге многодетной семье. Младенец плачет на руках у матери. Уже поздно, ночь и хочется спать, а в монастырскую гостиницу с малышами не пускают. Растерянно объясняю, что старец не благословляет принимать паломников, и виновато прошу: «Простите!»

– Правильно, надо слушаться батюшку, – говорит усталая мать. – Вот вам, детки, важный урок святого монастыря. Некоторые у нас не любят слушаться. А что главное у монахов и хороших детей?

– Послушание!..

Чувствуется, верующая семья. И дал им Господь за эту веру добрых друзей и приют. Из монастыря возвращается на дачу моя подруга Галина и забирает семью к себе:

– Дом у меня большой, всем места хватит, и малины спелой полно. Интересно, может, кто-то не любит малину?

– Нет таких! – веселятся дети, поскорее забираясь к Гале в машину.

Но бывает и по-другому. Захожу с огорода в дом – дверь-то открыта, а незнакомый молодой человек прямо рукой вылавливает пельмени из кастрюли.

– Простите, вы кто?

– Из монастыря выгнали крутые начальнички, пришёл поселиться у вас.

Здесь попытка рассказать про запрет старца на странноприимство оборачивается скандалом.

– Да будьте вы прокляты с вашим старцем! – неистовствует гость. – Провозглашаю – анафема всем святошам!

Позже выясняется, что из монастыря его выгнали поделом – пил.

Батюшка прав, говоря, что общежитие в доме мне не полезно, потому что как ни стараюсь, а не могу избавиться от человекоугодия. Это в генах, наследственное, от моей сибирской родни, свято верующей, что гость – от Бога и всё, что есть в печи, на стол мечи. Тут все дела забрасываются – надо обслуживать гостей. Приготовить им что-нибудь повкуснее, а потом водить по Оптиной пустыни, рассказывая, разъясняя и пристраивая на исповедь к батюшке. Словом, паломники уезжают довольные, а я – как выжатый и очень кислый лимон.

Разные люди селились в доме ещё во времена странноприимства: приезжие монахи, монахини и ещё лишь обретающие веру мои московские друзья. Но каким ветром занесло в мой дом воинствующую атеистку – этой загадки не разгадать.

Татьяна была психологом из Молдавии, двое детей, оба с мужем безработные, жившие уже на грани нищеты, продавая всё ценное из дома.

– Продала последнее колечко, села в поезд и приехала к вам, – объяснила она историю появления в моём доме.

И тут припоминаю, как три года назад перед смертью моя молдавская подруга Лидия Михайловна просила меня принять некую Таню и обязательно окрестить её.

– Нет-нет, я категорически не желаю креститься, – опережает мой вопрос Татьяна. – Я и Лидии Михайловне говорила: как можно свести всё богатство духовной жизни до уровня нескольких узколобых догм? И при этом мы не враги христианству. Мы лишь стараемся обогатить его и вывести за рамки православного гетто.

Татьяна говорит «мы», потому что учится в Академии Космических (или кармических?) наук. И тут я с нежностью вспоминаю былые времена, когда курсы кройки и шитья назывались курсами, а не академией для кутюрье. Короче, Татьяна учится на курсах, разумеется платных. Продала ради этого шубу и влезла в долги. Муж в бешенстве и угрожает разводом, а Татьяна лишь самозабвенно воркует: «карма», «чакры», «выход в астрал». И теперь это астральное словословие изливается на меня.

– Я привезла вам в подарок наши учебники, – достаёт она из сумки стопку оккультной литературы. – Да не шарахайтесь же вы с такой брезгливостью от этих источников мудрости, но попробуйте расширить ваше зашоренное сознание.

А не расширить ли мне сознание настолько, чтобы сказать словоохотливой даме: а извольте-ка выйти вон? Останавливает предсмертная просьба подруги, умолявшей помочь Танечке. Но как тут помочь, если при одном лишь упоминании о православии эта воинствующая атеистка начинает обличать наше «узколобое гетто»? Вспоминается мудрый совет преподобного оптинского старца Нектария, говорившего, что хорошие житейские отношения можно иметь и с неверующими, но споров о религии заводить нельзя, чтобы имя Божие не осквернялось в споре. Старец даже предупреждал, что споры такого рода могут нанести сердечную язву, от которой очень трудно избавиться. Вот и пытаюсь перевести разговор на житейские темы: как муж, как дети, как жизнь в Молдавии? И тут воительница начинает плакать:

– Работы нет. Муж уже отчаялся, а я последнее колечко продала!

Слёзы ручьём и отчаянные речи, что если бы не дети, то лучше в петлю, потому что муж обещал подать на развод.

Знакомая картина. Вот и недавно так же плакала женщина, приехавшая в монастырь за благословением на развод:

– Я пятнадцать лет души в муже не чаяла! А теперь он часами сидит в позе йога и при детях твердит свои мантры: «Я центр вселенной. Вокруг меня вращается мой мир». Батюшки-светы, он теперь пуп земли! Главное, дочку назвал Чандраканта. Представляете, имечко – Чандраканта Ивановна! Правда, я дочку окрестила Верой, так он Верочкой называть не велит.

– Будь она проклята, проклятая йога! – сказал тогда старец, но посоветовал не горячиться с разводом и отмаливать мужа вместе с детьми.


Рассказываю Тане, как в былые времена, ещё до крещения, я познакомилась со знаменитым московским «гуру» по имени Гарри. По паспорту он, кажется, Игорь и после института работал в НИИ пищевой промышленности, пропадая там от тоски, тем более что за работу платили гроши. И вдруг по соседству с НИИ открылась секретная лаборатория, где изучали ауру, телепатию, йогу и регулярно выходили в астрал. Зарплаты в лаборатории были сказочные, и Гарри быстренько переметнулся к «астральщикам».

Через год он уже давал сеансы исцеления в московских салонах. Однажды на такой сеанс пригласили и меня, правда в качестве кухарки. Хозяйка квартиры знала о моём резко отрицательном отношении к «целителям» такого рода, но умоляла помочь накрыть стол, тем более что исцеляться прибудут знаменитости – писатель Л., правозащитник С. и прочие властители дум. В общем, позвали, как говорится, осла на свадьбу воду возить, но я согласилась на роль кухарки, преследуя свои корыстные цели. В ту пору я ещё училась в аспирантуре и надо было подготовить реферат о методах манипулирования сознанием, а тут готовый экспериментальный материал.

На сеансе Гарри был великолепен – бархатный голос, царственная осанка и завораживающая речь. Похоже, он владел методами нейролингвистики, впечатывая в сознание пленительные образы мудрой магии и противопоставляя им жалкую участь невежд – болезни, дряхлая старость и смерть. Гарри звал всех к духовной радости – туда, в заоблачные Гималаи, где с древних времён живут Мудрейшие, вечно молодые, уже бессмертные и способные исцелить даже рак. Правда, дальше родимой Анапы сам Гарри нигде не бывал, но скромно давал понять, что с заоблачными Гималаями у него налажен астральный контакт. Сам сеанс «исцеления» Гарри превратил в некий стриптиз. Он при всех объявлял, что властитель дум С. страдает хроническими запорами, переходящими в неукротимый понос. Но если методом йоги почистить его чакры, то можно достичь почти что бессмертия и удалить морщины с лица. Особенно Гарри разошёлся, когда речь зашла о чакрах, отвечающих за детородные органы. Тут Гарри наглядно изображал, у кого эта чакра «о-го-го», а у кого «увы».

Всё это было очень стыдно. А Гарри почувствовал, что я возмущаюсь, и пошёл в атаку уже на меня:

– О, у вас такая мощная аура и прирождённый дар ясновидения. Вы не хотите попробовать развить этот дар?

– Руки прочь от моей ауры! – сурово отрезала я, возвращаясь к процессу изготовления салатов. А потом я с изумлением наблюдала, как образованные люди, интеллектуалы и властители дум, доверчиво набирали в бутылки воду из-под крана, которую Гарри потом «заряжал», превращая жёстко хлорированную московскую водицу в «лекарство» чудодейственной силы.

Однако кульминация этого шоу пришлась на застолье. Надо сказать, что люди собрались в основном непьющие, но как прийти в гости без подарка? Словом – «исцелённые» тут же выставили на стол кто коньяк «Хенесси», а кто водку, уточняя при этом: «Мне, вообще-то, нельзя, врач запретил».

– Да что они понимают, наши убогие врачи? – пылко воскликнул Гарри. – А вот в Гималаях!..

Короче, Гарри тут же «зарядил» бутылки, превращая это коньячно-водочное изобилие в гималайский целебный нектар. И понеслось – гипертоники, язвенники, сердечники хлопали водку стаканами. Что было дальше, уже понятно. Больше всех пострадал бедняга Гарри. При гостях он ещё как-то держался, а потом позеленел и рванулся к тазику. Он очень мучался и стонал, вопрошая меня:

– Ты меня презираешь?

– Да что ты, Гарри? Такой спектакль, что МХАТ отдыхает! Интересно, а откуда ты знаешь нейролингвистику?

– Ничего я не знаю. Наугад говорю.

Позже Гарри поставил жёсткое условие: не допускать меня на сеансы исцеления, ибо моя необузданная дикая аура создаёт помехи при выходе в астрал.

Много лет я ничего не знала о судьбе Гарри, а недавно знакомые рассказали – он сошёл с ума и бегает по улице с криком: «Я пришёл на землю убить Христа!»

– Заигрывание с тёмными силами нередко кончается безумием, – рассказывал в Пюхтицах архимандрит Гермоген. – И сколько же людей, занимавшихся йогой «для здоровья», лечились потом в психиатрических больницах!

Собственно, рассказывал он это не мне, а бывшему йогу, приехавшему в монастырь креститься.

– А вы не боитесь, – спрашивал его архимандрит, – что после крещения начнётся такая духовная брань, когда уже не выдержит психика?

Тот твёрдо ответил: «Ради Христа я готов на всё».

– Да-да, ради истины и пострадать можно! – воскликнула Таня, внимательно слушавшая мой рассказ. – Вот и нас в Академии предупреждают, что в астрал надо выходить грамотно. А может, Гарри просто не хватило опыта и он незащищённым вышел в астрал?

Мама родная, и ради чего я рассказывала о Гарри? В общем, мои миссионерские потуги завершились тут полным крахом.


Поведение Тани было загадкой. В самом деле, как объяснить – безработная, бедствующая мать двоих детей продала своё последнее колечко, чтобы приехать в Оптину пустынь, и при этом не желает идти в монастырь? Еле-еле уговорила Таню посетить знаменитую Оптину, но в храм она отказалась зайти:

– А зачем? Молиться Высшему Разуму можно в поле и дома. Или как раньше загоняли людей на партсобрания, так теперь надо в храм загонять?

И так далее, всё в том же духе – «клерикализм», «гетто», «узколобые догмы». Господи, помилуй! Я уже изнемогаю и прошу монастырских насельников помолиться о Тане.

– Да, беда, – вздыхает иеромонах-иконописец. – И ведь за вашу некрещёную Таню даже записку в церкви подать нельзя. Что же, будем молиться келейно. Помните, что старец Силуан Афонский писал: «Любовь не терпит, чтобы погибла хоть одна душа». Вот и потрудимся во имя любви.

Но не все готовы явить любовь. Послушник Д., бывший комсомольский вожак, говорит в гневе:

– Гнать эту оккультистку метлой из монастыря, чтобы не поганила святую землю!

Наконец навстречу идёт иеродиакон Илиодор, известный тем, что он привёл к Богу и окрестил сотни, если не тысячи людей. Отец Илиодор не может иначе – плачет его душа о погибающих людях, не знающих своего Спасителя и Милостивого Отца. Игумен Тихон даже сказал о нём однажды:

– А вот идёт отец Илиодор, наш оптинский Авраам. Он выходит на большую дорогу и ищет, кого бы обратить.

Отец Илиодор тут же устремляется к Тане:

– Ты любишь детей?

– Очень люблю. Я ведь раньше работала психологом в детской больнице.

– Тогда поехали со мною в приют.

Возвращается Таня из приюта уже вечером и рассказывает:

– Сегодня учила деток читать. Знаете, есть такая игровая методика, когда дети очень быстро начинают читать.

На всякий случай, для пап и для мам, расскажу об этой методике. Для начала надо вырезать из картона или бумаги четыре карточки и написать на них какие-нибудь простые слова: мама, папа, Ваня, Маша. Потом начинается игра в угадайку. Ваня вытаскивает из стопки карточку и радуется, угадав: «Мама». Суть этой методики в том, что наш мозг сразу же опознаёт образ слова, а не считывает его по слогам. Научить читать по буквам гораздо труднее. Ребёнок читает: «Мы-а-мы-а». А на вопрос, что за слово, отвечает: «Мыло». В общем, Таню долго не отпускали из приюта. Число карточек увеличилось уже до двенадцати, а дети, окрылённые успехами в чтении, упрашивали Таню: «Ещё почитать!»

Перед сном мы долго говорили с Таней о творческих методах обучения детей, уже открытых учёными, но не востребованных на практике.

– Как я соскучилась по своей работе, – говорит она, засыпая, – и как же хочется деткам помочь!

На следующий день Таня опять уезжает с отцом Илиодором. Оказывается, благотворители привезли в монастырь продукты в помощь многодетным семьям и неимущим старикам, и теперь о. Илиодор вместе с Таней развозят их по домам. Старики, конечно, рады продуктам, а ещё больше вниманию. Они одиноки, поговорить не с кем, а потому усиленно приглашают на чай. А за чаем, как водится, идёт беседа.

– Отец Илиодор, я сейчас изучаю науку об эволюции и никак не могу понять, – недоумевает ветеран Великой Отечественной войны. – Значит, сначала на сушу выползла рыба и стала, допустим, четвероногой собачкой, а потом от обезьяны произошёл человек. Но ни мой дед, ни прадед ни разу не видели, чтобы собачка превратилась в мартышку!

– Человек произошёл от Бога, а не от какой-то там паршивой обезьяны! – величественно парирует иеродиакон.

– Да, но души у человека нет. В организме есть печень, желудок, а души в организме нет.

– Отец, скажи, ты учился в школе?

– А как же.

– Значит, изучал, что есть неодушевлённые предметы и одушевлённые. Вот камень неодушевлённый. А ты кто?

– Я одушевлённый! Это от слова «душа»?

Потом эти люди приходят в храм. И дело здесь, вероятно, не в словах, убедительных или наивных, а в том, что люди чувствуют сердцем – отец Илиодор любит их. Он очень добрый, хотя и выглядит суровым. Вот сидит он за рулём «газели», этакий мрачный неулыбчивый армянин, и говорит сердито:

– Искушение. На трассу выехать нельзя – кругом одни пешеходы!

А проехать мимо инвалида или ветхой старушки отец Илиодор не может. Его машина всегда полна людьми. Однажды отец Илиодор сломал ногу. Но как только наложили гипс, он тут же сбежал из больницы, чтобы, как всегда, кому-то помочь.

– Отец Илиодор, – бежали за ним следом медсёстры, – вы без ноги останетесь, у вас сложный перелом!

– Что нога? – сказал иеродиакон. – Нога сгниёт, а душа останется. О душе надо думать, а вы «нога, нога»!

А может, чтобы обратить кого-то, надо иметь эту огненную любовь к Богу и к людям? И тогда любовь обжигает любовью, а от свечи загорается свеча.

Через два дня застаю Таню в храме, где под присмотром о. Илиодора она читает записки на панихиде и молится об усопших.

– Отец Илиодор, – говорю опасливо, – она же некрещёная.

– Сразу после панихиды идём креститься. Так батюшка благословил.

– Да-да, мне срочно надо креститься, – с горячностью подтверждает Татьяна. – Мне батюшка дал на исповеди нательный крестик и иконой благословил.

Слушаю и ушам своим не верю, но всё было именно так. Раба Божия Татьяна крестилась, уверовав в Господа нашего Иисуса Христа. Как свершилось чудо – необъяснимо, но всех охватила такая радость, что Таню буквально задарили подарками. В общем, уезжала она домой уже с солидным багажом. В последний вечер мы сидели с Таней у костра. На дворе уже осень, и надо сжечь палую листву и сухие обрезанные сучья яблонь. Искры взлетают высоко в небо, а Таня рвёт и бросает в огонь свои «академические» учебники по оккультизму. Но мы об этом не говорим. Что слова? Сотрясение воздуха. И ничтожны все земные слова, когда душа пламенеет любовью к Спасителю и, исчезая, сгорает прошлое.

На прощанье Таня подарила мне привезённую из Молдавии книгу «Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского», изданную Оптиной пустынью в 1847 году.

– Эту книгу, – рассказывала она, – мне дала перед смертью Лидия Михайловна и сказала: «Однажды, Танечка, ты поедешь в Оптину пустынь и поймёшь, что Оптина начинается с Молдавии – с нашего молдавского старца Паисия Величковского. А когда мы читаем святых отцов, они молятся за нас. И однажды старец Паисий возьмёт тебя за руку и, как деточку, поведёт за собой».

Дивен Бог во святых Своих! И святые, действительно, молятся за нас, а дивный старец Паисий Величковский и доныне приводит кого-то в монастырь, как привёл он сюда нашу Танечку.

Историческая справка. Оптина духовно связана с Молдавией, и возрождение захудалого некогда монастыря началось с издания трудов и переводов родоначальника старчества Паисия Величковского. Именно высокий дух этих творений породил тот феномен Оптиной, когда святость сочетается с учёностью, а сокровенное монашеское делание – с открытостью и любовью к людям.

Через полгода я получила от Тани письмо, где сообщалось, что у них с мужем всё хорошо. Они обвенчались, окрестили детей, а Таня устроилась на работу в колонию для несовершеннолетних.

В конце письма было признание: «Перед поездкой в монастырь я хотела повеситься». И тут я ужаснулась, вспоминая, как повесился Димочка, единственный сын нашего участкового врача Л. Однажды мама узнала, что Дима попробовал в компании наркотики, и тут же отвела его в Центр здоровья, где лечили от наркозависимости приёмами из практики оккультизма – дианетика, йога, и бесконечные медитации, разрушающие, как известно, психику. За лечение в Центре брали огромные деньги, но именно это убедило доверчивую маму, что такие деньги не станут зря брать.

– Родная моя, – умоляла я Л., – немедленно забирай Димку из Центра. Это, поверь мне, дорога в ад.

Но Л. не поверила и даже настаивала, чтобы Дима аккуратно посещал занятия. Господи, как трудно вырастить ребёнка и как легко потерять его! После смерти Димочки Л. так и не оправилась. Болеет, плачет и не хочет жить, а я всё уговариваю её сходить в церковь.

Вот и Таня писала о своём прошлом: «Мне не хотелось жить, а временами охватывал такой ужасающий страх, что я прятала от себя ножи и верёвки. Я понимала, что погибаю, но мне было уже всё равно. И вдруг однажды утром я продала своё последнее колечко и побежала к поезду. Я не хотела ехать, сопротивлялась, но кто-то повелевал: “Беги!” И я бежала с одной мыслью – только бы успеть добежать!»

Таня успела. Она добежала…

Дай нам познать Тебя, Милостивый Господи, ради Димочки, матерей и погибающих детей, уже отравленных ядом богоборчества.

20 мая 2010 г.

Газета Эском – Вера

«Детки мои!»

Однажды архимандрит Иоанн (Крестьянкин) благословил меня собирать материалы о последнем оптинском старце – игумене Иоанне (Соколове † 1958), и передал мне уже записанные воспоминания о нём. Судьба старца Иоанна (Соколова) потрясала – 18 лет тюремного заключения, и при этом такая высота духа, что архимандрит Иоанн (Крестьянкин) называл его профессором Небесной Академии.

Увлеклась я этой работой, как вдруг пришло письмо от батюшки Иоанна (Крестьянкина), в котором сообщалось, что один писатель, близко знавший игумена Иоанна (Соколова) при жизни, хочет написать книгу о нём. Словом, батюшка рассудил, что разумнее поручить эту работу не мне, а ему, живому очевидцу событий.

То, что это разумнее, я не усомнилась, но всё-таки огорчилась, тем более что уже успела записать некоторые воспоминания, навестив московских старушек. Теперь эти записи оказались ненужными. И однажды подумалось, что я не нарушу благословения архимандрита Иоанна, если, не претендуя на составление жизнеописания игумена Иоанна (Соколова), расскажу о духовных чадах старца и, в частности, о молодом и тогда ещё «белом» священнике Иоанне Крестьянкине.


Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Начну с истории, которую узнала случайно. Записывала воспоминания Галины Викторовны Черепановой о старце Иоанне (Соколове) и вдруг заметила, что она хромает.

– Что, – спрашиваю, – ножки болят?

– Слава Богу, болят, – ответила старушка. – А вымолила я эту болезнь ещё в молодости и заболела по милости Божьей.

Словом, история здесь такая. Галина жила тогда в Иркутске и уже окончила два курса института, когда её вызвали в органы и предложили стать осведомителем.

Предложение было сделано не случайно – у неё укрывались перед арестом один епископ и несколько священнослужителей. Галине доверяли, она знала многие тайные явки, где прятали верующих, собирали передачи для заключённых священников и налаживали по своим каналам связи с тюрьмой. А ещё уходившие в лагеря архиереи оставляли ей на хранение такие святыни, как, например, постригальный крест святителя Иннокентия Иркутского. Владыка, просивший сохранить святыню, из лагерей не вернулся, и крест святителя Иннокентия Иркутского остался у Галины. Так владыка велел – хранить.

Добраться до тайных явок христиан у НКВД не получалось. Православные Иркутска держались сплочённо, и перед органами стояла задача – внедрить предателя и доносчика в их среду. От предложения стать доносчиком студентка Галина, естественно, отказалась. И тогда студентке предложили выбор: или – если она согласится стать осведомителем – ей позволят окончить институт, а потом помогут сделать блестящую карьеру, или её, как «религиозную контру», выгонят из института с волчьим билетом. Били, что называется, по самому больному месту – Галя с детства мечтала о высшем образовании, ей нравилось учиться, и училась она блестяще. Но всё-таки она снова сказала «нет», понимая, что учиться ей уже не дадут.

Не дожидаясь обещанного исключения, Галя сама ушла из института, начав работать санитаркой в больнице. Она специально выбрала работу похуже, полагая, что уж отсюда её не выгонят. Ну кто пойдёт за копейки мыть туалеты и выносить судна из-под больных?! Но в органах усиленно разрабатывали её кандидатуру, и на очередном допросе в НКВД Галине твёрдо пообещали, что, если она откажется сотрудничать с органами, её посадят в тюрьму. И Галя приготовилась к аресту. На случай этапа дядя-сапожник сделал ей в каблуке тайник, куда спрятали необходимую в дороге денежку. Прохожие удивлялись: на дворе лето, а девушка идёт в пальто, с узелком вещей, необходимых в тюрьме. На зоне, предупредили Галю, зимой без тёплых вещей не выжить, и лучше заранее приготовиться к аресту, имея всё необходимое при себе. Так поступали тогда многие, ибо арест был обычно внезапным.

Однажды Галину, действительно, внезапно схватили на улице и привезли в уже знакомый кабинет для допросов. Представитель органов на этот раз веселился, объявив Галине, что если она немедленно не подпишет документ о согласии стать агентом НКВД, то её не просто изнасилуют, но поставят уголовникам «на хор». В кабинет тут же вошли четверо уголовников, сорвали с девственницы одежду и распяли её голую на полу. И тогда девушка закричала от ужаса, обещая подписать бумагу, лишь бы не надругались над ней. Гале позволили одеться, и она трясущейся рукой поставила подпись под документом, из которого явствовало, что отныне она агент НКВД. После этого Галина обошла весь Иркутск, сообщая всем и каждому, что она – Иуда и агент НКВД. Люди, выслушав её, отворачивались и, случалось, плевали ей вслед.

Теперь она стала для всех отверженной и уже не выходила из дома. Никогда и никого Галина не выдала. Но только висел уже над нею этот дамоклов меч – обязанность писать доносы, а иначе, пригрозили, её изнасилуют. Девушка теперь не вставала с колен и, заливаясь слезами, день и ночь молила Божию Матерь защитить её от насильников. Похоже, она, действительно, вымолила эту болезнь, ибо Галю вскоре парализовало. Долгие годы она была инвалидом и недвижимо лежала в постели. Сердобольные соседи кормили её с ложечки, а в органах постепенно забыли о ней. Кому нужен агент – живой труп?

А на Пасху 1946 года во вновь открытой Троице-Сергиевой лавре опять торжественно зазвонили колокола. К парализованной Галине прибежала подруга:

– Галя, Галюшка, какая радость! Троице-Сергиеву лавру открыли и у преподобного Сергия опять звонят колокола!

– Преподобный зовёт! – сказала Галина и встала с постели.

Исцеление было мгновенным, впоследствии только в непогоду болели ноги. Вот и уехала она тогда в Москву, чтобы быть поближе к Сергию Радонежскому, возвратившему её к жизни после долгого небытия.

В Москве Галина Викторовна стала духовной дочерью игумена Иоанна (Соколова), а после его смерти – о. Иоанна (Крестьянкина). Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), как сообщается в воспоминаниях о нём («Память сердца» Т. С. Смирновой), называл старца Иоанна (Соколова) своим духовным отцом. А познакомились они так.

Однажды прихожане рассказали молодому священнику Иоанну, что в Москве появился оптинский старец, только что освободившийся из тюрьмы. Но старец ли это или очередной самозванец? Свято место пусто не бывает, и в годы, когда томились по лагерям видные пастыри нашей Церкви, появились самозванцы-чернокнижники, выдававшие себя за «прозорливых старцев» и даже «пророков». Под видом старца мог, наконец, скрываться агент-провокатор, завербованный НКВД.

Съездить на разведку к старцу вызвалась Ольга Воробьёва, духовная дочь о. Иоанна (Крестьянкина), и батюшка составил для неё хитрый вопросник. Что это были за вопросы, Ольга Алексеевна с годами забыла, но запомнила, как батюшка наставлял её: если игумен ответит на вопросы так-то и так-то, значит, это подлинный старец. И тогда пусть попросит старца, чтобы и он мог приехать к нему.

Позже Ольга Алексеевна рассказывала мне, как она пробиралась огородами к домику в Филях, где скрывался тогда игумен Иоанн (Соколов): «Иду, а у самой от страха душа в пятки уходит».


Отец Иоанн (Соколов) в лагере в арестантской робе

А старец встретил её на пороге кельи, назвал по имени и сказал улыбаясь:

– Олюшка приехала, да сомневается. Не бойся, проходи, радость моя. А уж отец-то Иоанн, отец-то Иоанн – какие хитрые вопросы придумал!

Пересказал старец Ольге все эти хитрые вопросы и потом добавил:

– А отцу Иоанну скажи – пусть приезжает, благословляю.

Так встретились два великих старца нашего времени. Отец Иоанн (Крестьянкин) был тогда молод, горяч и, возможно, излишне доверчив. Во всяком случае, старец однажды попросил Галину Викторовну передать о. Иоанну следующее:

– Ванечка! Прошу и молю, не давай за всех поручительства.

А на просьбу о. Иоанна благословить его уйти в монастырь старец ответил так:

– Куда в монастырь? Там везде сквозняки.

За несколько месяцев до ареста о. Иоанна старец предсказал батюшке, что дело на него уже написано, но только отложено до мая. И перед маем, 30 апреля 1950 года, о. Иоанна (Крестьянкина) арестовали. Вот такие были тогда «сквозняки».

Однажды мне представилась возможность прочитать следственное дело игумена Иоанна (Соколова), осуждённого, как и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), по знаменитой 58-й статье. В кодексе царской России 58-я статья – это чин венчания на царство. И есть своё знамение в том, что в годы гонений по 58-й статье венчались на Царство новомученики и исповедники земли Российской.

К сожалению, следственные дела узников Христовых – это, по большей части, лукавые дела-пустышки. Православных расстреливали и гноили по лагерям за верность Господу нашему Иисусу Христу. А поскольку всему миру было официально объявлено, что в СССР никого не преследуют за веру, то из подследственных старались выбить признание, что они агитировали против советской власти и колхозов. Именно выбить. На ночных допросах игумену Иоанну (Соколову) сломали рёбра, искалечили руки и ноги, а ещё он ослеп на один глаз. Ничего этого в протоколах нет. Восемь часов допроса, с полуночи и до утра, а в итоге неполная страничка протокола с фарисейскими вопросами о колхозах. У игумена Иоанна (Соколова) была на допросах своя тактика – он ничего не помнил. В связи с полной потерей памяти игумена даже поместили на время в психиатрическую больницу, где на нём испытывали новейшие нейролептики. А один из следователей надменно писал о старце, что это абсолютно невежественный тёмный дед. А «тёмный дед» был блестяще образованным человеком и владел четырьмя европейскими языками.

Однажды в православной печати возникла дискуссия, достойны ли доверия протоколы НКВД. Часть исследователей считала, что достойны, ибо, цитирую, «советское правосудие действовало в рамках социалистической законности». Один автор даже издал труд, в котором причислил к разряду «доносчиков» некоторых почитаемых новомучеников и исповедников Российских. Логика тут была простая. Признался на допросе в знакомстве с такой-то монахиней? Да, признался, стало быть, «донёс». Но глупо отрицать факт знакомства, если иеромонах был арестован в доме этой монахини и вместе с нею доставлен в тюрьму. По мнению этого (прости, Господи!) пожилого комсомольца, достойна уважения лишь такая советская модель поведения – партизан на допросе в гестапо: всё отрицает, всех презирает, и получай гранату, фашистская гадина.

Но насколько же иначе ведут себя в тюрьме и на допросах оба наших старца! Когда о. Иоанну (Крестьянкину) устроили очную ставку со священником, писавшим на него доносы, батюшка по-братски обнял его. А тот не выдержал этой евангельской любви и, потеряв сознание, упал в обморок. Вот похожий факт из жизни игумена Иоанна (Соколова). Старец уже умирал от рака печени и не вставал с постели, когда с ордером на его арест пришёл некто из КГБ.

– Детка моя, – сказал ему старец, – я ведь лежачий и никуда не сбегу. А у тебя дома беда, поспеши поскорей.

Старец что-то шепнул посетителю на ухо. Тот переменился в лице, убежал и больше не появлялся. А потом, на отпевании игумена Иоанна (Соколова), этот человек стоял у его гроба и плакал.

Ещё рассказывали, что начальник тюрьмы, где томился игумен Иоанн, обратился к Богу после того, как старец исцелил его жену, изводившую прежде мужа истериками.

Юристы, привыкшие читать пухлые тома обвинительных заключений, удивляются сегодня следственным делам эпохи гонений – тоненькие папки с двумя-тремя листками. Текст нередко малограмотный и с такими, например, перлами: «труп попа громка станал». Впрочем, сами по себе эти следственные дела ничего и не значили. Ещё до следствия дело было решённым, и решалось оно на основе «особого пакета», то есть показаний доносчиков. Обнародовать эти «особые пакеты» пока не разрешается, ибо так легко раскрыть агентурную сеть, доставив неприятности если не самому доносчику, то его родне. Но вот сила благословения архимандрита Иоанна (Крестьянкина): ФСБ предоставило для изучения не только следственное дело игумена Иоанна (Соколова), но и «особый пакет». Правда, при чтении этого «особого пакета» меня предупредили, что записывать ничего нельзя, а потому пересказываю по памяти.

Доносчик сообщает: к игумену Иоанну (Соколову) «опять приходил Иван Крестьянкин и рассказывал, что к ним в храм назначили нового настоятеля».

– Да это же Шверник и Молотов в одном лице, – отозвался старец о новом настоятеле и добавил: – Пишут, пишут, уже много написали.

Следующая запись сделана в день ареста о. Иоанна (Крестьянкина). В этот день, как подслушал доносчик, о. Иоанн должен был приехать к старцу, но не приехал. Ждали его до ночи, а потом старец сказал, что Ванечку уже взяли. И доносчик записывает слова старца, сказанные им тогда об арестованном о. Иоанне: «Он же как свеча перед Богом горит!»

А ещё старец говорил об о. Иоанне: «Дивный батя! Постник, как древние».

После освобождения из лагеря о. Иоанн (Крестьянкин) год служил в Троицком соборе города Пскова. Прихожане полюбили ревностного батюшку и очень огорчились, когда он внезапно исчез из Пскова и уехал в деревеньку под Рязанью. Зачем надо было менять службу в знаменитом соборе на полуразрушенный деревенский храм? Долгое время это оставалось загадкой. Но сегодня уже известно – батюшку должны были снова арестовать. И прозорливый старец Иоанн (Соколов) написал тогда батюшке, что на него заведено новое уголовное дело: «Мы молимся, чтобы оно не имело хода, но ты из Пскова исчезни».

Кстати, о прозорливости старца свидетельствуют и показания доносчика. В одном из донесений осведомитель сообщает, что к игумену Иоанну (Соколову) приходил неизвестный беглый священник. Он с горечью рассказывал старцу, что гонят и травят их как собак. Он уже четыре месяца скрывается в лесу и не может повидать своих детей и матушку. «Детка моя, потерпи ещё немного, – сказал ему старец. – Вот наступит 1956-й год, и будет полегче».

В 1956 году, после разоблачения культа личности, действительно, стало полегче и начался процесс реабилитации невинно осуждённых людей.

Незадолго до смерти старец предсказал, что отпевать его будет о. Иоанн (Крестьянкин), а похоронят его на Армянском участке Ваганьковского кладбища: «Там у меня много родных». Старцу не поверили. Отец Иоанн служил тогда на дальнем приходе Рязанской епархии. И как это он окажется в Москве? А про Армянское кладбище хожалка старца Степанида и слышать не хотела. Она уже твёрдо решила, что похоронит старца на Преображенском кладбище возле могилы своей сестры. А после смерти старца выяснилось, что получить разрешение на захоронение «зэка», нелегально скрывающегося в Москве и не прописанного в столице, практически невозможно. Уж и «барашка в бумажке» совали кому надо, но везде был получен отказ. И тогда Евпраксия Семёновна поехала на Армянское кладбище, где у неё был участок. Только зашла в ворота, а навстречу ей бежит директор кладбища:

– Что там у вас – дедушку хоронить? Давайте скорее документы на подпись, а то некогда, убегаю, спешу.

Так свершилось предначертанное Богом, и директор, даже не заглянув в документы, дал разрешение хоронить. А отпевал игумена Иоанна (Соколова), действительно, о. Иоанн (Крестьянкин).

На этом отпевании свершилось исцеление рабы Божьей Пелагеи. Была она труженицей, каких мало, и человеком добрейшей души. Но с папиросой не расставалась и страдала такими запоями, что однажды зимой пропила пальто, всю одежду с себя и явилась домой закутанная в дырявый мешок. Пелагею давно уговаривали побывать у старца, а теперь привели проститься с ним. Приложилась Пелагея ко гробу, отошла, а потом попросила о. Иоанна (Крестьянкина):

– Батюшка, а можно ещё раз приложиться?

– Можно.

Лицо усопшего старца было по-монашески закрыто наличником, но тут о. Иоанн откинул его и воскликнул:

– Видели? Видели?

И все увидели сияющий, светоносный лик старца, а по церкви разлилось дивное благоухание. Постояла Пелагея у гроба, приложилась ещё раз. А выйдя из храма, выбросила папиросы в урну и сказала:

– На тебе, сатана! Больше не буду пить и курить!

Она, действительно, больше никогда не пила и не курила, а в церкви бывала часто. Зарабатывала Пелагея много – она укладывала стекловату для изоляции подземных коммуникаций, а на этой работе доплачивали за вредность. И вот получит она свою большую зарплату, оставит себе совсем немного, а остальные деньги несёт в церковь:

– Батюшка, скажите, кому отдать?

Пелагея ничем не болела. Но за несколько дней до смерти она, предчувствуя что-то, попросила батюшку пособоровать её. Предчувствие не обмануло – после соборования Пелагея отошла ко Господу, сподобившись безболезненной мирной кончины.

В воспоминаниях об игумене Иоанне (Соколове) и незадолго до своей смерти Галина Викторовна Черепанова написала: «В службе святителю Иннокентию Иркутскому есть слова: “Не старцы наша возвестиша нам, не старцы наша поведаша. Сами видели славу Твоего угодника”. Вот и тут никто не сказал, а мы сами видели этого великого старца». Теперь такие же слова говорят об усопшем архимандрите Иоанне (Крестьянкине).

Долгие годы оставались загадкой слова игумена Иоанна (Соколова) о том, что на Армянском кладбище у него много родных. А когда стараниями архимандрита Иоанна (Крестьянкина) на могиле игумена Иоанна установили мраморное надгробье и крест, то одновременно изменили надписи на соседних могилах, открыв тайные монашеские имена погребённых. Оказалось, что игумен Иоанн лежит в одной ограде с монахами. А погребённый рядом с ним схимонах Ростислав (Сапожников) был известным учёным и профессором кафедры математики и вычислительной техники. За исповедание православия профессора на семь лет заточили в одиночную камеру тюрьмы. А после тюрьмы он читал свои лекции студентам в скрытых под одеждой потаённых веригах…

Сбываются и другие слова игумена Иоанна, сказанные им перед смертью: «Детки мои, я всегда с вами. Приходите на мой холмик, постучите, я отвечу вам». Вот один из таких ответов.

Однажды к московскому врачу Марии Ефимовне, ныне монахине Марии, обратилась за помощью монахиня из провинции, страдавшая раком по женской части в столь тяжёлой форме, что бедняга уже высохла, пожелтела, но, изнемогая от нестерпимой боли, тем не менее отказывалась от операции. Мария Ефимовна была духовной дочерью архимандрита Иоанна (Крестьянкина) и, зная, что батюшка благословляет обращаться за помощью к игумену Иоанну (Соколову), привезла монахиню на его могилу. Стали они молиться на могилке, и вдруг монахиня будто услышала приказ – немедленно ехать к о. Иоанну (Крестьянкину).

Приехала она в Псково-Печерский монастырь, а вокруг архимандрита такая толпа, что и близко не подойти. А старец вдруг окликнул её поверх голов:

– Ты что же, монахиня, детей рожать собралась?

– Как можно, батюшка? – смутилась монахиня.

– Тогда выкинь немедленно эту тряпку. Слышишь, немедленно!

После операции монахиня выздоровела, а потом благодарила Бога и усердно трудилась в своём монастыре.

На могилке игумена Иоанна (Соколова) и поныне идут исцеления. Вот и приходят сюда православные со своими нуждами, а то и просто за утешением. Благодать здесь такая, что уходить не хочется. Люди подолгу сидят на лавочке у святой могилки и, бывает, рассказывают о старце. Говорят, он был строг в духовной жизни. Тем, кто жаловался ему на нерадивого духовника, старец отвечал: «По покупателю и продукт». А про тех, кто утром, не помолясь, сразу хватается за хозяйственные дела, старец говорил, что они «как кукольники какие-то. Утром надо прежде всего положить три поклона – Господу, Царице Небесной и Архангелу Михаилу».

Но чаще люди вспоминают загадочные и непонятные до поры слова старца. Например, в годы всесилия советской власти старец говорил: «Всё, что теперь, будут искоренять». И ведь, действительно, искоренили многое.

А ещё он говорил: «Наступит такое время, что убирать с полей будет нечего. А потом будет большой урожай, но убирать его будет некому».

И это, похоже, ныне сбывается – обезлюдели деревни, работать некому, и урожай, бывает, уходит под снег. А в заброшенных садах гнутся ветви от изобилия наливных яблок, только собирать яблоки некому.

Но больше всего меня поразил рассказ о том, что и молитва праведника порою бессильна. А рассказали мне следующее. У Надежды Алексеевны было пятеро детей, но не все они отличались благочестием в поведении. И однажды знакомая с ехидцей сказала ей, что она часто бывает у игумена Иоанна (Соколова) и считает его великим молитвенником. Так что ж он не отмолит её детей? Надежда Алексеевна расстроилась и передала этот разговор старцу. А тот в сокрушении ответил ей:

– Верь, молюсь я за твоих детей, слёзно молюсь. А только как тут поможет молитва, если они к Богородице задом стоят?

Не так ли и мы – ждём от Господа великих милостей, а сами стоим, ну, понятно как?

12 января 2010 г.

Газета Эском – Вера

В очереди

Рассказы об архимандрите Адриане (Кирсанове)

«Сдай билет»

Вот уже третий день пытаемся попасть на приём к старцу Адриану (Кирсанову), а только очереди к батюшке такие, что не достояться никак. Словом, томимся в очереди и грешим, осуждая тех, кто терзает батюшку по пустякам. Судите сами – вместе с нами все эти дни стоят в очереди местные женщины, которым надо получить у батюшки благословение на сбор ягод в лесу.

– Давно бы сходили в лес и набрали ягод, – усмехается паломница из Москвы. – А то ведь скоро будут благословляться так: «Батюшка, благословите чихнуть!»

Но если сборщицы ягод вызывают скорее недоумение, то юной Лидочке из Петербурга достаётся уже по полной программе. Во-первых, Лидия прошла к отцу Адриану без очереди, потому что батюшка так благословил. Во-вторых, ей назначена генеральная исповедь, начиная с семилетнего возраста, а это, как известно, дело долгое. Через окно кельи видно, как Лидочка достала из сумки толстую тетрадь и, капая на бумагу слезами, начала читать. Минут сорок читала. Наконец захлопнула тетрадь, и батюшка уже возложил на её голову епитрахиль, как девушка достала из сумки вторую тетрадь… потом третью, четвёртую. Или уже пятую?

– Мне уезжать надо, а она всё сидит! – нервничает паломница из Владивостока.

Наконец Лидия вышла из кельи, но тут же вернулась обратно:

– Ой, батюшка, я же забыла спросить…

И батюшка снова о чём-то говорит с исповедницей, называя её ласково Лидочкой.

– «Лидочка», «Лидочка»! – взрывается негодованием красавица Катя. – Без году неделя у батюшки, а уже «Лидочка»!

Катя явно ревнует Лидию к батюшке. А история у Кати такая – шесть лет назад она оставила жениха и приехала к старцу, требуя, чтобы он постриг её в монахини. Катя вся в подвигах. Например, этим Великим постом она ела, как кролик, лишь капустные листья, пригласив меня, кстати, присоединиться к ней. Я отказалась, сославшись на немощь.

– Ну, если вы даже такой малости не можете, – надменно сказала мне Катя, – то чего же доброго от вас ждать?

Правда, в отличие от кролика, Катя после этого возненавидела капусту. И тем обиднее то, что батюшка не замечает Катиных подвигов и не благословляет на постриг. Забегая вперёд, скажу, что, когда через десять лет я спросила знакомых, постриг ли батюшка Катю, они ответили:

– Не постриг. Но Катя у нас железная леди: всё равно, мол, своего добьюсь.

Впрочем, Катя – не единственная, кто приезжает к старцу добиваться своего. Мнение батюшки таким людям даже неинтересно, ибо старец просто обязан благословить чью-то вздорную идею, выдумку или самообман. В итоге желаемое выдаётся за действительное, и вот лишь один, но известный факт. Несколько лет назад, якобы по благословению старца Адриана, проходила акция Всенародного покаяния за убийство царя. Возле храмов стояли женщины с подписными листами и уговаривали прохожих поставить подпись, «а иначе Россию не спасти».

Ради спасения России подписывались многие, но тут один инок сказал:

– Простите, но вчера я был у батюшки Адриана и спросил его про эти подписные листы. А батюшка ответил: «Да разве мог я благословить такую глупость? Каяться надо в личных грехах, а покаяния за чужие грехи в православии нет».

– А мы думали… – смутились женщины.

В общем, как говорил преподобный оптинский старец Нектарий: «Кончайте “думать” – начинайте мыслить».

…Лидия наконец уходит от батюшки, и очередь теперь движется быстро. Славный всё-таки народ монахи, и по любви к старцу не тратят его время попусту – зайдут, кратко изложат свои нужды и уходят, благословясь.

– Глядишь, и мы попадём, – радуются старушки-паломницы из Москвы. – Нам всего на минутку к Алёшеньке – гостинцы вручить. Он ведь наш, заводской – с автозавода Лихачёва.

Старушки помнят старца ещё молодым, называя его прежним именем – Алёша. И был Алёша таким пригожим, что сохло по нему немало девчат.

– Зазываем Алёшу на танцы, – рассказывают москвички, – а он после работы лишь в церковь ходил. Обиделись мы на него, влюблённые дуры, и решили – раз ему плевать на девчат, то мы ему за это в банку со святой водой наплюём. Забрались к нему в общежитие и наплевали, а после этого все слегли. Температура – сорок, мука мученическая – головы от подушки не поднять. Болеем, мучаемся, а догадались – это нам наказанье за грех. Написали записку Алёше, прощения просим и чтобы он помолился за нас. А по его молитвам мы вмиг исцелились и, самое главное, к Богу пришли. С тех пор от батюшки ни на шаг. Сначала он служил в Троице-Сергиевой лавре, и мы уже семьями ездили к нему. Перед 1 сентября всегда детей привозили. А батюшка помолится о школьниках, благословит ребятишек, и дети, глядишь, с усердием учатся и уважают старших и учителей. Молитвами батюшки мы горя не знали. А потом начались гонения на старца, и партийные власти распорядились удалить его из Лавры в 24 часа.

Но прежде чем рассказать о гонениях на старца, приведу некоторые факты, характеризующие духовную атмосферу тех лет. Недавно скончавшийся протоиерей Валерий из Козельска рассказывал, как нелегко было в те годы поступить в семинарию. Будущего священника тут же начинали таскать в КГБ, обещая показать небо в клеточку, если не откажется от своих намерений. А потом за дело принималась милиция – абитуриента перехватывали на вокзале и задерживали на несколько суток, чтобы на экзамены он опоздал и в семинарию не попал. В общем, тактика у семинаристов была такая – за месяц до экзаменов уезжали из дома и прятались в лесах близ Троице-Сергиевой лавры. В день подачи документов высылали вперёд дозорного и по его знаку: «Путь свободен» быстро бежали к монастырю, чтобы успеть подать документы в приёмную комиссию, пока не задержала милиция. Только после этого можно было чувствовать себя в относительной безопасности, ибо официально гонений на религию в СССР не было. И иностранцев приглашали убедиться – смотрите сами: храмы открыты, студенты учатся в семинарии.

После окончания семинарии отца Валерия приглашали на работу в оперный театр, голос у батюшки был дивный. Но он хотел быть священником, а в регистрации на приходе власти отказывали. Три года батюшка оставался безработным. А игумен Пётр (Барабаш), узник Христов, отказавшийся сообщать в КГБ сведения, полученные на исповеди, после лагерей мыл привокзальные туалеты, потому что, по указанию органов, его больше нигде не брали на работу.

Словом, что бы ни говорили о священниках, служивших при советской власти и якобы «продавшихся КГБ», это был всё-таки путь исповедничества. В те годы, как рассказал мне однажды архимандрит Адриан, он спал, подложив под голову череп, чтобы приучить себя к мысли о смерти и неизбежности страданий за Христа. И дал Господь Своему исповеднику дары старчества – дар прозорливости, дар помощи болящим и огненную молитву, попаляющую бесов. В Троице-Сергиевой лавре у о. Адриана было послушание – отчитывать бесноватых. Исцелялись многие, и не только на отчитке. Люди, приговорённые, казалось бы, к пожизненной инвалидности, работали потом воспитательницами в детском саду, врачами в поликлинике и мастерами на производстве. А один партийный деятель после исцеления положил в райкоме партбилет на стол и стал открыто исповедовать Христа. Всё это вызывало негодование уполномоченного по делам религий, и не только у него.

Помню, как в Псково-Печерском монастыре один иерарх жаловался на отца Адриана:

– Вот иду я по монастырю, и вокруг тишь, благодать, благолепие. Но стоит выйти из кельи отцу Адриану, как сразу начинается скандал – кто-нибудь тут же завизжит, загавкает и захрюкает. Вы же сами видели это безобразие! А ведь в монастыре иностранцы бывают…

В Троице-Сергиевой лавре иностранцы бывали особенно часто. Их привозили сюда, чтобы убедить – в СССР нет гонений на религию, и правда лишь то, о чём поётся в песне: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Иностранцам, в свою очередь, было любопытно посмотреть на этот дикий тёмный народ, который, в отличие от просвещённой Европы, всё ещё верует в Бога и, по слухам, ходит в лаптях. Так вот, однажды в Лавру привезли американскую делегацию довольно высокого ранга, судя по тому, что её сопровождали руководящие лица из ЦК КПСС. Всё шло как обычно. Американцы с любопытством разглядывали монахов, как разглядывают в музее кости мамонтов, – осколок прошлого, старина и уже отжившее свой век музейное православие. Но тут из кельи вышел отец Адриан, исповедник Бога Живого и молитвенник-бесогон. Он просто молча прошёл мимо. Но руководящая американская леди вдруг забесновалась, завизжала, захрюкала и, не зная ни слова по-русски, стала материться площадным матом, выкрикивая при этом: «Поп Адриан, убью! Убить попа!»

Скандал был изрядный. И некий руководитель из ЦК КПСС распорядился в гневе: «Убрать Адриана из Лавры в 24 часа, и чтобы духа его здесь не было!» Официально это называлось: отца Адриана перевести в Псково-Печерский монастырь. Батюшка был тогда тяжело болен, но ему даже собраться толком не дали. А за батюшкой до электрички бежал народ, задавая вопросы и умоляя о помощи.

Так всегда: старца даже в болезни не оставляют в покое. Однажды, рассказывали москвички, к заболевшему старцу привезли умирающую женщину Нину: рак в четвёртой стадии, неизлечимый, и врачи предрекали скорую смерть. Нина была тогда далека от Церкви, и привело её к старцу отчаяние.

– Умираю я, батюшка, – заплакала она. – Скоро умру!

– Вот и давай готовиться к смерти, Нина, – посоветовал старец.

С тех пор прошло, наверно, лет тридцать, а Нина всё готовится к смерти. Говорят, она теперь монахиня в тайном постриге и подвижница во Христе. И тайну продлившейся жизни Нины объясняют разве что слова святых отцов: «Смерть никогда не похитит мужа, стремящегося к совершенству».

…С годами старец стал болеть всё чаще. Вот и сейчас по очереди проносится слух: у батюшки опять поднялась температура, и врач запретил продолжать приём. Очередь волнуется, и волнение усугубляется тем, что снова появляется Лидочка и просит пропустить её к старцу «на секундочку».

– Только через мой труп! – преграждает ей дорогу Катя.

– Мы из Сибири к старцу приехали и не можем попасть. А ты? – возмущаются сибиряки.

Но Лидочка не унимается и стучит в окно кельи:

– Батюшка, родненький, меня не пускают к вам!

– Чего тебе, Лидочка? – выходит на крыльцо отец Адриан.

– Батюшка, я взяла сейчас билет на автобус, а благословения на дорогу у вас не взяла.

– Сдай билет на автобус. Поедешь поездом.

– Нельзя мне поездом, – горячится Лидочка. – Поезд приходит в одиннадцать утра, я на работу опоздаю! Начальница меня живьём съест и…

– Поедешь поездом, – пресекает эту дискуссию батюшка и тут же отходит к местным женщинам, благословляя их на сбор ягод.

О сборщицах ягод я расскажу чуть позже, но сначала о Лидочке. Она, действительно, поехала поездом, по-детски доверяя опыту святых отцов, утверждавших: как авва благословил, так и надо поступать. И как хорошо, что есть это доверие, потому что наутро пришло страшное известие: в автобус, на котором собиралась ехать Лидия, врезался пьяный водитель «КамАЗа», и было много крови и жертв.

– Приму лишь тех, кто уезжает завтра, – объявляет с крыльца отец Адриан, приглашая в келью почему-то и меня.

«Иди за Ним!»

Заходим в келью впятером под шёпот келейника: «Заболел батюшка. Мы из Пскова уже “скорую” вызвали, чтобы госпитализировать его. Не задерживайте батюшку, а?!» Но и без слов келейника видно – батюшке плохо, и благословляющая рука обжигает огнём. Все стараются говорить кратко, и лишь один инок разливается соловьём:

– Ещё святитель Игнатий Брянчанинов писал, что истинных старцев уже не стало и даже в монастырях не владеют Иисусовой молитвой.

– Покороче можно? – шепчет келейник.

– Ну, если вкратце, то ещё святые отцы утверждали: «Не все в монастыре спасаются, и не все в миру погибают». Вот у нас в монастыре не братия, а братва, и отец наместник – дракон.

– Значит, хочешь уйти из монастыря? – спрашивает батюшка. – А знаешь ли, брат, что монах, покинувший свой монастырь, приравнивается к самоубийце и даже лишается христианского погребения?

– Мама болеет, – сникает инок, – и просит разрешения вернуться домой.

– Вот и меня мама о том же просила. И была, брат, такая история….

Впрочем, эту историю я уже знаю от московских знакомых старца. А дело было так. Однажды отец Адриан получил от матери слёзное письмо, где сообщалось: сгорел их дом, живут теперь в землянке. А в землянке в дожди вода по колено, и тяжело заболела мать. Вот и умоляла мать сыночка хотя бы на время оставить монастырь, заработать денежку и построить им дом, ибо помощи ждать больше не от кого. Из монастыря отец Адриан тогда не ушёл, но денно и нощно молил святителя Николая Мирликийского помочь его больной матери.

Долго ли молил, не знаю, но вдруг приносят ему сумку с деньгами, а в сумке записка с просьбой передать эти деньги матери монаха, у которой сгорел дом. Кто прислал эти деньги – до сих пор неизвестно. Но когда, купив дом, мать о. Адриана стала осматривать его, то обнаружила на чердаке большую икону Николая Чудотворца, и святитель улыбался ей.

– Тяжело тебе, брат, понимаю, – утешает батюшка инока и суёт ему в карман свёрток с деньгами. – Тут мне денежки передали, а ты матери их перешли, чтоб лекарства самые лучшие и питание хорошее. Главное, веруй – не оставит Господь.

– Погибаю я, батюшка, – плачет инок. – Хочу спастись, а осуждаю всех.

– А на это вот что скажу…

Но договорить им не дают – приехала «скорая». А батюшка всё силится продолжать приём, обращаясь теперь ко мне:

– Прошу, ответь на это письмо.

Беру у батюшки нераспечатанное письмо от знаменитой спортсменки-чемпионки, из которого позже узнаю: после травмы позвоночника спортсменку парализовало. Никакое лечение не помогает, но в Бога она верует, крещена ещё во младенчестве, и знакомый священник причащает её на дому.

– Напиши ей, – диктует ответ батюшка, – что она некрещёная. А что крестили её во младенчестве, она ошибается. Теперь многие ошибаются так. А после крещения ей полегчает – и глядишь, на поправку пойдёт.

– Батюшка, но вы же не прочли письмо и даже не распечатали его, – недоумеваю я.

– Разве не прочёл? – удивляется старец и даёт последние наставления: – Без меня ходи к батюшке Иоанну (Крестьянкину). Он духовный, а я кто? Это раньше были великие старцы, а теперь остались одни старички.

Много позже архимандрит Иоанн (Крестьянкин) напишет мне в письме: «Отец Адриан – вот истинный старец, а я лишь душепопечитель». И слово в слово повторит сказанное отцом Адрианом о былых великих старцах и нынешних старичках, имея в виду самого себя.

Старцы иногда говорят одинаково, но они очень разные. У архимандрита Иоанна дар слова, и к нему часто ездили в ту пору именитые интеллектуалы, чтобы послушать богомудрые поучения старца. А к батюшке Адриану всё больше лепится тот горемычный народ, где жизнь – скорбь на скорби и одолевают болезни.

– Да что вы ходите за мной толпами? – сокрушается батюшка. – Я же не Пантелеимон Целитель. Господи, покоя нет и помолиться не дают.

Покоя батюшке, действительно, нет. Вот и сейчас «скорую» облепил народ. Женщины плачут, жалея батюшку. А отец Адриан раздаёт им в утешение приготовленные в дорогу припасы, вручая пакет фруктов и мне.

– Батюшка, да полно у нас дома фруктов, – отказываюсь я. – Лучше дайте напоследок духовный совет.

– Ты о чём?

– О том, как жить.

– Как жить? – задумывается батюшка. И говорит проникновенно, как говорят о личном: – А ты живи просто. Смотри, куда ножки Христа идут, и иди за Ним.

«Скорая» увозит батюшку в областную больницу, а я вдруг понимаю – ножки Христа ведут на Голгофу. Это тесный путь, но иного нет.

При море Тивериадском

Со сборщицами ягод я познакомилась после отъезда батюшки. Оказалось, что они – заготовители. Собранные ягоды сдают в приёмный пункт, а на заработанные деньги кормят семью и даже строят дома.

– Мы без благословения батюшки в лес не ходим, – рассказали женщины. – А помолится батюшка, благословит нас, и мы сезон отработаем без устали и заработаем хорошо.

Однажды я попросила женщин взять меня с собою в лес. С 15 августа, как объявили по радио, разрешается собирать бруснику, и мы отправляемся по ягоды. Правда, женщины сразу предупредили – первую ягоду они берут не для себя, а для Бога, отдавая всё собранное в монастырь. Вместе с нами отец келарь отправляет в лес за грибами четырёх паломниц во главе с Катей, потому что в Успенский пост грибы особо нужны.

На опушке леса все молятся, а старшая – Валентина – читает молитву священномученику Харалампию, великому страдальцу, которому перед казнью явился Господь и сказал: «Проси у Меня, чего хочешь, и Я дам тебе». И старенький епископ (а было Харалампию 113 лет) стал молить Господа о людях, которые «суть плоть и кровь». И да дарует им Господь в память о его страданиях изобилие плодов земных, чтобы люди насыщались и славили Бога.

И было нам даровано в тот день такое изобилие земных плодов, что и не знаю, как рассказать. Застреваю у первой же брусничной поляны и ахаю от изумления: вся поляна так густо устлана ягодами, что уже не видно и земли. Брусника крупная, как вишня, и растёт гроздьями. Тут не по ягодке берёшь, а сразу пригоршнями. Довольно быстро набираю ведёрко и иду к паломницам собирать грибы.

Но и тут диво дивное. В молодом ельнике стоят шеренгами крепкие, нарядные белые грибы, а по зелени мха стелются рыжики. Все корзины уже переполнены. Но разве можно уйти от таких грибов? Снимаем с себя фартуки, платки и кофты, увязывая собранные грибы в узлы. Наконец с брусничника возвращаются женщины, и у каждой по два вёдра брусники, а за спиной полные ягод пестери. Они профессионалы, собирают ягоды сразу двумя руками, и при этом очень быстро и ловко.

Отдыхаем на опушке, перекусывая хлебом с помидорами, и всё не налюбуемся на эту дивную крупную бруснику.

– Такой красивой брусники, – говорю, – я сроду не видела.

– А я и не замечала, что брусника красива, – признаётся бывалая сборщица ягод Марина.

– Почему не замечала?

– Как объяснить? Муж с весны безработный, а трое детей. Я не ягоды собираю, а деньги считаю: вот на сотню набрала, ещё на полсотни. Спешу и не вижу вокруг ничего. А сегодня собираю бруснику бесплатно, и дух захватывает от красоты. Господи, думаю, я такая счастливая. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

– А и правда, радость, будто праздник сегодня, – говорит Валентина и наставляет меня: – Ты первые огурчики и помидоры со своего огорода обязательно в церковь снеси. И будешь, поверь, всегда с урожаем.

– Выходит, дай Господу рубль, чтобы получить взамен сто? – обличает Валю красавица Катя. – Но это же корыстная торговля с Богом!

– Какая торговля? Не понимаю, – недоумевает Валентина.

Но, кажется, я понимаю её. За древним обычаем нести в церковь начатки урожая стоит привычка христиан святить свой быт и ставить на первое место Бога, а не свой достаток и горделивое «я».

За уличённую в корысти Валю вступается Марина:

– Послушай, Катюша, про моего брата. Работал он раньше в рыболовецкой артели. И был у рыбаков обычай – первый улов посвящали Богу и везли потом рыбу в монастырь и в детдом. И был тот первый улов как при море Тивериадском, когда лишь чудом не порвались сети от множества рыбы. Встречаем, бывало, рыбаков на берегу, а они ещё издали кричат от радости: «Божий улов! Божий улов!» Всю путину рыбка хорошо ловилась. А потом купил их рыболовецкое хозяйство какой-то богатей и сказал рыбакам: «Я не позволю раздавать рыбу на дармовщину. Наша цель – получить прибыль. И при чём тут Бог и Божий улов?» А без Бога рыбка перестала ловиться. Прогорел богатей, и разбежалась артель. Я понятно говорю, Катя?

– Куда уж понятней! – насмешничает Катя. – Дай Богу взятку, чтоб получить капитал!

– А я ещё понятней скажу, – невозмутимо продолжает Марина. – Живём мы, действительно, при море Тивериадском, но по воле Божьей жить не хотим, батюшку не слушаемся и лишь добиваемся своего. И выходит у нас, Катя, как у тех рыбаков, что всю ночь ловили рыбу, устали, измучились, и не поймали они ничего. Тут хоть лоб расшиби, а ничего не получится, если нет воли Божьей на то. Ты поняла меня, Катенька, а?

Катя отворачивается, и всем понятно, о чём речь. Катя не монашеского устроения, но вообразила себя однажды монахиней и с тех пор бьётся как рыба об лёд. Обличает всех, ссорится и живёт на деньги родителей, ставя себя превыше мира сего. Но на Катю не обижаются, понимая, что несчастна она.

А ещё вспоминается история одного невесёлого геолога. Он два года поступал в геологический институт, чтобы, окончив его, понять, что перепутал геологию с туризмом. И сколько таких путаников на земле! По словам одного американского учёного, человечество лишь на пять процентов живёт реальностью, а на девяносто пять процентов – иллюзиями. Рано или поздно иллюзии рушатся, и несчастье – удел мечтателей, построивших свой дом на песке…

Но сегодня на нашем море Тивериадском праздник. Как в раю побывали, насладившись красотой и дивясь изобилию Божьего урожая. Уходить из леса совсем не хочется, но Валентина уже прилаживает на спину пестерь со словами:

– Отдохнули, и хватит. Пора, сёстры, в путь.

16 ноября 2009 г.

Газета Эском – Вера

Истории, рассказанные у костра

Сидим мы летним вечером у костра, печём картошку, а капитан второго ранга, приехавший в Оптину пустынь из Владивостока, рассказывает свою историю:

– Каждый отпуск мы с женой ездили в Крым, но сначала заезжали в Псково-Печерский монастырь к своему духовному отцу Иоанну (Крестьянкину). Приезжаем однажды в монастырь, а там с грузовика гуманитарную помощь раздают – большие такие коробки, тяжёлые. Взял и я для себя коробку. Иду с ней по монастырю, а батюшка Иоанн увидел меня в окно и машет рукой, приглашая зайти к нему.

Захожу к нему в келью с коробкой в руках. А батюшка спрашивает:

– Ты что, нищий?

– Нет, батюшка, хорошо зарабатываю. Машину новую недавно купил.

– Так почему ты берёшь чужое – то, что предназначено больным и нищим? Открой коробку.

Открыл я коробку и ахнул – там одни булыжники.

– А теперь, – говорит батюшка, – иди и отдай эту коробку первому встречному нищему.

Вышел капитан от батюшки, и первой ему встретилась нищенка Шурочка. А Шурочка – дитя разумом, на голове вмятина, один глаз вылез из-под век, и глазное яблоко как шишка торчит. Но более бесстрашного человека я ещё не встречала. Шурочка не боится в мороз и зной жить под открытым небом, хотя её регулярно приглашают к себе домой православные, уговаривая пожить у них. А Шурочка поживёт у них день-другой и убегает. Почему-то ей надо сидеть у церкви и просить милостыню – хотя какая милостыня, если Шурочка ничего не понимает в деньгах и ценит лишь фантики от конфет? Мальчишки отберут у неё, бывало, деньги, а Шурочка лишь равнодушно посмотрит вслед. Но стоит кому-то посягнуть на её фантики, как Шурочка хватает камень и бросается на обидчика.

Отдал капитан коробку Шурочке и на всякий случай отбежал подальше: вдруг запустит в него булыжником? С неё станется. А Шурочка открыла коробку и заулыбалась от счастья: в коробке сыр, сервелат, сгущёнка, а главное – конфеты в нарядных фантиках.

– Никогда бы не поверил, если бы не увидел всё своими глазами, – закончил свой рассказ капитан.

– Для Бога невозможного нет, – сказал послушник из Н-ского монастыря, приехавший в Оптину пустынь на совет к старцу. – Помните, что сказано в притчах: «Благотворящий нищему даёт взаймы Господу». Вот у нас в монастыре был любопытный случай в этой связи.

И послушник стал рассказывать свою историю.

К сожалению, в этой истории всё легко узнаваемо. А потому, избегая соблазна хвалить или хулить кого-то, передам рассказ послушника в обобщённом виде. В некотором царстве, в некотором государстве в одном старинном монастыре отправили в отпуск отца эконома. А тот на время своего отсутствия поставил управлять монастырским хозяйством своего заместителя, молодого послушника, получившего блестящее экономическое образование в Англии. Сам отец эконом был из практиков – всё знал, всё умел, а получить образование не случилось. Правда, всю жизнь он тянулся к знаниям и буквально благоговел перед своим учёным помощником. Просматривает тот, бывало, по интернету биржевые новости, изрекая нечто мудрёное о падении индекса Доу-Джонса, а отец эконом интересуется:

– А своими словами это как?

– А своими словами, батюшка, нам за электричество уже нечем платить, а вы разбазариваете всё на прихлебателей. Знаете, сколько стоит прокормить одного нахлебника? Вот, пожалуйста, у меня всё подсчитано. А сколько таких нахлебников в монастыре?

Нахлебников, действительно, было много. Бомжи и нищие облепили паперти храмов, а ведь в обед потянутся в трапезную, чтобы получить свою тарелку супа. А ещё помогали немощным старицам, работавшим прежде в монастыре. От юности они безвозмездно служили святой обители – пекли просфоры, мыли полы, готовили в трапезной, а потом состарились и стали болеть. И отец эконом старался помочь им дровами, выписывал к празднику продукты со склада, а в трапезной сажал на самое почётное место.

Были, наконец, в обители и такие хитрованы-паломники, что умудрялись подолгу жить в монастыре, отлынивая при этом от работы. А порядок в монастыре простой – три дня ты гость, а потом иди работать на послушании. А они поработают день-другой и идут жаловаться монастырскому врачу – здесь болит, там колет. А потом начиналось общее расслабление организма с широко известным диагнозом: лень перешла в грипп. Что поделаешь? В любом обществе есть немощные, хворые люди, но и их питает Господь.

Монастырь всегда кормил болящих и нищих, и обитель не зря называли святой, ибо в годину бедствий монахи сами голодали, но делились последним куском хлеба с обездоленными. А теперь эти древние заветы святости вступили в неодолимое противоречие с рыночной экономикой. Как теперь прокормить нахлебников, если цены на продукты запредельные, налоги грабительские, а за электричество действительно задолжали?

Собственно, отец эконом потому и согласился поехать в отпуск, что вдруг остро почувствовал – его время прошло. И неучи, привыкшие хозяйствовать по старинке, должны уступить своё место таким блестяще образованным молодым людям, каким был его помощник. Пусть покажет себя в работе, а ему, старику, пора на покой.

И учёный эконом себя показал. В первый же день он ввёл одноразовые пропуска в трапезную для штатных монастырских рабочих и для паломников, действительно трудившихся на послушании. Раздавать пропуска поручили древнему монаху Евтихию, уже настолько отошедшему от жизни, что он лишь молча молился по чёткам, и взять у него пропуск мог любой желающий. Словом, первыми обзавелись пропусками именно хитрованы. А рабочие монастыря то ли не знали о пропусках, то ли знали, но ведь некогда бегать по монастырю в поисках отца Евтихия – работа встанет! А в обеденный перерыв обнаружилось – в трапезную без пропусков никого не пускают. И у дверей трапезной собралась большая возмущённая толпа.

Помощник эконома вкратце объяснил толпе тот новый распорядок, когда бесплатное питание отныне полагается лишь тем, кто сегодня работает в монастыре, а посторонним в трапезную вход воспрещён. И тут все, не сговариваясь, посмотрели на бабу Надю, в тайном постриге монахиню Надежду. Сорок лет она проработала в трапезной монастыря, кормила и утешала людей, а теперь тихо угасала от рака в онкологическом центре. Собственно, баба Надя выпросилась в отпуск из больницы не ради бесплатных монастырских щей – ей хотелось перед смертью проститься с родной обителью и подышать таким родным для неё воздухом. Главный инженер монастыря тут же предложил бабе Наде свой пропуск в трапезную, но она лишь молча поклонилась ему и молча же ушла. И было так тягостно смотреть ей вслед, что не один человек тогда подумал: вот проработаешь всю жизнь в монастыре, а потом тебя вышвырнут вон, как старую ветошь, и даже обозначат словами – ты отныне здесь посторонний, а посторонним вход воспрещён.

Позже, конечно, сочинили небылицы, будто в монастыре был бунт и усмирять его вызвали спецназ. Разумеется, ничего подобного не было. Народ в монастыре в основном смиренный. Первыми смирились и ушли нищие, понимая, что монастырь не обязан их кормить. Бомжи, будучи людьми абсолютно бесправными, тоже ни на что не претендовали. Их и раньше из-за неопрятности не пускали в трапезную, но через специальное окошко в притворе выдавали по миске супа и хлеб. На этот раз заветное окно не открылось и бомжи, потоптавшись, ушли. Даже рабочие монастыря особо не роптали, но вместо того, чтобы отправиться за пропусками к отцу Евтихию, они пошли в ближайший гастроном, купили там кое-что покрепче лимонада и, как говорится, загуляли.

Словом, помощник эконома бился как рыба об лёд, пытаясь залатать дыры в монастырском бюджете: резко сократил расходы на питание за счёт введения пропусков, отказал в материальной помощи детдому и прочим просителям, а также ввёл систему платных услуг. Например, если раньше монастырские трактора бесплатно распахивали огороды многодетным семьям, инвалидам и своим рабочим, то теперь эти услуги стали платными.

Нововведений было много, но тем неожиданней стал итог. Вскоре стало нечем платить даже зарплату рабочим, ибо перестали поступать пожертвования от прихожан. И здесь надо пояснить, что монастырь, говоря по-старинному, был кружечный. То есть во время службы идут по храму монахи с подносами, а люди жертвуют на монастырь от своих щедрот. Раньше на подносах высились горы купюр в нашей и иностранной валюте. А тут ходят сборщики по храму неделю, другую, а на подносах лишь медные копейки.

– Отцы, – спрашивают их, – вы хоть на чай собрали?

– На чай собрали, но только без сахара.

Главное, куда-то исчезли спонсоры. На Луну они, что ли, все улетели? А энергетики, потребовав заплатить долги, вдруг отключили монастырь от электричества. В ту же ночь в монастырь забрались грабители, правда их успели вспугнуть. А наутро оттаяли холодильники и нестерпимо завоняло протухшей рыбой.

Нестроений было столько, что забеспокоились даже животные. Лошади тревожно ржали и лягались. А кроткий монастырский бык Меркурий вдруг поддел на рога отца келаря, и тот лишь чудом спасся, успев залезть на крышу коровника. Залезть-то залез, а слезть не может – бык роет рогами землю и бросается на людей, не подпуская никого к коровнику. Сутки бедный келарь сидел на крыше, умоляя вызвать МЧС. Но в монастыре поступили проще – вызвали из отпуска отца эконома. Первым делом тот пристыдил быка:

– Меркуша, Меркуша, как тебе не стыдно? В святой обители живёшь, а так себя ведёшь?

И Меркуша, устыдившись, ушёл в свой загон. Потом отец эконом велел келарю накрыть в трапезной столы по архиерейскому чину, как это делалось при встрече высоких гостей.

– Что, митрополит с губернатором к нам приезжают? – оживился отец келарь, очень любивший парадные приёмы и умевший блеснуть на них.

– Бери выше, отче!

И келарь почему-то вообразил: к ним едет президент, тем более что переговоры о визите президента, действительно, велись. Надо ли объяснять, какой пир был уготован для столь высокого гостя? Золотистая севрюжья уха, расстегаи с сёмгой, жюльен из белых грибов и рыжиков, блины с красной икрой – всего не перечислишь. Келарь очень старался. И он буквально потерял дар речи, когда отец эконом привёл в трапезную толпу нищих и каких-то страшных калек.

– Батюшка, да что вы творите? – закричал в негодовании помощник эконома.

– А творю я то, что творили наши отцы, – спокойно ответил отец эконом. – Читал ли ты, брат, Житие святого мученика архидиакона Лаврентия?

– А-а, того, что сожгли на костре? При чём здесь Лаврентий?

– А при том, что перед казнью царь потребовал у святого Лаврентия открыть, где спрятаны сокровища Церкви. И тогда архидиакон привёл к царю множество нищих, сирых, больных и увечных. «Вот, – сказал он царю, – главное сокровище нашей Церкви. И кто вкладывает своё имение в эти сосуды, тот получает вечные сокровища на Небе и милость Божью на земле».

После этого пира для нищих что-то изменилось в монастыре. Даже погода будто повеселела. А вскоре в монастырь приехали благотворители и не только с избытком заплатили долги, но и пожертвовали деньги на строительство богадельни.

Конечно, бывают в монастыре и сегодня периоды острой нужды. Отец эконом в таких случаях скорбит и всё же старается помочь обездоленным, памятуя мудрый совет царя Соломона: «Пускайте по водам хлебы ваши, и они возвратятся к вам».

А вот этого пускания хлебов по водам учёный помощник эконома не выдержал и перешёл на работу в банк.

Костёр догорел, и все ушли спать. И только мы с одной инокиней сидели у едва тлеющего костерка, и совсем не хотелось спать.

– А я ведь к Богу через деньги пришла, – засмеялась вдруг инокиня.

– Это как?

– А так. По образованию я химик, и перед перестройкой наша лаборатория разработала технологию производства красителей нового поколения, лучше и дешевле импортных. Передали мы наши разработки одной фирме, договорившись, что будем получать свой процент с прибыли. А в перестройку фирма обнищала и нашу лабораторию разогнали. Где я только потом не работала! Посуду мыла в кафе, торговала фруктами у азербайджанцев. Потом устроилась в книжный магазин. А на прилавке одно бульварное чтиво, гороскопы, магия, и хозяин внаглую пристаёт. Дала я отпор похотливому хозяину, а он избил меня.

Сижу дома злая-презлая и думаю: «Всё, куплю подержанный пулемёт».

– А почему, – спрашиваю, – подержанный?

– Да у меня и на подержанный денег не было. Но я уже до точки дошла – отстреливаться хочу. Тут приходит Наденька, соседка сверху. Хорошая девушка, скромная, добрая, в медицинском училище на пятёрки учится. Да случилась с ней по неопытности беда – ждёт ребёнка, а жених бросил. Мать-уборщица её из дома выгнала, требуя, чтобы шла на аборт. Дескать, сами живём на копейки, а ещё ребёнка кормить? Стонет Наденька в голос, заливается слезами. Жаль ей, сердечной, убивать ребёночка, а только, видно, выхода нет. И тут я так разозлилась, что уже расхрабрилась: Надя, говорю, запомни: русские живьём не сдаются. Да прокормлю я тебя с ребёночком. Не убивай малыша, я вас прокормлю!

Отдала я Наде все свои деньги до копеечки, до сих пор помню эту сумму – 507 рублей 20 копеек. Кстати, Наденька потом замуж вышла и ещё двоих родила. А я осталась тогда без денег, даже хлеб не на что купить. Ладно, думаю, займу у соседки снизу. Спускаюсь вниз, заглянула по пути в почтовый ящик, а там перевод на 50 720 рублей. Оказывается, та самая фирма выжила и, получив прибыль от наших красителей, перечислила нам процент. Но меня поразили даже не деньги, а эта мистика цифр: отдала я на ребёночка 507 рублей 20 копеек, а перевод на ту же самую сумму, но уже с нулями. И тут я заплакала, вспомнив покойную маму. Мама у меня верующая была, всегда бедным помогала и нас учила: «Всё отдал – богаче стал». Только раньше я в Бога не верила, а тут не пойму, что со мною творится – будто мама со мной говорит.

Зашла я в церковь помянуть маму, а там приглашают на экскурсию в Шамордино. Поехала я в Шамордино на день, а задержалась там на год. Монастырь в ту пору ещё только начинали восстанавливать, бедность была невероятная. А тут приезжает в Шамордино один бизнесмен и предлагает монастырю заняться коммерцией, организовав производство сувениров. А я в производстве понимаю. Придвинулась ближе и внимательно слушаю – вполне грамотный бизнес-план с предложением штамповать значки с изображением святых и выпускать полиэтиленовые пакеты с видами монастыря. Затраты копеечные, рабочая сила в монастыре бесплатная, и вполне реально, как утверждает бизнесмен, зарабатывать на этом миллионы. А мать игуменья спрашивает сестёр:

– Что, нужны нам такие миллионы?

– Нет, матушка, – отвечают, – не нужны. Богу и мамоне служить невозможно.

Я про себя возмущаюсь: как это им не нужны миллионы, если в монастыре нищета? Только позже мне открылся смысл того соблазна, когда монастыри пытались превратить в коммерческие предприятия. А тогда мы ушибленные были коммерцией и мечтали разбогатеть. Вот был у меня друг, большой любитель Достоевского. И любил он порассуждать о том, что Бог и вся высшая гармония мира не стоят единой слезиночки ребёнка. А в перестройку он спекулировал просроченными лекарствами и про слезинку уже не вспоминал.

В монастыре всё было другое – непривычное и пока непонятное. Помню, работала со мной на послушании девушка из Сербии Здравка. От сестёр я знала, что на войне у неё убили жениха, мать с отцом и братьев. У меня бы сердце разорвалось от горя, а она работает и поёт: «Христос воскресе из мертвых!» Как можно петь, потеряв близких? Хотела задать ей этот вопрос, но постеснялась. А Здравка без слов меня поняла и говорит:

– Знаешь, когда нас убивали, то стало понятно: надо выбирать – хлеб или крест. И когда мы выбрали крест, сердце стало радостным и свободным.

А ещё меня поразил один случай. В монастыре работала бригада православных мастеров с Украины. И ради Господа нашего Иисуса Христа они брали за работу совсем дёшево, хотя работа была дорогостоящей – надо было перекрыть крышу храма и установить крест. На Пасху и на Троицу украинцы ездили домой, чтобы повидать свои семьи и передать им заработанные деньги. На Украине тогда трудно жилось и люди очень нуждались. И вот перед Троицей собрались они ехать домой, а в последний момент обнаружилось, что монастырю не перечислили обещанные деньги и заплатить рабочим нечем. Что случилось, непонятно, и когда будут деньги, неизвестно. Мать Амвросия плачет и стыдится объявить рабочим, что напрасно их семьи ждут кормильцев с деньгами. А рабочие уже пришли в бухгалтерию за зарплатой, и такие они радостные. Мать Амвросия укрылась от них в храме, пала ниц пред иконами и плачет так, что пол уже мокрый.

Входит тут в храм женщина с большим узлом, в котором увязаны, похоже, буханки хлеба.

– Кому, – спрашивает, – отдать?

– Отдайте за свечной ящик, – говорит ей мать Амвросия, а сама всё плачет.

Наплакалась, наконец, развязала узел, а там пачки денег в банковской упаковке. Отнесла она быстренько деньги в бухгалтерию и бросилась догонять ту женщину. Весь монастырь обыскали, а никто этой женщины не видел, и привратница утверждала, что ни одна женщина не входила в монастырь и не выходила из него в эти часы. Сколько же дивного я видела в Шамордино! А когда над храмом установили крест, то над ним воссиял столп света.

…Инокиня замолчала, и в тишине стало слышно, как в скиту ударил колокол, обозначая, что через пятнадцать минут, в два часа ночи, начнётся полунощница.

– Ох, на полунощницу опоздаю, пойду, – спохватилась инокиня. – Простите меня, что заболтала я вас.

22 апреля 2009 г.

Газета Эском – Вера

Две кражи в праздничный день

Когда ещё в советские времена знаменитый французский киноактёр Д. приехал в Москву, восторженная публика забросала его цветами. А он ответил на гостеприимство так: вывез на Запад и устроил там выставку советского нижнего белья, и над этими уродливыми изделиями самой передовой в мире социалистической промышленности дружно потешалась вся Европа. Более того, француз выдал всем нашу тайну: СССР – родина барсеток. Это потом в Европе изобрели нательные кошельки-барсетки. А началось у нас всё с того, что в пору повального воровства, когда на улицах бритвой резали сумки, извлекая из них кошельки, население приспособилось хранить деньги в нашитых на бельё потайных карманах.

За державу было обидно. И ещё в школе я дала себе страшную клятву – пусть меня лучше тысячу раз обворуют, но я не буду униженно прятать деньги на теле. Не хочу жить, подчиняясь животному страху! Клятва была, конечно, наивной, но страх, действительно, исчез, и за всю мою жизнь меня ни разу не обокрали.

Впрочем, однажды это всё-таки случилось. 15 сентября, на праздник иконы Калужской Божией Матери, меня дважды обокрали. Сначала в храме украли кошелёк. А когда после литургии вернулась домой, то услышала, как на огороде кричит моя соседка Клава:

– Караул! Украли! 

Клава плохо слышит, почти глухая, а потому не разговаривает, а кричит. Повод же для крика был такой: оказывается, ночью с моего огорода похитили 30 кочанов капусты. Ну и что? Да у меня этой капусты целое поле – кочанов двести или больше, не знаю. Это Клава знает, сколько у меня капусты, кур и цыплят. Клава считает меня непрактичной, а потому усиленно опекает. Приносит, например, пузырёк зелёнки и говорит:

– Давай твоих кур зелёнкой пометим.

– Это зачем?

– Чтоб не украли. Вон Пахомовна твоих кур к себе в курятник приманивает. Как докажешь, что куры твои?

– Да не буду я ничего доказывать.

– Простодыра ты! – возмущается Клава и в порядке борьбы с хищениями регулярно пересчитывает моих кур.

Кстати, появлением кур я обязана Клаве. Подарила ей на Пасху платок, а она принесла мне в подарок пятьдесят инкубаторских однодневных цыплят.

– Куда столько? – воспротивилась я.

– Да они ж передохнут, – сказала Клава. – Но некоторые всё-таки выживут.

Цыплята были похожи на цветы. Но вот бегает перед тобой на ножках такой солнечный живой одуванчик, а потом начинает угасать, превращаясь в осклизлый труп. Даже выжившие цыплята были какими-то нежизнеспособными. Выпустишь их погулять на травку и стой рядом – сторожи. Иначе коршун утащит или глупый цыплёнок захлебнётся в луже. А один цыплёнок даже «повесился», запутавшись в мотке шпагата. Намучилась я с этими «подыханцами» и пожаловалась священнику:

– Батюшка, помолитесь, цыплята дохнут.

Он обещал помолиться, а мне велел заказать молебен священномученику Власию Севастийскому, известному особо милостивым отношением к животным и не раз исцелявшему их. А дальше было вот что: уцелевшие цыплята не только выжили и превратились в кур, но, к великому удивлению Клавы, стали дружно выводить уже своих цыплят.

Удивлялась же Клава вот почему: инкубаторские куры генетически дефективны и не склонны высиживать цыплят. У Клавы только одна курица села на яйца, да и то, не досидев, соскочила. А у меня в курятнике на всех гнёздах сидят на яйцах наседки и злобно шипят, не подпуская к себе. Кстати, они и к цыплятам потом никого не подпускали. Растопырят крылья, укрыв своё потомство, и только посмей приблизиться к цыплёнку – долбанут клювом так, что ногу пробьют. Был даже такой случай. В курятник к Клаве забралась ласка. И вот ведь подлая тварь – передушила ради забавы половину кур. Клава очень расстроилась и стала ставить на ночь у курятника капкан.

– Может, и мне капкан поставить? – спрашиваю Клаву.

– Тебе-то зачем? У тебя кокоши. Они ласку клювом забьют.

Так я узнала старинное наименование наседки – кокош. И через это слово стало понятней сказанное о кокоше в Евангелии: «Иерусалиме, Иерусалиме, избивый пророки и камением побивая посланные к тебе, колькраты восхотев собрати чада твоя, якоже кокош гнездо свое под криле» (Лк. 13, 34). А кокоши, действительно, самоотверженны и отважны в защите своего потомства. Бьются кокоши с хищником насмерть. И коршун, таскающий беззащитных инкубаторских цыплят, не смеет приблизиться к кокошу.

Словом, кокоши избавили меня от заботы о цыплятах. Цыплята у них были крепенькие, весёлые и жили, как воробьи, независимой от меня жизнью. Накрошишь цыплятам варёных яиц вместе с запаренной молодой крапивой, а наседкам насыплешь пшеницы – и никаких тебе больше забот. И кокоши сами по себе как-то жили и множились, давали по ведру яиц ежедневно, а через год у меня было уже под сотню кур.

– Может, ты слово особое знаешь? – удивлялась Клава, не ходившая в церковь и не верившая в силу чьих-то молитв.

К сожалению, все мои попытки привести Клаву в церковь не имели успеха, хотя на Пасху она ездила в монастырь святить куличи и ставила свечи к иконам. Но верить она по-своему верила, и об этих особенностях народной веры надо бы рассказать подробней.

Вера у Клавы была такая – Бог есть, но Он далеко от людей, на Небе, а на земле – человек кузнец своего счастья. А ещё она твёрдо верила, что после смерти люди не умирают, они живы у Бога. И с умершими у Клавы была своя связь. Бывало, просыпаешься рано утром, а Клава в слезах сидит на крыльце.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Покойные папа и мама приснились. Стоят, как нищие, под окошком и хлебушка просят ради Христа. Вот напекла им ватрушек и булочек. Ты уж, пожалуйста, в церковь снеси.

Именно эта любовь к родне определяла веру Клавы и её представления о добре и зле. Старики, рассуждала она, были люди мудрые и лучше нас знали, что можно, а что нельзя.

О том, что нельзя, расскажу на таком примере. В одной деревне умерла старуха-колдунья. Никакой родни у неё вроде бы не было, но тут приехала из города внучка-студентка. Бегает по деревне и умоляет всех в слезах:

– Ой, помогите схоронить бабушку. Я одна не смогу. Как я одна?

Слёзы тронули людей. Усопшую всей деревней проводили на кладбище, а на поминки никто не пришёл. Вот и сидели мы вдвоём со студенткой за уставленным снедью поминальным столом. Девушка плакала, вспоминая, как её мама бежала из деревни в город, потому что они были здесь для всех прокажёнными и дочь чернокнижницы никто бы замуж не взял. Наготовлено на поминки было немало. Не пропадать же продуктам! Девушка собрала со стола в корзину пироги, вина, закуски и решила раздать их по соседям. Но ни в одном доме ей не открыли дверь. Когда же студентка отдала бутылку водки пастуху Николаю, слывшему последним пропойцей, то этот спившийся человек с подчёркнутым презрением разбил бутылку о камень.

– Придурки отсталые, деревенщина! – закричала тут студентка. – Да в Москве теперь колдуний и магов ценят и большие денежки платят им!

Повезло же, подумалось, городским магам, что они живут не в деревне, где люди брезгуют угощеньем со стола колдуньи, не желая прикасаться к скверне.

Похожий случай был и в нашей деревне. У Пахомовны после отёла захворала корова, и её знакомая-экстрасенс прочитала над коровой по книжке какие-то заклинания. Клава тут же прибежала ко мне и сообщила волнуясь: «Не бери молоко у Пахомовны – заколдованное у неё молоко». Шёл январь – святки. Деревенские коровы ещё только собирались телиться, и молока в деревне пока не было. Молочка хотелось многим, но у Пахомовны его никто не брал.

Однако и Клаве случалось попадаться на удочку современной магии. Хоть и называла она колдунов и экстрасенсов «душегубами», про гороскопы говорила, что это «дурь для дураков», а вот в лунный календарь она поверила настолько, что одно время донимала меня:

– Сегодня по лунному календарю надо сажать огурцы. Почему не сажаешь?

– Потому что оптинский старец Амвросий учил не верить астрологическим лунным календарям.

– Твой Амвросий жил в позапрошлом веке, а сейчас во всём мире прогресс!

С прогрессом, однако, вышла неувязка. Огурцы, посаженные в рекомендованные астрологами сроки, почему-то не желали всходить, пришлось их срочно пересаживать. И Клава в знак протеста порвала газету с лунным календарём.

Претерпев некоторые искушения с прогрессом, Клава ещё твёрже доверилась опыту, выработанному веками народной жизни. Опыт же гласил (цитирую Клаву): «Берегись, огнь поедающий!» Например, быть беде, если впустишь в дом блудницу, ибо блуд – это огнь поедающий. А ещё нельзя иметь дело с «черноротыми», то есть с людьми, привыкшими чертыхаться. И, наконец, огнём поедающим и истребляющим в пожаре дома для Клавы было воровство. Когда у бывшего монастырского рабочего сгорел дом, Клава ни на секунду не поверила объяснениям пожарных, что огонь, мол, занялся из-за неисправной проводки. «При чём здесь проводка? – говорила она. – Он же из монастыря что ни попадя тащил. Вот и настиг его огнь поедающий!»

Словом, незначительное само по себе событие – кража 30 кочанов капусты – стало для Клавы грозным мистическим знаком и даже предчувствием некой беды. И беда, действительно, грянула – начались кражи. Это тем более ошеломило людей, что дома у нас в деревне не запирали, и Клава, уходя в магазин, прислоняла к двери веник, оповещая тем самым односельчан, что её дома нет. И вдруг оказалось, что запирать дома «на веник» нельзя – у пасечника Сафонова, пока он возился с пчёлами, похитили из дома флягу мёда. У Плюскиных украли кур. А у дачников-москвичей выкопали в их отсутствие с огорода всю картошку.

– Раньше, – возмущалась Клава, – вору отрубали руку по самый локоть и никакого воровства в помине не было. А теперь что?

А теперь, видно, настал для матушки-России тот воровской час, когда Руководящие Воры «прихватизировали» за копейки заводы и прииски, похитив их у народа. А воришки попроще стали тащить у соседей картошку и кур.

При Ярославе Мудром за воровство полагалась смертная казнь. А в правилах святителя Григория Неокесарийского о грабителях сказано: «Справедливым признается всех таковых отлучити от Церкви, да не како приидет гнев на весь народ». Святитель Григорий ссылается при этом на книгу Иисуса Навина, где рассказывается о том, как из-за воровства одного человека – Ахана из колена Иудина – гнев Божий пал на весь Израиль, и израильтяне потерпели поражение в битве (Нав. 7). Но разве не то же самое происходит ныне, если воровство разрушает доверие людей друг к другу, а народ, утративший сплочённость, неизбежно обречён на поражение?

Вот и у нас в деревне сосед начал коситься на соседа, а кто-то, не стесняясь, стал возводить напраслину на ближнего. Пчеловод Сафонов подрался с зятем, заподозрив его в хищении мёда. Плюскины винили в краже кур паломников. Подозрительность, как яд, отравляла людей. И Клава решила выследить воров, подвизаясь в роли мисс Марпл.

…Клава азартно шла по следу воров, докладывая мне потом, что следы от протекторов с моего капустного поля ведут прямо к дому Васьки-шофёра, а Васькин отец был точно вор. А ещё подозрительны братья Грачи – нигде не работают, а шикуют в ресторане. На какие денежки, а?

От этих пересудов было так тошно, что однажды я отказалась выслушивать их.

– Я стараюсь, а ей безразлично! – негодовала Клава. – Да ведь с твоей же капусты всё началось!

Кража 30 кочанов капусты была, действительно, первой в череде дальнейших хищений. Но никакая капуста не стоит того, чтобы изучать людей через прицел артиллерийской гаубицы.

«Всю Россию разворовали, а ей хоть бы хны!» – не унималась Клава.

А вот это неправда. За Россию болело сердце. Однако как объяснить Клаве, что дом, построенный на песке, рушится совсем не потому, что его обокрали братья Грачи или олигархи? Как понять, наконец, всем сердцем, что Господь посылает нам скорби прежде всего для вразумления и воспитания души?

Неожиданное вразумление по поводу краж было дано мне месяц спустя. Оказалось, что ещё зимой я украла в храме галоши. То есть пришла в монастырь в валенках без галош, но почему-то забыла об этом и, уходя, надела чьи-то галоши, полагая, что галоши мои. Помню, как после кражи кошелька я возмущённо осуждала святотатцев, ворующих в храме. И вдруг, сгорая от стыда, обнаружила у себя эту лишнюю пару галош и, каясь, вернула их в монастырь. А ещё пришлось каяться по поводу кражи капусты. Но чтобы разобраться в хитросплетениях этой лукавой кражи, надо рассказать сначала о нравах нашей православной общины, существовавшей тогда при монастыре. Вот почему начну с общины.

Это было счастливейшее время нашей жизни, когда мы, новоначальные, решили подвизаться, как древние, полагая живот за други своя. Ничего ещё толком не зная о православии, мы уже знали из опыта самое главное: Бог есть любовь, потому что любовью была пронизана жизнь.

Вспоминается чувство растерянности, когда, купив избу возле монастыря, я обнаружила, что пол здесь сгнил и рушится под ногами, а печь, как Змей Горыныч, отчаянно дымит. Как здесь жить? С чего начинать? А изба вдруг начинает заполняться людьми.

– Хвала Богу! – говорит, входя в дом, серб Николай.

– Слава Христу! – откликаются украинцы-«западенцы».

Ростовчане привозят доски для пола, и белорусский музыкант Саша уже весело стучит молотком, настилая новые полы. Чьи-то руки обмазывают и белят печь, а москвичка-балетмейстер Настенька Софронова шьёт для окон нарядные занавески с ломбрикенами. Работа кипит, и все поют: «Богородице Дево, радуйся…»

Радость переполняла жизнь. И если потом я сажала так много капусты, картошки, моркови, то потому, что выращивалось это для всех. Огородничали мы под присмотром агрономов из Москвы, понимавших, что надо восстанавливать не только храмы, но и утраченную агрокультуру. Ассортимент овощей в деревне был в ту пору предельно убогим. О цветной капусте, например, здесь даже не слыхивали, а картошка была только кормовых сортов – очень крупная и очень невкусная. Варишь-варишь такую картошку, а она не разваривается – осклизлая какая-то и пахнет химией. А настоящая картошка должна «смеяться», то есть быть рассыпчатой и ароматной.

В общем, учёные-агрономы снабжали нас элитными семенами. А возле дома Миши, ныне иеромонаха Марка, была воздвигнута теплица промышленных размеров. Здесь будущий батюшка выращивал рассаду для общины, раздавал её всем желающим и просил об одном: «Только не берите рассаду без меня».

Однажды Миша задержался в командировке, а сроки посадки поджимали. Взяла я из теплицы без спроса 30 штук капусты сорта «Москвич». Ладно, думаю, повинюсь перед Мишей, когда он вернётся домой. Не повинилась, забыла, слукавила. И дал мне Господь епитимью за эту кражу – именно 30 кочанов «Москвича» и похитили осенью. Самое опасное было то, что воровство рассады не осознавалось как воровство, ибо довлела психология: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». И эта «колхозная» психология исподволь разрушала дух братства.

Так вот, о братстве. Иеромонах Василий (Росляков), убиенный на Пасху 1993 года, чтил братство, но отвергал панибратство, говоря, что оно уничтожает любовь. Между тем плоды панибратства множились.

Вот несколько историй из жизни. Поселилась возле монастыря трудолюбивая семья с тремя детьми. Муж строитель, а жена портниха, которую тут же завалили заказами. Одна монахиня, живущая в миру, попросила сшить ей рясу, а другая – подрясник. Платить за работу монахиням было нечем, и они лишь поблагодарили: «Спаси тебя Господи!» Муж тоже увяз в делах братской взаимопомощи, потому что у такой-то сестры протекает крыша, денег еле наскребли на покупку шифера, и строитель работал бесплатно. Так и пошло: все просят – помоги. Отказать в помощи было неловко, а уж тем более требовать плату за труд. В общем, подвизались муж с женою во славу Христа, а через год жена сказала, заплакав: «Уедем отсюда, а то не на что жить».

В дневнике иеромонаха Василия есть запись: «Горе отнимающим плату у наёмника, потому что отнимающий плату то же, что проливающий кровь» (прп. Ефрем Сирин). С этой записью связана такая история. Однажды отец Василий попросил иконописца Павла Бусалаева написать для него икону и сказал, что заплатит ему за работу.

– Как можно, батюшка? – смутился Павел. – Я с вас денег за работу не возьму!

Но отец Василий настоял на своём. А Павел рассказывал потом: «У нас тогда родился ребёнок, и, честно признаться, мы очень нуждались. Мы с женой так обрадовались этому неожиданному заработку, что и не знали, как Бога благодарить». Рассказ о том, что отец Василий считал необходимым заплатить иконописцу за труд, я вычеркнула из рукописи книги «Пасха красная», поверив доводам рецензента, что само упоминание о деньгах принижает идеалы православного братства. Вот так и совершалась та подмена, когда братство с его любовью к человеку вытесняло бесцеремонное панибратство.

И ещё одна история. У нашей общины объявился спонсор-книгоиздатель, заработавший хорошие деньги на «левых» тиражах православных книг. Разрешения у авторов он при этом не спрашивал и за работу им не платил. Но если российские авторы привычны к бесправию, то митрополит Антоний Сурожский хотел даже подать в суд на издателя, издавшего его книгу без спроса и откровенно «пиратским» тиражом. Впрочем, до суда дело не дошло. Его предварил Божий суд. Дом книгоиздателя и склад с «пиратскими» тиражами вдруг полыхнули огнём, и сгорел даже новенький автомобиль, находившийся тогда в другом городе. Вот и не верь после этого утверждениям Клавы, что воровство – это «огнь поедающий».

– А вы заметили, – сказал один монах, – что искушения обычно бывают в праздники, когда особенно сильна благодать?

Для меня таким особо благодатным днём стал праздник иконы Калужской Божией Матери, когда через искушения с кражами вдруг открылись неосознанные прежде грехи. С той поры и вошло в привычку благодарить Господа за искушения и скорби, ибо, как писал преподобный Исаак Сирин, «без попущения искушений невозможно нам познание истины».

22 сентября 2009 г.

Газета Эском – Вера


«Иди ко Мне»

Памяти монахини Веры (Барышниковой)

Сибирячка Евгения Барышникова приехала в Оптину пустынь едва ли не с грузовиком вещей – чемоданы, баулы, коробки с книгами и вдобавок стиральный бак. С такой поклажей в монастырь не ездят, но в гостинице для паломников Женя радостно заявила:

– Я ведь навсегда в монастырь приехала, даже квартиру в Сибири продала.

– А выгонят отсюда, где будешь жить?

«Выгонят» же означало вот что – после установленного срока проживания монастырь вправе попросить паломников покинуть гостиницу, чтобы освободить место для вновь прибывших богомольцев. Тем не менее многие живут и работают в монастыре годами: иконописцы, трапезники, златошвейки, прачки. И в круг этих присно оптинских трудников, казалось, прочно вписалась трудолюбивая сибирячка.

Словом, она уже долгое время трудилась в монастыре, когда её вдруг сняли со всех послушаний и попросили покинуть гостиницу. Разумеется, продав квартиру в Сибири, Женя надеялась купить жильё возле монастыря. Но цены на дома возле Оптиной пустыни исчислялись в таких немыслимых тысячах долларов, что на сибирские «деревянные» рубли здесь невозможно было хоть что-то купить. Короче, сибирячка оказалась на улице – в прямом смысле слова. Стоит на лужайке возле груды вещей (чемоданы, баулы, гора коробок, а сверху стиральный бак) и в растерянности спрашивает всех:

– Почему меня выгнали? Не понимаю. Разве я плохо работала, а?

Работала Женечка как раз замечательно. Помню, однажды мы вместе укладывали дрова под навес. И пока ты несёшь к навесу охапку дров, Женя уже несколько раз сбегает за дровами, укладывая их в поленницу так быстро и ловко, что одна монахиня даже сказала:

– Женя у нас просто огонь – до чего ж удалая!

Правда, потом эта же монахиня жаловалась на неё:

– Батюшка, уберите от нас Евгению. Одно искушение с ней!

Искушение же заключалось в том, что Евгения имела привычку говорить правду в глаза. В книгах это достойное качество. А в жизни?.. Как раз в ту пору послушание гостиничной несла властная, грубая женщина, продавщица в прошлом. Сколько же натерпелись от неё паломники! Но все молчали, а Женя обличала:

– Ты почему ябедничаешь на всех батюшке – Женя то сказала, сё?

– Я не в осуждение, а в рассуждение, чтоб благочестие соблюсти, – ярилась та, тут же занося Евгению в список паломников, подлежащих выселению из гостиницы.

– Благочестие, как же! – не унималась сибирячка. – Лучше признайся, что не любишь людей. Поди, устала от них в магазине?

– Это правда – устала. Мне всю жизнь «гав», я в ответ «гав», и никто никогда меня не любил.

– Вот и меня в монастыре никто не любит, – вздыхала Евгения.

Кстати, когда позже грубую гостиничную удалили из монастыря, то защищала и утешала рыдающую продавщицу только одна Евгения. Словом, в Сибири жёстко стелют, да мягко спать.

И всё-таки было бы преувеличением сказать, что Евгению недолюбливали в монастыре, но её, действительно, осуждали за постоянные конфликты с батюшкой. Конфликты же были такие. Спросишь, бывало:

– Женя, не знаешь, будет ли батюшка исповедовать на всенощной?

– Не знаю и знать не хочу. У меня с ним кончено всё.

На всенощной же обнаруживалось, что Евгения стоит в очереди на исповедь к батюшке. А не достоявшись, бежит за ним, умоляя:

– Батюшка, возьмите меня на исповедь. У меня такой грех на душе!

А время уже за полночь, и батюшка отвечает:

– Утром придёшь, Евгения.

– Батюшка, да я же ночь не усну. Мне всего на минуточку!

– Кому сказано – завтра.

– Ах, так? Простите, но больше я к вам не подойду.

Утром Евгения, естественно, первой стояла на исповедь и, опустившись на колени, каялась в слезах. Вот так она регулярно «уходила» от батюшки и горевала, утверждая:

– Я думала, монастырь – это любовь, а здесь даже от батюшки сочувствия не дождёшься!

Батюшка у нас строгий – и прогнать может. Но тут он говорил, пряча улыбку:

– Евгения, я же не виноват, что тебе достался такой духовный отец. Ты уж потерпи меня как-нибудь, а?

– Да как она смеет так относиться к батюшке! – возмущались особо благочестивые сёстры.

А батюшка однажды сказал с горечью, что среди множества исповедующихся у него людей истинно можно по пальцам перечесть духовных чад. Евгения же была действительно духовным чадом батюшки, и он спрашивал с неё строже, чем с других. А с особо благочестивых что спрашивать? Там всё гладко – и грехов особенных нет, и духовного роста нет. Нет той особой духовной жажды, какая была у мятежной Евгении.

В Евгении чувствовался этот потаённый огонь и даже нетерпеливость в стремлении к Богу. Словом, тут шла такая духовная брань, что однажды, не выдержав, она пожаловалась на свои скорби прозорливой старице Сепфоре.

– Только не отходи никуда от Оптиной, – сказала ей схимонахиня Сепфора, – а Божья Матерь тебя Сама до конца доведёт.

И Евгения приготовилась всё терпеть и смиряться, как её вдруг выселили из гостиницы под весьма недружелюбный комментарий.

– Мнози раны грешному, – изрекла одна особо благочестивая сестра, поясняя для окружающих, что Евгения воистину достойна изгнания из святой обители за столь беспардонное отношение к батюшке.

– Женька просто дура, – уточнила другая. – Только по глупости можно квартиру продать, чтобы потом бомжевать!

Но особо усердствовали двое взрослых сыновей Евгении, тут же примчавшихся в монастырь на машине, чтобы увезти из Оптиной мать. Сыновья у Евгении достойные люди, один даже депутат Думы. Но они с такой яростью отрицали Бога, что было тягостно слушать их.

Сыновья теперь торжествовали – чего, мол, хорошего в монастыре, если их любимая мама трудилась здесь не щадя сил, а её вышвырнули вон, как кутёнка? Монастырь они ненавидели, а к маме относились с такой нежностью, что теперь по-детски спорили из-за неё:

– Маму я заберу к себе. Она меня больше любит!

– Нет, я заберу. Мам, умоляю, поедем ко мне?

Евгения плакала, не отвечая. Вещи уже погрузили в машину, когда она вдруг сказала решительно:

– Никуда я из Оптиной не уеду. Хоть под кустом, а останусь здесь.

– Как под кустом? – рассердились сыновья.

А Женя, уже улыбаясь сквозь слёзы, крестилась на купола Оптиной, говоря:

– Прости, Божья Матерь, моё малодушие. Да разве Ты, Пречистая, оставишь меня?

И Пречистая не оставила. К Евгении тут же подошёл местный житель и предложил ей купить у него квартиру, расположенную сразу за стеной монастыря, и при этом за те малые деньги, какие были у Жени. Таких смешных цен на жильё в природе уже не было. Более того, хозяин оставил Жене бесплатно всю мебель, холодильник, посуду, полный погреб картошки, моркови, а в квартире был сделан ремонт. Происходило некое чудо, и даже сыновья понимали, что тут не просто квартира, но дар Свыше, и такой несомненный дар!

Как же чудесно устроено всё у Господа! Оказалось, что никакого изгнания из монастыря не было – надо было всего лишь погрузить вещи в машину, чтобы сразу перевезти их в благоустроенный дом. Под окнами новой квартиры был небольшой огород и сад. И сыновья бросились осматривать его, восклицая при виде находок:

– Мам, тут малины спелой полно, а ещё есть смородина и крыжовник. Давай посадим побольше клубники, а мы на клубнику приедем к тебе?

Вскоре сыновья уже охотно навещали мать, радуясь этому клочку земли, где так интересно что-то сажать. Иногда из любопытства они заглядывали в храм, потом стали задерживаться здесь, чувствуя необъяснимую на словах благодать. Так начался их путь к Богу.

Мне очень понравилась новая квартира Жени. Это была бывшая монастырская келья с высокими сводчатыми потолками, где, кажется, всё ещё чувствовался дух прежних монахов-молитвенников.

– Ремонт надо делать, – вздохнула Женя.

– Зачем ремонт? – удивилась я. – Смотри, как чистенько всё побелено.

– Это – чистенько? Да кто так белит? Завтра же перебелю потолки.

Переубеждать Женю было бесполезно – это я знаю по своей сибирской родне. Вымоешь дом перед их приездом, а они начинают тут же перемывать.

– У меня порядок такой, – объясняла двоюродная сестрица, – проведу ладонью по половицам, и если налипнет какая соринка, тут же заново вымою пол. Это ж легко и одно удовольствие!

Словом, Женя была из той сибирской породы, где побелить потолки – одно удовольствие. Но побелить не получилось. Потолки в келье под пять метров – не достать со стремянки. Женя поставила стремянку на стол, а та пошатнулась. Евгения упала и расшиблась так сильно, что потом долго ходила с забинтованной головой.

После этого случая Женя отстранилась от всех и будто ушла в затвор. Сёстры даже обижались – напрашиваются к ней в гости на чай, а Женя: некогда мне чаи распивать, Псалтирь опять не дочитала.

Она жила взахлёб, торопясь. На рассвете бежала на полунощницу, не пропуская ни одной службы и отводя лишь краткое время на сон. А через год она стала слабеть. Убирается в храме, чистит подсвечники и вдруг в изнеможении присядет на скамью.

– Женя, тебе плохо? – спрашивали её.

– Хорошо мне! – отвечала она сердито и тут же с горячностью принималась за работу.

Так и работала Женечка в монастыре почти до самой смерти, пока её на «скорой» не увезли в больницу. Приговор врачей ошеломил всех – рак в последней стадии, печень уже разложилась, и началась предсмертная водянка. Некоторое время её держали в больнице, мучая бесполезными уже уколами и обольщая пустыми надеждами. Словом, шло то обычное лицедейство перед лицом смерти, когда врачи яснее ясного понимают – никакое лечение уже не поможет, и можно оказать человеку лишь последнюю милость, дав ему умереть дома, а не в казённых стенах. И батюшка увёз Евгению из больницы домой.

Сыновей немедленно известили телеграммой. Но когда они спешно приехали к матери, в келье уже шёл монашеский постриг. У сыновей, как они признавались потом, волосы дыбом встали – умирала их земная мать Евгения, но рождалась монахиня Вера.

Всего четырнадцать дней прожила на земле монахиня Вера. В келью к ней пускали теперь только по благословению батюшки, хотя многие стояли тогда под дверьми, предлагая новейшие лекарства, фрукты и помощь.

– Да что вы ходите к ней толпами? – говорил батюшка. – Дайте, наконец, человеку покой.

Меня тоже не пустили в келью, а повидались мы с монахиней Верой так. В келье мыли полы, и меня попросили посидеть с матерью Верой на лавочке у дома. В монашеском облачении я увидела её впервые и поразилась преображению: лицо её сияло такой неземной радостью, что источало, казалось, свет. Мы обнялись. «Прости меня, мать Вера». – «Это ты меня, родная, прости». Обнимались, понимая – прощаемся, и мать Вера сказала:

– Я ведь знаю – скоро умру, но я почему-то такая счастливая. Какой у меня батюшка! И как меня все любят. Откуда, скажи мне, столько любви?

Происходило нечто необъяснимое, и я попросила:

– Мать Вера, расскажи о себе.

– Жизнь у меня была тяжёлая. Росла сиротой, горькая доля. А-а, грех роптать. Слава Богу за всё!

Не желая роптать, мать Вера многое недоговаривала. И я знаю о ней лишь то, что она рано лишилась мужа и осталась с маленькими детьми на руках. Жить было негде, ждать помощи не от кого. И тогда она пошла путём тех отважных сибирячек, что уезжают на Крайний Север, где добывают нефть или газ. Зимой там морозы под пятьдесят градусов – птицы падают на лету, а в пургу можно заблудиться около дома. Но на Севере платят «северные», а на газовом месторождении, где работала Женя, хорошо доплачивали за вредность. Добытчики газа, бывало, пели частушку: «Химия, химия, вся мордёха синяя!» Но молодая мать дорожила этой вредной химией, позволяющей сытно кормить сыновей. Всю жизнь она, как марафонец, бежала к цели – получить квартиру, поставить на ноги детей. Бога она никогда не отрицала, а только не знала Его. И временами наваливалась такая тоска, что однажды она уснула в слезах и во сне увидела Божию Матерь – такой, как Её изображают на иконе «Спорительница хлебов». Женя даже проснулась от счастья, услышав голос Божьей Матери:

– Иди ко Мне.

– Иду, иду! – воскликнула Женя, сама не зная, куда идти.

Но сон был для неё таким откровением, что Женя тут же взяла отпуск и поехала в Москву, чтобы отыскать здесь приснившуюся ей, как она считала, «картину». Обошла все музеи и допытывалась у экскурсоводов: может, кто видел такую картину?

– Возможно, вы ищите «Мадонну» Рафаэля? – спрашивали её. – Там тоже Дева парит в облаках.

– Нет, там внизу пшеничное поле и снопы стоят.

Годами она расспрашивала людей и искала свою «картину», став за это время верующим православным человеком. Однажды во время отпуска Женя гостила у подруги в Калуге, и подруга предложила ей съездить вместе в Оптину пустынь.

Когда Евгения увидела в монастыре икону «Спорительница хлебов», она обомлела – это была её «картина», и голос Божьей Матери по-прежнему звал: «Иди ко Мне!» «Иду!» – откликнулась она с горячностью и, продав квартиру, тут же приехала в монастырь.

…Доцветали последние осенние хризантемы, а мы с монахиней Верой сидели на лавочке, перебирая в памяти подробности её жизни.

– А помнишь, как ты белила потолок и упала?

– Да, расшиблась, казалось, насмерть. Лежу в крови на полу, не могу подняться. И только молю и прошу Божью Матерь, чтобы хоть кто-то пришёл на помощь. Тут входят в келью трое наших новомучеников – иеромонах Василий, инок Трофим, инок Ферапонт. Подняли меня и говорят…

– Что?

Но мать Вера лишь молча покачала головой, не решаясь говорить о сокровенном.

– А знаешь, – вспомнилось мне, – что они приходили к схимонахине Сепфоре за пять дней до её смерти? «Отец Василий, улыбаясь, в дверях стоит, – рассказывала она, – а отец Трофим и отец Ферапонт целуют меня, кто в носик, кто в лобик».

По монашескому обычаю на погребении лицо старицы Сепфоры было закрыто наличником, и, прощаясь, её целовали «кто в носик, кто в лобик».

– Да, я знаю, – сказала мать Вера, – они являются и помогают людям.

– И тебе помогают?

– Очень!

Она снова замолчала, вглядываясь в отрешённом спокойствии в ту неведомую даль, куда нет входа живым. «Мы ищем покоя в мнимом покое, – писал преподобный Нектарий Оптинский, – а оный обретается в кресте».

И всё-таки это был тяжёлый крест. Святые отцы говорят, что рак – болезнь спасительная и многих привела в Царствие Небесное. Но чем ближе спасение, тем яростней брань. Враг старается озлобить, внушая хульные помыслы. И помню, как в онкологической больнице кричал мужчина: «Доктор, яду! Повешусь!»

Медсестра, дежурившая у постели умирающей Веры, рассказывала потом, что боли были невыносимые, никакие лекарства не помогали. Но ни единой жалобы или словечка ропота она от монахини не слышала. Губы закусывала от боли, да. А ещё шептала молитву: «Достойное по делом моим приемлю, помяни мя, Господи, во Царствии Твоём».

Батюшка исповедовал и причащал мать Веру ежедневно. А потом причащать стало невозможно – Вера не могла уже проглотить даже несколько капель воды. Однажды, измученная, она попросила:

– Отец, утешь!

– Мы монахи, мать Вера, – ответил батюшка, – и недостойны утешения.

И они снова рубились в два меча в той незримой духовной брани, где особо злобствует враг.

За несколько дней до смерти мать Вера взмолилась:

– Отец, изнемогаю. Благослови в путь!

– Подождём до воскресенья, мать Вера, – сказал, помолившись, батюшка.

В воскресенье был день Ангела батюшки и общий праздник для его духовных чад, дружно причастившихся в тот день. Мать Вера тоже вдруг беспрепятственно причастилась у себя дома, и батюшка трижды осенил её напрестольным крестом, благословляя в путь. После причастия боль исчезла и душа обрела покой.

После литургии мы поздравляли батюшку и пели «Многая лета». А у меня вдруг заныло сердце:

– Батюшка, благословите сходить к матери Вере.

– Сходи.

И дано мне было увидеть воистину блаженную кончину монахини Веры. Посмотрела она, улыбаясь, на икону «Спорительница хлебов», сложила руки на груди, как для причастия, и вздохнула в последний раз.

– Я мёртвых боюсь, потрогай её, – прошептала монахиня, дежурившая в её келье. – Не пойму, она уснула или…

А душа присно блаженной монахини Веры уже молнией летела в Небеса, минуя мытарства по благодати Христа и соединившись с Ним в Таинстве причастия. Это дар – умереть, причастившись, и в особо праздничный день. Известили батюшку:

– Мать Вера отошла. Что делать?

– Читайте Псалтирь. Я сейчас подойду.

Говорят, на лица усопших монахов нельзя смотреть. Но пока переоблачали монахиню Веру, я всё глядела и не могла наглядеться на её прекрасное светоносное лицо. На монахиню надели клобук – шлем духовный, в руках чётки – меч разящий, и становилось ясно без слов – это воин, одержавший победу в бою. Было такое ликующее чувство – победа! – что я даже сказала:

– Батюшка, мне бы такую кончину.

– Такую кончину ещё надо заслужить, – ответил батюшка, прощаясь в слезах со своей мятежной, любимой и вынянченной духовной дочерью.

Преставилась монахиня Вера (Барышникова) 11 октября 1998 года и была погребена на монашеском кладбище в Шамордино. Крест на её могиле осеняет икона «Спорительница хлебов».

Во время болезни мать Вера часто смотрела в окно и молилась, перебирая чётки. В феврале 2000 года напротив её окон, на хозяйственном дворе монастыря был освящён новый храм в честь иконы Божией Матери «Спорительница хлебов». История возникновения этого храма довольно необычна. Однажды после всенощной в честь иконы Божией Матери «Спорительница хлебов» несколько монахинь шли на хоздвор. Было темно, моросил дождичек. И вдруг монахини замерли, поражённые сиянием над хоздвором. А в этом сиянии, источая лучи света, восседала на облаках Божия Матерь с воздетыми в молитве руками. Это была ожившая и уже в полнеба икона «Спорительница хлебов». Монахини хотели пасть на колени, но под ногами были лужи. И они лишь кланялись до земли, восклицая: «Царица Небесная!», «Матерь Божья Пречистая!» А монахиня Екатерина сказала в духовной радости: «Божья Матерь пришла! И запомните, сёстры, будет на этом месте Её храм». Видение продолжалось минут десять при немалом стечении народа, а иконописец монахиня Мария зарисовала его.

По традиции перед иконой «Спорительница хлебов» молятся об изобилии плодов земных и о даровании урожая. Известная старица, схимонахиня Нила (Колесникова, † 1999) говорила об иконе «Спорительница хлебов»:

– Этот образ спасёт нашу страну и наш народ в голодное время. Только в России есть такой образ Божией Матери, помогающий вырастить урожай и напитать голодных. И сегодня нам нужна сугубая молитва перед ним.

По молитвам пред иконой «Спорительница хлебов» не раз совершались чудотворения, и в засушливые голодные годы был дарован обильный урожай. Но есть у этой иконы ещё и особая духовная тайна, связанная с кончиной преподобного Оптинского старца Амвросия. За год до смерти старец благословил написать икону «Спорительница хлебов». За основу был взят образ Божией Матери с иконы «Всех святых», где Владычица мира сидит на облаках, подняв руки в благословляющем жесте. А внизу по указанию старца была написана нива, где среди цветов и травы лежат снопы ржи. Нива – это иносказание, ибо апостол Павел говорил о Божьем народе: «Вы нива Божия» (1 Кор. 3, 9). «Поле есть мир, – сказано в Евангелии от Марка, – доброе семя – сыны Царствия, а плевелы – сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина, а жнецы суть Ангелы» (Мф. 13, 38-39).

В келье умирающего старца ежедневно служили молебны пред иконой «Спорительница хлебов», и он говорил:

– Праведных ведёт в рай апостол Пётр, а грешных – Сама Царица Небесная.

Преподобному Амвросию были уже открыты сроки его кончины, когда он назначил празднование иконе «Спорительница хлебов» на 15/28 октября – на день, как выяснилось позже, своего погребения. В этот день шёл дождь, но свечи не гасли на ветру. И заново осмыслялась символика иконы – нива, жатва и слова Спасителя, сказанные о зерне: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» (Ин. 12, 24).

Притча о зерне – это притча о самоотверженной любви, дающей дивные духовные плоды, а иначе пуста бесплодная душа. «Настанет День Последний, – писал святитель Николай Сербский, – наступит и ликование для сатаны из-за жатвы обильной. А колосья-то все пусты. Но по глупости своей сатана меряет числом, а не полнотою. Один Твой колос, Господи, Победитель смерти, стоит всей жатвы сатанинской».

Об одном таком колосе на ниве Божьей – о монахине Вере – я и пыталась рассказать. Как и многие из нас, она поздно пришла к Богу. Но с какой горячей, безоглядной любовью она откликнулась на призыв Божьей Матери: «Иди ко Мне!» Всех нас любит и зовёт к себе Милостивая Заступница. Но как откликнуться на этот призыв, если мы ищем покоя в мнимом покое и нет решимости идти путём любви – путём зерна?

1 марта 2010 г.

Газета Эском – Вера


Иван-слепец, семипольщик и другие

«Господи! Даруй любовь к ближним, любовь непорочную, одинаковую ко всем – и утешающим, и оскорбляющим меня!» – так молился святитель Игнатий (Брянчанинов), и мы старались стяжать эту любовь. Помогали ближнему, чем могли, и не раз пускали шапку по кругу, чтобы в складчину купить дом для бедствующей семьи. А потом начались искушения – к монастырю потянулись люди, приехавшие сюда, как говорили в старину, «не ради Иисуса, а ради хлеба куса».

– Я семипольщик, – заявил мне однажды поэт-графоман, нигде не работавший, но при этом убеждённый, что жена и прочие серые личности обязаны кормить его.

– Это как – семипольщик? – не поняла я.

– В неделе семь дней, – охотно объяснил он, – и у меня всё расписано: по понедельникам обедаю у Вознесенских, во вторник у Семагиных. А в среду? Давай запишу тебя на среду, и ты по средам будешь меня кормить.

– Исключено. Вот тебе лопата – вскопаешь грядку, тогда накормлю.

А поселился семипольщик близ монастыря так. Жена выгнала его из дома, решив, что дешевле купить тунеядцу избу в деревне, чем всю жизнь содержать его. Как же мучились с семипольщиком в монастыре! Работать он не умел. Поработает полчаса и убегает. Правда, через год он мог работать уже по полдня. И всё же на работу у «поэта» была аллергия, а у меня – на него.

Оголодав, семипольщик иногда заглядывал ко мне и получал свою тарелку супа. Но однажды, страдая аллергией на дармоедов, я не дала ему супа и отказала от дома. А только, как говорил Оптинский старец преподобный Амвросий, «убежишь от волка – попадёшь на медведя». И сразу же после изгнания «поэта» в моём доме поселился незваный скандальный гость – слепец Иван, инвалид детства с весьма заметными дефектами психики.

Глаза Ивану выколола мать-алкоголичка, решив убить младенца. Но добрые люди отняли у неё изуродованного ребёнка, выходили, вырастили, а перед смертью пристроили в Н-ский монастырь. Там он и жил уже несколько лет и даже работал на послушании, качая воду на водокачке. А только была у этого младенца по разуму одна взрослая страсть – временами ему так хотелось напиться, что он убегал из монастыря в поисках выпивки. И у меня Иван первым делом потребовал вина. А сделал он это так: выл и визжал несколько часов подряд, пока я не сдалась и не налила ему стакан вина, правда разбавленный на три четверти водою.

– Ванечка, – говорю, – да как же тебя терпят в монастыре?

– Васька-монах со мной сильно мучается, – признался он честно. – Упадёт на колени и молится в слезах. Очень плачет, а терпит, потому что Васька – монах.

Господи, как же хочется возлюбить ближнего! А только как возлюбить его, если твой ближний – нахал-семипольщик или скандалист, требующий вина? Неприязнь к человеку разрушает душу, невозможно молиться и даже трудно дышать. Пожаловалась я знакомому иеродиакону на искушения с семипольщиком, а тот сказал:

– Что человек? Он, как сосуд, сегодня грязный, а завтра Господь вымоет его. Вот я смотрю на таких людей и думаю: может, они спасутся, а я нет?

О, монашеское долготерпение! Возятся с семипольщиком год, другой и третий, пытаясь приучить его к труду. А рабочие монастыря уже бунтуют:

– Батюшка, уберите его от нас. За ним же всю работу переделывать надо. Он лишь с виду бугай, а по жизни – инвалид.

И дал Господь инвалиду по жизни уже не мнимую инвалидность: после инсульта он так и не оправился и до самой смерти ходил с костылём, приволакивая ногу. А став немощным, человек захотел работать. Бывало, земля ещё тонет в утреннем тумане, а он, хромая на костыле, уже обрабатывает свой огород. Картошка у него была крупная и очень вкусная, помидоры поражали изобилием, а пол-огорода занимали цветы.

– Зачем тебе, – спрашиваю, – столько цветов?

– Для жены. Цветы она любит. Вдруг простит? Нет, не простит.

Как ни странно, но именно в состоянии крайней немощи он нашёл себе надомную работу для инвалидов и стал хоть как-то помогать детям. Жена изумилась: должно быть, медведь в лесу сдох, если их папенька-тунеядец начал заботиться о семье. Из любопытства она приехала навестить мужа и увидела тяжелобольного и уже умирающего человека. А тот прыг-скок на своём костылике, парализованную ногу волочит, старается услужить:

– Вот огурчики с огорода, укропчик. А это, родная, цветы для тебя. Прости, если сможешь, хоть перед смертью? Я всю жизнь тебе испоганил, а ты, как ангел, только любила и всем жертвовала ради семьи.

Жена сидела, онемев, среди моря цветов, а потом взглянула на умирающего мужа и заплакала:

– Дождалась я тебя, милый. Ох, как поздно дождалась!

«Сильные, вниз!»

Восстанавливать Оптину пустынь начинали строители Госреставрации. А это были люди того, ещё советского, закала, у которых суровые условия жизни выработали умение превращать любую стройку в безнадёжно-унылый долгострой. Впрочем, условия действительно были суровые – платили реставраторам мало, меньше чем в других местах. А беспорядок, царивший в ту пору на стройках, способен был деморализовать даже стойкого человека: вынужденные простои шли за простоями, чередуясь с перекурами под девизом: «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?». Не случайно самой страшной угрозой для школьника были в те годы слова учителя:

– Будешь плохо учиться, на стройку пойдёшь!

Правда, перед получкой возникал аврал с известными последствиями спешки: на скорую руку – на долгую муку. В недоделках винили, конечно, строителей, а только они работали, как умели, и лучше работать просто не могли. К сожалению, годы безбожия оставили нам своё наследие – вырождение мастерства. О том, как работали в старину, мне рассказывала однажды реставратор Любовь Ивановна Коварская, демонстрируя для наглядности вещи XVII века. Вот крестьянский сарафан из ситчика в яркий мелкий цветочек. Три века прошло, а краски не выцвели и не вылиняли, как это бывает нынче уже после первой стирки. А вот камзол с вышивкой на обшлагах – и вышивка что с лицевой стороны, что с изнанки одинаково безупречна. По мере износа камзол перелицовывали и оставляли эту нарядную одежду в наследство детям. Но больше всего меня поразили в квартире реставратора оконные рамы, подоконники и двери, сделанные, казалось, из безукоризненно отполированного белого мрамора.

– Нет,– сказала Любовь Ивановна, – это деревянная столярка, покрашенная обыкновенной белой краской, но по старинной технологии. Мы же, по сравнению с XVII веком, просто беспомощные люди – нормальной столярки для храма сделать не можем, а ведь проклят всяк, творяй дело Господне с небрежением.

Словом, восстановление монастыря было неосуществимо без главного условия – возрождения мастерства. И тогда, отказавшись от услуг Госреставрации, монастырь стал приглашать на работу лучших мастеров России, предложив им высокую плату за труд. Конечно, высокой эта плата была лишь на фоне нашей бедности. Однако тут же поползли слухи: монахи в золоте купаются и на золоте едят. А поскольку я работала тогда на послушании в трапезной, то расскажу, кто и что на этом «золоте» ел.

Первыми приглашали в трапезную мастеров-строителей, и чего только не было у них на столах: огурчики-помидорчики, жареная рыба, сыр, сметана, творог, а на десерт – пироги или блинчики с мёдом. Мастеров ценили, и было за что: они работали даже ночью при свете прожекторов. И работали так вдохновенно, что на глазах возрождался храм.

Стол для паломников и трудников был намного беднее, хотя это были те же добровольцы-строители, порой высокой квалификации. Но они были «свои», работали во славу Христа и, зная о бедности монастыря, отказывались от платы за труд. Конечно, временами приходилось трудновато, а только жили по обычаю предков: «Лапти носили, а кресты золотили».

В последнюю очередь кормили монахов, и это был самый бедный стол. Когда в монастыре, случалось, не хватало хлеба, то хлеба не доставалось именно им.

«Сильные, вниз!» – писал скончавшийся в ссылке святитель Василий Кинешемский († 1945), подразумевая под этим вот что. В основание дома, в фундамент, всегда закладывают тяжёлые камни-валуны или армированные бетонные блоки – иначе дому не устоять. Точно так же основой общества являются те духовно сильные люди, что несут на себе немощи немощных и главные тяготы жизни. Если же сильные господствуют над слабыми, добиваясь для себя барских привилегий, то это признак духовной болезни государства, общества или монастыря.

Впрочем, книги о монашестве и о сильных духом были прочитаны гораздо позже, а тогда об этом рассказывала сама жизнь. Монахи, действительно, несли на себе главные тяготы и работали намного больше других. Тяжелее всего было расчистить руины и вынести из монастыря буквально тонны мусора. Техники никакой – лопата да носилки. Бери больше – кидай дальше. Бывало, несёшь эти тяжеленные носилки и сил уже нет: не могу, надоело, устала, брошу. Но тут у тебя перехватывает носилки будущий игумен, а тогда ещё студент-паломник.

– Отдохни, сестра, – говорит он, улыбаясь. – Знаешь, я иногда так изнемогаю на послушании, что решаю всё бросить и сбежать из монастыря. А потом говорю себе: нет, лучше умру на послушании. А как только решаюсь умереть, сразу оживаю – сил прибавляется или на лёгкое послушание вдруг переведут.

Вот тайна монастырского послушания: сначала горделиво думаешь – это мы, молодцы-герои, возрождаем монастырь. А потом понимаешь – это Господь возрождает наши души, исцеляя их от застарелых страстей. Тут не носилки тяжёлые, а груз грехов – лень, расслабленность, а главное, гордость: как это меня, кандидата наук, заставили выносить на носилках всякую дрянь? Сначала возропщешь, а, изнемогая, помолишься: Господи, Ты был послушлив Отцу Небесному до самой смерти, а я на послушании у Тебя, Господи. Но я такая немощная, нетерпеливая, гневливая!

На послушании особенно остро ощущаешь свои немощи и грехи. А сила Божия в немощи совершается. Надо всего лишь выдержать лечение и немного потерпеть. И вдруг подхватывают тебя вместе с носилками некие сильные руки, и несёт уже ветер Божьей благодати. Ради этих минут неземного счастья люди и живут в монастыре.

Все силы, рубли и копеечки были отданы тогда на возрождение храма. А монахи спали на полу в полуразрушенных кельях, где сквозили окна и стены, а плохонькая печь почти не давала тепла. А потом выпал снег и половина братии, простудившись, слегла. И тогда отец наместник распорядился улучшить питание братии и выдать каждому монаху по тёплому одеялу. Об одеялах надо сказать особо. Во времена «окопного» быта большинство паломников ночевало на полу в церкви. Одеял и матрасов хватало лишь на детей и старушек. А остальные спали так: одной половиной пальто укроешься, а другую подстелешь под себя. Среди ночи просыпаешься от холода – натопленная с вечера печь уже остыла, и зима вымораживает стены. И вдруг подмечаешь движение в храме – это один за другим входят монахи и укрывают спящих своими одеялами. Сквозь сон замечаю, как и меня укрыл своим одеялом батюшка Илий, а потом начал растапливать печь. Спишь в тепле, как у Христа за пазухой. И вдруг будит мысль – мне тепло, а другим-то каково? Но кто-то, согревшись, уже укрывает своим одеялом соседа, а тот чуть позже передаст одеяло следующему.

Когда знакомые донимали меня потом вопросами, зачем я переехала из столицы в эту «дыру», я отвечала одним словом: «Одеяло». Был этот знак любви – одеяло.

Царский тулуп

Вот другая история из тех же «окопных» времён. Автобус привозит в монастырь беженцев откуда-то с юга, где полыхает война. То, что это беженцы, видно невооружённым глазом: зима, а они одеты по-летнему, и у детей в летних сандаликах синие от холода ноги. Женщины спешно срывают с себя пуховые шали и шубы, кутая в них малышей. Я тоже отдала своё пальто беженке в ситцевом платье, чтобы в итоге познать: живёт в моём сердце жадная жаба, и рассуждает она по-жабьему – пальто единственное, в чём ходить зимой?

Но верен Христос в обетованиях, сказав, что неисчислимо больше получит тот, кто оставит родных ради Господа и, продав своё имение, раздаст всё нищим. Уже на следующий день благотворители завалили нас тёплыми вещами, а мне почему-то усиленно навязывали манто, подбитое мехом горностая. Чтобы соответствовать столь роскошному манто, надобно иметь «Мерседес», а не валенки с галошами. Отказалась я от манто, другие тоже отказались, и манто попало в итоге в Шамордино, в женский монастырь.

Но и там не знали, что делать с манто. Потом рассудили – всё-таки тёплая вещь, и отдали манто сторожихе Марусе. Подпоясалась она солдатским ремнём и сторожила ночами в манто монастырь. А жизнь у сторожихи была такая тяжёлая, что слаще пареной репы она, как говорится, ничего не ела. О цене манто она и не догадывалась. И когда архитектор объяснил ей, что манто, подбитое горностаем, раньше носили только цари, Мария, поразмыслив, сказала:

– У меня хороших вещей никогда не было. Вот и дал мне Господь царский тулуп.

Впрочем, «царский тулуп» Мария носила недолго. Вскоре она приняла монашеский постриг, и облачил её Царь Небесный уже в иные одежды.

Лечебница

Привезли однажды в монастырь высокую иностранную делегацию с целью показать, что в России имеются не только «рашен водка» и проклятое коммунистическое прошлое, но и такие высокие образцы благочестия, как Свято-Введенская Оптина пустынь. И здесь надо пояснить, что в каждом монастыре есть свой Иван-слепец или иные изгои, отвергнутые обществом. Мир безжалостен к таким людям. И кто, кроме Васьки-монаха, понесёт на себе горе-инвалида Ивана? Кто станет выхаживать бомжа, потерявшего из-за пьянства здоровье и человеческий облик? А кому нужен безродный пациент-хроник психиатрической больницы, которого сердобольный врач привёз на лето в монастырь? А пациент рад-радёшенек пожить «на воле». Человек он вполне мирный и трудолюбивый. Охотно возит дрова на тачке, но временами подёргивается и мычит.

В общем, водят делегацию по монастырю – монахи красиво поют, прихожане благочестиво молятся. Но тут повылазили на свет наши родименькие – пациент-хроник жизнерадостно мычит, пытаясь рассказать иностранцам, как хорошо ему жить в монастыре. Бомж с его сизо-синеньким личиком тоже решил поприветствовать гостей. Подтянулись и другие, меченые-калеченые. Словом, как говорится, картина маслом!

Правительственный чиновник, сопровождавший делегацию, выговаривал потом отцу наместнику:

– Да где ж вы таких уродов понабрали, что от стыда сгоришь, глядя на них?

– А здесь передняя линия фронта, – ответил отец наместник. – Здесь госпиталь, или, иными словами, лечебница – «Да не неисцеленными отыдите».

Лечусь в этой лечебнице и я. Осуждаю то семипольщика, то бомжа, клянчившего у меня первое время деньги на водку. А не пил он лишь последние полгода перед смертью и сподобился христианской кончины живота, померев через час после исповеди и причастия. Последний месяц он уже не вставал, и я носила ему из трапезной обеды, поражаясь кротости этого человека. В ту пору навалилась на меня большая беда, а он утешал и поддерживал. И после его смерти стало понятно, что я лишилась какого-то близкого мне человека.

– Батюшка, – говорю, – а я, такая свинья, осуждала его!

Батюшка тут же среагировал на слово «свинья» и, отучая нас от фарисейского лжесмирения, задал вопрос:

– А вот скажи тебе кто-нибудь: «Эй, поросёнок, иди сюда!» – ты что, смиришься? Или разгневаешься?

– Разгневаюсь, батюшка.

В монастыре умеют смирять. А как иначе? Вся жизнь пойдёт прахом, и ничтожны все земные труды, пока не смирится перед Богом душа. Словом, батюшка нас очень любит, а потому постоянно смиряет. Вот прихожу к нему и жалуюсь, что старец назначил мне главным послушанием писательский труд – а какой из меня духовный писатель?

– Да, – говорит батюшка, – тебе лучше землю копать – меньше согрешишь.

Копаю землю, обихаживая свой огород. И, достигнув кое-каких результатов, начинаю ужасно гордиться – вот какие у меня замечательные огурцы, помидоры, морковка, а смородина крупная и слаще клубники. Угощаю смородиной батюшку, а тот смотрит на шеренги банок с вареньем и горестно вздыхает:

– Так и потратишь всю жизнь на соленья-варенья? Ты почему не слушаешь старца? У тебя какое главное послушание? Писать.

Батюшка нас никогда не хвалит, и наивысший комплимент, услышанный от него за эти годы, был такой:

– Ты моя самая паршивая овечка.

И тут я обомлела от радости – я всё же овечка, а не козлище!

Пусть паршивая и наихудшая, но дай мне, Господи, участь быть пусть самой последней овечкой в Твоём стаде, и не отвергни меня, Христе.

12 марта 2009 г.
Газета Эском – Вера


Долгий путь из египетского плена

– Молодые люди, как, по-вашему, эта женщина красива? – спрашивает нас на занятиях в Третьяковской галерее наш преподаватель-искусствовед Елена Александровна Лебединская.

Молодые люди, то есть мы, студенты, рассматриваем женский портрет восемнадцатого века и вразнобой, но восторженно восклицаем:

– Елена Александровна, она красавица. Да-да, очень красивая!

– Молодые люди, вы слепые – она уродлива. Обратите внимание на этот дегенеративно скошенный подбородок и на ассиметрию лица. Перед нами портрет крупнейшей авантюристки, шпионки сразу двух государств, избравшей себе девизом: «Важно не быть красивой, важно казаться ей». И она, действительно, умела пустить пыль в глаза, прослыв красавицей среди слепцов вроде вас.

Вот так почти на каждом занятии Елена Александровна находила повод укорить нас за слепоту. Рассматриваем, например, натюрморт с персиками, а Елена Александровна вопрошает:

– Молодые люди, какой персик на этой картине самый спелый?

– Елена Александровна, но мы ж их не пробовали!

– Обратите внимание, мои слепенькие, на этот персик с поклёвышком, а ведь птица всегда выбирает самый спелый плод. Молодые люди, учитесь видеть!

Три года мы занимались в семинаре у Елены Александровны, и все эти три года она не допускала нас в зал древнерусского искусства – к иконам. Вернее, так. На самом первом занятии Елена Александровна привела нас к «Троице» Рублёва. Волнуясь, встала возле иконы, а мы деловито уткнулись в тетради, готовясь конспектировать лекцию.

– Господи, они же не на Рублёва, а в тетрадки смотрят! – ахнула Елена Александровна и изрекла сурово: – Молодые люди, покиньте зал. Всё равно вы ничего не увидите пока.

– Елена Александровна, но так же нельзя, – пробует протестовать Наташа, староста группы. – По программе мы должны сначала изучить древнее искусство, ну, весь этот примитив вроде икон…

– «Примитив»? – вспыхнула Елена Александровна. – Для них «примитив»!

Через сорок лет наша Наташа, теперь уже Наталья Михайловна, станет старостой церкви в Подмосковье и однажды горестно скажет: «Почему мы так поздно пришли к Богу и блуждали всю жизнь по пустыне, как те самые евреи из Египта? Я детей не крестила и упустила, муж умер неверующим. Почему я не ходила в храм?»

Сравнение с исходом евреев из Египта здесь не случайно, и опять же рождает вопрос: почему они так долго идут из Египта в страну обетованную? Посмотреть по карте – это короткий путь: его и за месяц можно пройти. Но понадобились долгие сорок лет странствий, прежде чем бывшие рабы египтян стали освобождаться от рабской психологии. А психология эта въедлива, и бывшие рабы ещё по-рабски ропщут, предпочитая свободе даже смерть «в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта!» (Исх. 16, 3). Как же созвучны эти сетования с иными высказываниями наших времён:

– Я категорически не желаю жить при Сталине, когда моего деда расстреляли, – сказал один пенсионер, сторонник восстановления советской власти. – Но ведь при коммунистах котлеты были дешёвые. Шестьдесят копеек за десяток котлет!

Правда, эти котлеты были серые от избытка хлеба. А только жива ещё тоска по тому идеалу, когда кого-то (но ведь не всех!) расстреляют, зато мы сидим почти что у котлов с мясом и вдоволь серых хлебных котлет!

Но я не о котлетах, а о том долгом пути из египетского плена, когда многие люди моего поколения, действительно, поздно пришли к Богу. Дежурное объяснение здесь такое: нас не учили этому с детства, и что мы могли знать о Христе? Внешне всё так, но внутренние причины гораздо глубже, ибо одно дело не знать чего-то, но совсем другое – не хотеть знать. И здесь опять вернусь к урокам Елены Александровны.

Однажды Елена Александровна сказала:

– Есть культура народная, есть культура дворянская, а посерёдке между ними – мещанская.

Мы были людьми той самой культуры «посерёдке», что не только не имеет исторических корней, но и не желает иметь их. Помню бурное студенческое собрание на нашем факультете журналистики МГУ, когда большинством голосов постановили и добились, чтобы из программы обучения был исключён курс церковнославянского языка.

– А зачем нам, передовой молодёжи, эта архаика и мертвечина веков? – геройствовала на том собрании наша староста Наташа.

Впрочем, что говорить о героях прошлого, если и ныне всё то же? «Образованщина», как охарактеризовал это явление Солженицын, неистребима, и вот один недавний разговор. Уговариваю журналиста-однокурсника, написавшего ядовитую антиправославную статью, для начала хоть что-то узнать о православии и Евангелие прочитать.

– А зачем мне читать Евангелие? – усмехается он. – Чтобы стать святошей, как наша Наташка? Представляешь, возвращаюсь из Нью-Йорка с выставки Малевича и рассказываю Наташке, что вся Америка от «Чёрного квадрата» Малевича в восторге: «выход в космос», «переворот в живописи», «философия супрематической глубины»! А Наташка в ответ заявляет, что «Чёрный квадрат» – это блеф и сказка про голого короля. Да что она понимает в супрематизме?

А вот в супрематизме Наталья как раз разбирается и ещё в студенческие времена рассказывала нам про «Чёрный квадрат». Было это так. В Третьяковке проходила выставка Малевича с его знаменитым «Чёрным квадратом», и Наташа уговаривала Елену Александровну посвятить очередное занятие не живописи девятнадцатого века, а гению двадцатого века Казимиру Малевичу.

– Так уж и гению? – иронизирует Елена Александровна и почему-то не хочет вести нас на выставку.

– Елена Александровна, – продолжает настаивать Наталья, – а можно мы проведём самостоятельное занятие по Малевичу? Я лично берусь подготовить лекцию.

– Подготовьте, – соглашается преподавательница. – Но обязательно изучите первоисточники и начните с переписки Малевича с Александром Бенуа, кстати, очень интересным художником и выдающимся искусствоведом.

Две недели Наталья изучала первоисточники, но от лекции на выставке воздержалась – обстановка не та. В общем, висит на стене обыкновенный чёрный квадрат – удар мрака, пустышка и скука невыносимая. А вокруг этой пустышки стоит восторженная толпа и, скрывая неодолимую зевоту, натужно восхищается:

– Малевич гений, философ будущего века!

– А вы знаете, что «Чёрный квадрат» – самая знаменитая и самая дорогая картина в мире?

Малевич в моде, и действие вершится, похоже, по Пушкину: «Лихая мода, наш тиран, недуг новейших россиян». Только один человек осмелился сказать, что «Чёрный квадрат» – это блеф, а Малевич был посредственным художником и малообразованным человеком.

– Вы из какой деревни в Москву приехали? – прикрикнула на него тут же величавая дама.

– Я коренной москвич и, кстати, художник.

– Вы «совок», а не художник, если не понимаете гения!

Мы, студенты, очевидно, тоже «совки», потому что от «Чёрного квадрата» почему-то поташнивает.

– И правильно поташнивает! – говорит наш несостоявшийся лектор Наталья и по дороге в университет просвещает нас: – Внимание, цитирую первоисточники. В 1916 году Малевич пишет Бенуа, что его «Чёрный квадрат» – это «голая икона». Он даже разместил его на выставке, как размещают иконы – в красном углу. Дескать, молитесь, господа, теперь на чёрную дыру! А Бенуа пишет по этому поводу: «“Чёрный квадрат” в белом окладе – это… один из актов самоутверждения того начала, которое имеет своим именем мерзость запустения и которое кичится тем, что оно через гордыню, через заносчивость, через попрание всего любовного и нежного приведёт всех к гибели».

А гибель, добавлю от себя, действительно близка, ибо за 1916 годом грядёт кровавый 1917 год, и его предваряет «Чёрный квадрат» – бой иконе.

Кстати, сама Елена Александровна упомянула о Малевиче лишь однажды, когда мы изучали Врубеля. Рассказала она нам, что, написав своего «Демона», Михаил Александрович Врубель сошёл с ума и всю оставшуюся жизнь пребывал в психиатрической больнице.

– Да и Малевич после «Чёрного квадрата» тяжело заболел, – добавила она. – Долгое время не мог ни спать, ни есть, потом стал видеть людей прямоугольными, а себя считал состоявшим из тридцати чёрных квадратов. Да, беда – квадратное безумие!

Наша седенькая Елена Александровна с грустью смотрит на нас и вдруг говорит:

– Молодые люди, запомните: нельзя пить из мутных источников и плохие книги нельзя читать.

Однажды Елену Александровну спросили, что такое красота, а она ответила:

– Не знаю. Но у меня тогда сильно бьётся сердце.

А ещё она подолгу задерживалась у картин великих художников и говорила при этом:

– Перед картиной надо стоять, как перед князем, а иначе рискуешь услышать лишь собственный голос.

Была ли Елена Александровна верующим православным человеком? Не знаю. Но она привила нам любовь к Отечеству и к той православной культуре, без которой России нет. Она учила нас видеть и думать, а не поглощать с жадностью «образованщины» главное блюдо века – ложь. Рассказывала вроде бы о композиции и цвете, а мы понимали – это про жизнь.

Вот мы изучаем парадный портрет, во весь рост, князя Куракина работы Боровиковского. А у Боровиковского великолепна каждая деталь – сияет золотая парча мундира, переливается муар орденских лент и блестят бриллиантовые пуговицы. Драгоценностей так много, что Куракина даже называли «бриллиантовым князем». Князь смотрит на нас откуда-то сверху, с барской снисходительностью – свысока, и весь мир, похоже, у его ног.

– Портрет выполнен в так называемой лягушачьей композиции, – поясняет Елена Александровна.

А лягушачья композиция – это вот что. Глаза у лягушки расположены на темени, и когда она смотрит на мир снизу вверх, то былинка кажется деревом, а карлик великаном. Именно в этой лягушачьей композиции будут потом написаны портреты советских вождей и те статьи о великих мира сего, где нечто ничтожное, серенькое, пошлое объявляется гениальным открытием. И ведь попробуй хоть что-то возразить, как тебя обвинят в дремучем невежестве. И здесь мне особенно жаль молодых. А в молодости так стыдно прослыть «дремучим», что легче поклониться фальшивым кумирам и в странном бесчувствии жить, как все, уже не рискуя противиться пошлости. К сожалению, искренность в век пиара становится роскошью. И как же трудно научиться смотреть на мир глазами человека, а не глазами болотной лягушки.

Только через три года Елена Александровна повела нас, уже влюблённых в живопись, в зал древнерусского искусства – к иконам. Занятие было назначено на внеурочный час. Третьяковская галерея уже закрыта. В зале древнерусского искусства темно. Мы стоим со свечами у иконы Владимирской Божьей Матери, а Елена Александровна вдруг властно командует:

– На колени!

И мы не то что опустились – мы рухнули на колени: это наше, родное. Это то, о чём давно тосковала душа. Почему с такой нежностью и состраданием смотрит на нас, ещё неверующих, Божья Матерь с Младенцем? Но сердце бьётся так сильно и радостно, что, кажется, выскочит из груди.

Сквозь годы доносится голос Елены Александровны, рассказывающей нам историю иконы. 1395 год – войско Тамерлана так стремительно движется к Москве, что нет уже времени собрать ополчение. Днём и ночью открыты все церкви, народ постится, кается, молится, а из Владимира несут в Москву чудотворную икону Владимирской Божией Матери. 15 дней несут икону в Москву, и все эти 15 дней мрачный хан не выходит из шатра, а его войско, бездействуя, стоит на месте. В день же встречи иконы в Москве, свидетельствует летопись, Тамерлану было такое ужасающее видение, что он в панике бежит с Русской земли. Вот как об этом сказано в летописи: «Устремися на бег, Божиимъ гневом и Пречистыа Богородици гонимъ».

Такое же чудо было в 1451 году при осаде Москвы войсками ногайского хана. А в 1480 году было то великое стояние на Угре, после которого Русь окончательно освободилась от татаро-монгольского ига.

– Впереди русского войска двое священников несут икону Владимирской Божией Матери, – рассказывает Елена Александровна. – И если присмотреться к иконе сбоку, то можно увидеть заметные даже после реставрации следы выбоин – следы стрел. Ордынские лучники отличались меткостью и стреляли прямо в сердце человека. Но тут они стреляют в икону Божьей Матери, потому что это сердце Руси.

Сама лекция теперь уже помнится смутно, но запомнилось обжигающее чувство – в час смертельной опасности для родной земли мы пойдём умирать со святыми иконами, а не с «Чёрным квадратом» Малевича. Это наша земля, наше Отечество, и мы плоть от плоти его.

С этой лекции, прослушанной при свечах, любовь к иконам стала уже неодолимой.


К сожалению, наша студенческая юность пришлась на те хрущёвские времена, какие называют жизнерадостным словом «оттепель». В обществе оживление – разоблачён культ личности Сталина и хотя бы изредка печатают запрещённые ранее книги. И одновременно оттепель была той трагедией для православных, когда за несколько лет взорвали и уничтожили свыше шести тысяч церквей. Репрессии жесточайшие – за нательный крестик выгоняли из института. А Хрущёв похвастался на весь мир, что в 1980 году он покажет по телевизору последнего попа.

Помню, как уезжала из райцентра и купила на вокзале у двух подвыпивших мужичков старинную икону Владимирской Божьей Матери. Икона была завёрнута в окровавленную тряпицу, и я спросила, откуда кровь.

– Дак сегодня ночью нашу церкву взорвали. Солдат нагнали, войска – оцепление. А Гришка-юродивый прорвался сквозь оцепление и побежал иконы спасать. Только выбежал из церкви с иконой, как взрыв страшенный и юрода убило. Ну, мы икону потом подобрали. Говорят, чудотворная была. Мать, ты дашь нам за неё на бутылку, чтобы Гришу-мученика помянуть?

И сразу вспомнилось, как ночью в гостинице мы проснулись от взрыва и в страхе выбежали на улицу: «Что, война началась?»

Издалека плохо видно, но на месте взрыва так ярко светят прожектора, что вдруг увиделось, как взлетает в небо дивный Божий храм, а возле церкви падает на землю юродивый, прикрывая икону собой. Потом прожекторы отключили и стало слышно, как заплакали женщины.

С той поры в мой дом стали приходить иконы, рассказывающие о страданиях Русской земли. За каждой иконой стояла своя история, и вот хотя бы некоторые из них.

Ещё в университете я подрабатывала в редакции и однажды поехала в командировку по такому письму. В сельской школе украли винтовку, и военрук обвинил в краже восьмиклассника Серёжу Конкина. Сергея тут же арестовали и увезли в областную тюрьму. Через неделю, правда, освободили за недостаточностью улик, а только по-прежнему утверждали, что винтовку украл он. С тех пор прошло десять лет. Сергей уже работал водителем автобуса в городе, когда встретил на улице своего одноклассника Яшу, и тот признался, что винтовку украл он. «У меня позавчера родился сын, – писал Сергей в редакцию. – И я хочу, чтобы пусть не для меня, но для сына установили правду: Конкины – фамилия честная, и у нас в роду никто никогда ничего не крал».

– Крал не крал – кому это надо? – отговаривал меня от этой поездки редактор. – И кому интересен прошлогодний снег?

Дело Сергея, действительно, оказалось тем самым прошлогодним снегом, когда в областной прокуратуре на нас посмотрели с недоумением, а прокурор раздражённо сказал:

– Конкин, тебя же освободили. Какой ещё правды ты ищешь, мужик?

Только в родной деревне Сергея, куда он заставил приехать и Якова, обрадовались нашему приезду.

– Помню это дело, при мне было, – сказал пожилой участковый Василий Андреевич. – Уж как я доказывал невиновность Серёжи! А что тут докажешь, если Яшкин отец работал в органах и такую сказочку сочинил – винтовка, банда, антисоветчина. Мало того что деда Сергея расстреляли как церковного старосту, так ведь и парня могли подвести под расстрел. Надо, надо восстановить справедливость, и я немедленно сход созову.

До сих пор помню этот сход – мороз тридцать градусов, волосы в инее, а перед крыльцом сельсовета стоит серая толпа в серых заплатанных телогрейках.

– Вот тут товарищ из Москвы приехала, чтобы совесть в нас разбудить, – сказал, открывая сход, участковый. – Ведь знали же все, что Сергей невиновный! Знали, молчали и боялись защитить. Одна баба Вера хлопотала за Сергея и даже до главного начальника дошла. А мы что? Мы молчим. Нам плюнь в глаза – всё Божья роса. Однако пробил час, чтобы проснулся стыд. Давай, Яков, выходи вперёд, говори.

Яков вышел на крыльцо, не только не смущаясь, но даже красуясь перед людьми. В городе он работал где-то в торговле и ужасно гордился, что приобрёл дублёнку и галстук немыслимой попугаистой красоты. В общем, с попугаями. Он даже специально распахнул дублёнку, чтобы земляки, конечно же, обмерли от зависти при виде его попугаев.

– Я чо? – хохотнул Яша. – Ну, спионерил винтовку. Пацанский юмор у меня был такой.

– Отец знал, что ты украл винтовку? – спросил милиционер.

– Потом узнал, когда винтовку нашёл.

– Знал и винил невиновного Сергея? – ахнули женщины и закричали наперебой: – Ах вы, нехристи побирушкины! И гнилой у вас, Яшка, род. Твой отец иконы в храме расстреливал, а дед людей водил на расстрел!

– А мне фиолетово, кто кого расстреливал! – взвизгнул Яша.

– Побирушкиным всё фиолетово! – крикнул кто-то из толпы, называя Яшину родню не по фамилии, а по прозвищу – Побирушкины.

– Почему они Побирушкины? – спрашиваю стоявшую рядом со мной бабушку Веру, крёстную Сергея.

– Да ведь в наших краях полагалось после смерти родных, на сороковины, сорок дней нищих кормить. А где взять нищего? Все работящие, у всех хозяйства справные. Только у Побирушкиных ни курёнка, ни ягнёнка и одни тараканы в избе. Вот и везли им со всей округи яйца, сало, сметану, творог. Они и повадились жить не работая. А потом «пролетарии, соединяйтесь» – и Побирушкины к власти пришли. Ладно, дочка, пойдём греться, а то заморозил уже мороз.

Зашла я в избу бабушки Веры и ахнула – не дом, а церковь: все стены в иконах. Правда, большинство икон покалечено, а у некоторых выстрелами выбиты глаза.

– Это Яшкин отец, – сказала баба Вера, – иконы расстреливал, а Николай, дед Серёжи, ночью иконы из церкви вынес и перед расстрелом мне завещал.

Я залюбовалась иконой святого Иоанна Предтечи – моя любимая новгородская школа и, похоже, восемнадцатый век.

– Предтеча-мученик, глас вопиющего в пустыне, – вздохнула баба Вера. – Вот и я теперь вопию. Девяносто лет мне, дочка, умру я скоро. А иконы кому завещать? Народ-то ныне пошёл неверующий, и даже женщины загуляли и пьют.

На рассвете нас разбудил Серёжа – пора уезжать. На прощанье бабушка Вера перекрестила меня и подала завёрнутую в холст икону Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна:

– Сохрани, умоляю, икону. Совесть-то у людей, верю, проснётся, и тогда церкви начнут открывать. Я не доживу. Ты доживёшь и покажешь нашу икону батюшкам. Пусть хоть кто-то на земле запомнит, что у нас Предтеченская церковь была.

Возвращаюсь из командировки в Москву, а Катя, моя подруга с филфака, говорит:

– Зря ты с нами не пошла в поход. Мы столько икон насобирали! Представляешь, там церковь взорвали, а иконы целёхонькие на снегу лежат. Ума не приложу, куда их девать? Возьми себе что-нибуть, если хочешь.

На балконе, укрытые полиэтиленом, стояли иконы – большие, тяжёлые, почти в рост человека. Я выбрала для себя икону святого апостола и евангелиста Марка, и повесили её дома на двери в прихожей. Хотелось, конечно, повесить в комнате, но гвозди никак не вбивались в бетон.

А Катя, как и мой муж, умерла некрещёной. Но стал священником её сын, любивший в детстве рассматривать иконы и по-своему молившийся у них.

В 1988 году на Прощёное воскресенье я крестилась, а в понедельник крёстная повела меня на исповедь в Свято-Данилов монастырь. На ранней литургии было малолюдно, а на исповедь – никого. Исповедовал игумен Серафим (Шлыков), но имени батюшки я тогда не знала и узнала лишь в 1991 году, когда отца Серафима зверски убили.

На исповеди я смутилась, назвала несколько грехов и замолчала. Я молчу, и батюшка молчит. Почти всю литургию молчали, а батюшка лишь, вздыхая, молился и вдруг даже не спросил, а обличил меня:

– Воруешь?!

– Как можно, батюшка? Да я никогда!

– Иди причащаться.

– Я не готовилась.

– Иди, говорю.

После причастия я две недели металась по квартире разъярённой тигрицей: что я украла и у кого? Отыскала только тарелку соседки, которую всё забывала вернуть. Простите, батюшка, но вы не правы – не своровала я ничего. И вдруг ярко вспомнился – двадцать лет прошло – тот сельский сход из-за кражи винтовки и голос бабушки Веры, сказавшей, что совесть у людей однажды проснётся и тогда церкви начнут открывать: « Я не доживу. Ты доживёшь».

Все иконы в моём доме были из храмов, принадлежащие Церкви и написанные для неё. Погрузила я иконы в машину и повезла их, волнуясь, в Свято-Данилов монастырь. Влетаю во двор под колокольный звон, а навстречу идёт игумен Серафим, ризничий монастыря в ту пору.

– Батюшка, помните, как вы меня уличили в воровстве?

– Не помню.

– Я иконы привезла. Кому отдать?

– Пойдёмте в ризницу, я вас в список благотворителей занесу.

– Батюшка, я не дарительница, а хранительница, и иконы лишь временно хранились у меня.

Как же радуются иконы, возвращаясь к себе домой – в Божий храм. Здесь они преображаются, оживают, дышат. А я вспоминаю, как из взорванного храма выбегает юродивый и падает на землю, прикрывая собой уже окровавленную икону Владимирской Божьей Матери. А ещё в эту икону стреляют меткие ордынские лучники, целя прямо в сердце Руси.

У моего Отечества израненное сердце, но оно бьётся, болит и живёт.

Годы гонений породили неизвестное у нас прежде явление – рынок икон и церковных ценностей из разорённых храмов и монастырей. Продают не домашние, а монастырские иконы и при этом даже не осознают, что торгуют не личными вещами, а святынями, принадлежащими Церкви.

Вот один разговор по этому поводу. Зазвала меня однажды в гости учительница-пенсионерка, достала из шкафа икону Божьей Матери «Споручница грешных» и спросила: «Почём эту икону можно продать?»

Икона была старинная, дивная и, угадывалось, шамординского письма.

– Это из Шамордино, – спрашиваю, – икона?

– Да, из Шамордино, из монастыря. Её шамординская монахиня Александра после разгрома монастыря сохранила. Образованная была – из дворянок, а когда из лагеря освободилась, то у нас в коровнике жила.

– Даже зимой?

– Но ведь не в избу её пускать! Она же лагерница была, враг народа. Наш парторг даже кричал, что гнать её надо взашей. А зачем выгонять, если она работящая? За горсть пшена хлев до блеска вычистит, огород вскопает, и вся скотина на ней. А после работы наша дворянка обязательно занималась с детьми. Чувствуете, какая у меня интеллигентная, чистая речь? Меня русскому языку дворянка учила.

– Как умерла мать Александра?

– Спокойно. Доходяга была, а умирала радостно. Перед смертью велела передать икону в церковь и сказать, чтобы отпели её.

– Мать Александру отпели?

– Отпели не отпели – какая разница? Я формализма не признаю. Надо жить не на показ, а по заповедям Божьим. И я по заповедям живу: не убей, не воруй.

И тут я расплакалась, горюя о монахине, батрачившей на новых хозяев жизни всего лишь за горсть пшена.

– Может, я что-то не так сказала, – смутилась моя собеседница, – но я, поверьте, уважаю Церковь и даже свечку поставила, когда свекровь умерла.

Вот так же и мы, ещё неверующая молодёжь, захаживали в церковь из любопытства и свечки ставили иногда. Душа всегда радовалась иконам и церкви, но затмевала истину та мещанская спесь, что в горделивом превозношении полагает: мы, современные образованные люди, разумеется, выше «отсталых» батюшек и каких-то там «тёмных» старух.

Пишу эти строки и вспоминаю, как Иван Бунин в «Окаянных днях» охарактеризовал духовное состояние общества перед катастрофой 1917 года: захаживали в церковь в основном по случаю похорон и на отпевании выходили покурить на паперть.

Изучайте историю – она повторяется, и тернист путь из плена домой.

12 июля 2010 г.

Газета Эском – Вера
    

Кошачий спецназ

Готовлюсь к худшим временам.
Боюсь, что истину предам,
Как Петр, что поневоле струшу.
Готовлюсь, укрепляю душу.

Москвич Александр Зорин написал эти строки после того, как «за религиозную пропаганду среди детей» (была такая статья в советской Конституции) арестовали его друга Володю. А жена поэта Татьяна сказала на допросе в КГБ, что пусть ее тоже сажают за решетку, но своих детей она воспитывала и будет воспитывать в православной вере. У Саши после этого уничтожили набор уже готовой к печати книги, и он потом долго подвизался на стройках Подмосковья. Впрочем, в те времена было не в диковинку встретить дворника или сторожа с дипломом кандидата наук, а в нашем подъезде мыла полы учительница, лишенная права преподавать в школе за то, что водила в церковь своих детей.

Готовились к арестам и на случай гонений готовили убежища в дальних глухих уголках России. Именно в ту пору Саша купил дом в глухомани на Валдае, но пожить в этом доме не пришлось, потому что дела держали в Москве, да и времена наступали такие, когда уже не преследовали за веру в Господа нашего Иисуса Христа.

Мысль о брошенном без присмотра доме тревожила Сашу, и он уговаривал меня поехать туда летом: «Места там райские – сама увидишь!» Уговорил. И я поселилась почти в раю. Сашин дом стоял на возвышенности в конце деревни, и отсюда открывался величественный вид на бескрайние леса, уходившие, казалось, уже в синь неба. А в лесах было такое изобилие малины, черники, брусники, клюквы, что бери сколько хочешь и сколько унесешь. Правда, про грибы мне в деревне сказали: «Грибов нынче нет – одни лисички». Лисичками здесь пренебрегали. Брали только белые и рыжики. Да и какой интерес искать грибы, радуясь находке, если лисичками так густо устланы просеки, что ногу негде поставить? Идешь и хрупаешь сапогами по грибам.

Даже звери в этом безлюдном краю были непуганые. На рассвете дорогу неспешно переходили кабаны. На краю деревни мышковала лиса с лисятами. А по ночам в огороде резвились зайцы и грызли морковку.

Всё бы хорошо, но уже в первую ночь я в ужасе сбежала из дома из-за жуткого нашествия крыс. Крысы были жёлто-серые, огромные, жирные. Они гремели сковородками и опрокидывали кастрюли. Швырнешь в них поленом – ничего не боятся… И, злобно щерясь, бросаются на тебя. В общем, неделю после этого я ночевала у соседки-фельдшерицы, пугавшей меня такими рассказами: как у одной новорожденной девочки крыса отгрызла щеку, и та осталась изуродованной на всю жизнь; как у них в больнице кому-то ампутировали ступню, потому что после укуса крысы ступня стала гнить. А еще крысы разносят чуму и прочую заразу. Короче, через неделю я собрала вещи и зашла попрощаться с моей новой деревенской подружкой бабой Дуней.

– Ты что, как безбожница, жизни боишься? – насмешливо спросила баба Дуня и процитировала Псалтирь. – «Тамо убояшася страха, идеже не бе страх». Крыс она испугалась! А кошки на что? Возьми себе мою Мурку. Только с котенком бери, иначе сбежит.

Больше у фельдшерицы я не ночевала. Появилась в доме Мурка и извела крыс.

Позже, уже в Оптиной пустыни, ветеринар осмотрел мою Мурку с ее потомством и сказал уважительно:

– Да, редкая порода – крысоловы. А сейчас из четырех кошек ловит мышей только одна. Испортили их люди, избаловали, и превратился в дармоедов кошачий род.

Признаться, я тоже баловала Мурку, и однажды баба Дуня сказала:

– Когда будешь уезжать в Москву, позови Петьку-кошкодава, пусть удавит Мурку.

– За что?

– За то. Ты вон курочку сваришь и угощаешь кошку. Барыней стала теперь Мурка. Уже порченая она!

А далее последовал рассказ о деревенском коте Мурзике, которого выпросила у кого-то на лето москвичка-дачница. А после ее отъезда кот, как выразилась баба Дуня, охамел. Стал воровать по домам продукты, а главное – так полюбил курятину, что охотился теперь на цыплят.

– У меня трех цыплят сожрал, ворюга, а у Марковны всех извел, – повествовала рассказчица. – Всей деревней подлеца ловили, пока Петька-кошкодав не казнил его.

Позже, уже в другой деревне, я столкнулась с тем же неписаным правилом: если кот засматривался на птичек и цыплят, его сначала наказывали, а за кражу цыплят казнили. Правда, однажды сердобольные люди спасли от казни такого кота. Увезли его на дачу к знакомым. И в дачном поселке началось бедствие: были там прежде цыплята да сплыли, став добычей помилованного кота.

Словом, в отличие от меня, баба Дуня кормила Мурку скудно. Нальет ей в миску молочка и скажет строго: «Что, мяса хочешь? Вон твое мясо по сараям бегает». А однажды я увидела, как Мурка рыбачит. Сидит, замерев, у кромки озера. И вдруг – цап! – и закогтила лапой плотвичку. Поймала несколько рыбок и, обернувшись к кустам, нежно мурлыкнула. Тут же из зарослей выскочил котенок, и мама с котенком захрустели рыбкой.

«Кошка – это единственный домашний дикий зверь», – вычитала я однажды в английской книжке. И хотя баба Дуня английских книг не читала, но разделяла мнение англичан. Конечно, рассуждала она, кошка привыкла к человеку, но она зверек и часть той дикой природы, где зверь добывает пропитание сам. А если кошка не умеет охотиться и клянчит еду у людей, она уже порченая, ущербная, а от беспорядка в природе и людям ущерб.

Так в суровых условиях Севера воспитывали крысоловов – отважный и грозный кошачий спецназ.

Новая жизнь, где сытно кормят, повергла Мурку в такое изумление, что она пыталась хоть как-то отблагодарить. То принесет для меня плотвичку с озера, то притащит окровавленный кусок крысы и положит эту гадость к моим ногам. Однажды я купалась в озере и уплыла уже далеко от берега, когда к озеру с воплем примчалась Мурка и бросилась в воду следом за мной. Я была для нее, догадалась я позже, Большим Котенком. Глупым, конечно: ну какая разумная кошка полезет в эту омерзительно мокрую воду? Но нет предела материнской жертвенности, и жизни не жалко, если Котенка надо спасать.

Вот еще случай. Выглянула на рассвете в окно и увидела, как Мурка преследует зайца-русака, пробравшегося на огород за морковкой. Русак был намного крупнее Мурки, а задние лапы такие мощные, что если ударит с размаху, то кошке конец. Но в битвах побеждает не сила, а смелость, и кошка грозно преследовала зайца.

Чужаков в мои владения Мурка не допускала, а в итоге получилось вот что. Просыпаюсь среди ночи от неистовых криков и глазам своим не верю: по огороду мечутся охотники с карабинами. А Мурка с победоносно-гнусавым воем вцепилась в шевелюру самого толстого охотника и яростно выдирает клочья волос.

Хорошо, что пострадавший оказался человеком не обидчивым, хотя был чиновником высокого ранга, приехавшим в наши края из Москвы, чтобы, как говорили в те годы, «дать ОВЦУ». То есть Особо Важные Ценные Указания. Добра от таких визитов не ждали, а потому решено было отвести беду старинным способом – устроить для гостя охоту на кабанов, а там, как водится, напоить.

Руководить столь ответственным мероприятием поручили ученому егерю с академическим дипломом, великолепно знавшему охоту по книжкам, а лесные угодья – по слухам. И егерь-академик без тени сомнения привел охотников на мой огород. Пришлось привечать незваных гостей, и два дня изба гудела от пьяных тостов и песен. А московский гость так разошелся, что лихо танцевал «барыню» с местными дамами и в умилении восклицал: «Народ меня любит!» Народ, конечно, вежливо хвалил танцора, но при этом излагал свои нужды: автобусы в нашу глухомань не ходят, «скорая помощь» на вызовы не приезжает. И главное – нет сахара: ни чайку от души не попить, ни вареньица не сварить. Любимец народа тут же схватился за телефон и закричал в трубку: «Я покажу вам кузькину мать». Что тут началось! Приехали сразу две «скорые помощи» и перемеряли всем давление. А потом завезли столько сахара, что его раскупали уже мешками.

Про автобусное сообщение гость сказал пренебрежительно, что автобусы – транспорт прошлого, и надо прорыть к деревне метро. Он даже торжественно предложил выпить за… – за что, мы не поняли, потому что гость уснул на полуслове и был с почетом перенесен в машину. В общем, метро к нам не прорыли. А всё почему? Пить надо меньше, господа.

Мурка, поймавшая в огороде чиновника, стала в то лето местной знаменитостью. Нас даже провожали в Москву с наказом: пусть Мурка отловит в столице президента. Прическу портить не обязательно, но про нужды людей рассказать.

– Хоть бы кто из властей постыдился, что нашу церковь разрушили, – сказала баба Дуня. – А как мне без батюшки помирать?

От единственной на всю округу церкви остался лишь остов, поросший березками. Между тем раба Божия Евдокия готовилась к смерти. И готовилась так основательно, что заказала знакомому плотнику в городе крест на могилу и гроб. Родные в слезы:

– Мама, это же дикость какая-то!

– Так мы же бессмертные и никогда не умрем! – насмешливо отвечала упрямая старуха. – А в Псалтири что сказано? «Изыдет человек на дело свое и на деланье свое до вечера». Я в 82 года в последний раз на покос ходила, и с тех пор не стало делов. Отработалась я – вечер уже.

По крестьянским понятиям праздность была для нее равносильна смерти. А умерла баба Дуня так. Ничем не болела, но вдруг почуяла что-то. Велела внуку-шоферу отвезти ее в городскую больницу, а оттуда сразу отправилась в храм. Там она исповедалась, причастилась, а через день в той же церкви отпели ее. Родные дивились: как же всё предусмотрено – и гроб готов, и крест на могилу. Даже место на кладбище давным-давно куплено, чтобы упокоиться возле родни. И ушла в последний путь мудрая бабушка, не обременяя собой никого.

Много лет спустя умерла моя уже старенькая кошка Мурка. Ветеринар сказал, что от старости не лечат и бесполезно мучить кошку уколами. А Мурка, уже неделю лежавшая недвижимо, вдруг поднялась и ушла в лес. Шла и всё оглядывалась на меня – прощалась. Говорят, что точно так же в одиночку умирают слоны и перед смертью уходят куда-то в заросли, чтобы скрыть от живых свою боль.

Есть достоинство жизни и достоинство смерти.

После Мурки осталось многочисленное потомство, которое регулярно пополняли Муркины дочки – кошки Муся и Маня. Мои наивные надежды, что люди разберут котят-крысоловов, увы, не оправдались. Взяли только одного котенка. И дом постепенно превращался в кошкодром.

Моя мама в ту пору уже не вставала с постели, и котята по-своему утешали ее. Забирались на постель и грели, мурлыча, ее больные ноги. Мама даже уверяла, что кошки «лечат». Потом один такой «лекарь» помочился на матрас, а следом ринулись загаживать постель и остальные. Мы меняли и выбрасывали матрасы, воевали с котятами, но они с каким-то неистовством устремлялись «метить» постель. И однажды терпение лопнуло. Слава Богу, что выручил батюшка и отвез эту кошачью свору за 40 километров от дома – на дальнее подсобное хозяйство монастыря. А через две недели с подсобки вернулась Муська. Поскреблась на рассвете в окно – вся в репьях, истощенная и так шумно дышит, будто 40 километров бежала бегом. А Муська бросилась ко мне с такой радостью, что я устыдилась: нельзя выгонять кошку из дома, где она родилась и выросла.

Вот и жили у нас с тех пор кошка Муся и кот Мурок. Но жили недолго, потому что на крысоловов начался вдруг бешеный спрос. Это художники, взявшие у нас котенка, восторженно рассказывали ближним и дальним, как молодой котик в первый же день задавил двух крыс и поймал 30 мышей. Художники так вдохновенно описывали достоинства крысоловов, что люди загорались и озадаченно спрашивали: а как бы и мне крысолова достать? Вот и приезжали ко мне с вопросом:

– Это вы продаете крысоловов?

– Никого я не продаю.

А однажды приехал фермер, беженец из Чечни, русский по матери и чеченец по отцу.

– У меня на ферме четыре кошки и кот, – рассказывал он. – Так крысы по ним пешком ходят. Моя доченька крыс боится, больная она.

Муська злобно зашипела на пришельца.

– Кошка-воин! – восхитился он. – Продайте ее.

– Не могу, – призналась я честно, рассказав, как Муська 40 километров бежала до дома и грех ее снова из дома выдворять.

– Конечно, вы правы, – распрощался гость.

Вышел на крыльцо и вдруг устало сел на ступеньку с каким-то клекотом в горле. Он рассказывал… Это был не рассказ – тут пульсировала боль, отвергая немыслимое. Ведь чеченцы очень гостеприимные люди. Это правда. И сосед был гостеприимный. Да? Зазвал в гости его семилетнюю дочку и зверски изнасиловал ее.

– Ребенок еще, немая с тех пор… Теляток любит. Пришла на ферму, а крыса прыгнула на нее… опять этот крик, как тогда, и ужас. Страх и ужас, опять как тогда! Милая моя доча, немая доченька, – хрипло бормотал он.

– Берите кошку, – сказала я тихо.

По народному поверью, как утверждал фермер, кошку надо «продать», иначе сбежит. Взяла я рубль у горюющего отца, а Муська с презрением отвернулась от меня, не прощая предательства. Больше она домой не возвращалась.

Потом из дома ушел кот, протестуя против появления у нас собаки Бимки. Временного, как мы считали, появления. Потому что у собаки был хозяин – пожилой прапорщик в отставке. После смерти жены он привел в дом молодую хозяйку, а та заявила: выбирай, дорогой, – собака или я. Аллергия у нее была на собак или еще что-то, а только Бимку выгнали, побив для острастки.

Но обо всём этом я узнала позже. А пока ходила на дачу к прапорщику и вешала на двери записки: «Ваша собака нашлась! Приходите за ней по адресу…» За ненужной собакой никто не пришел.

А Бимка была сама любовь и преданность. Не раз сбегала от нас на дачу к прапорщику и даже ощенилась там. Прапорщик оторопел, увидев двенадцать щенков. Купил водку и позвал друга. И так они, видно, крепко выпили, что не нашли ничего лучшего, как на глазах у собаки закопать щенят на огородах соседей. Бимка потом месяц искала их.

Собака она крупная – помесь лайки с бультерьером. И вот люди посадили огурчики, помидорчики, а Бимка мощно, как бульдозер, перекапывает грядки в поисках зарытых щенят. Возмущенные дачники пришли к хозяину собаки, прапорщику. А тот вдруг заявил, что продал собаку в Оптину пустынь, а там такая безответственная дамочка, что взяла себе Бимку и не смотрит за ней. «Я здесь при чём?» – сказал он грозно, с опаской оглядываясь на молодую жену.

Правда, позже при встрече прапорщик заплакал: «Предал я Бимку и про вас соврал. Но поймите, жена не выносит собак, а я люблю ее до безумия!» Словом, есть это известное алиби – по-цыгански жгучая, как в сериалах, любовь.

О дальнейших событиях мне рассказала знакомая, купившая участок в том дачном кооперативе. Дескать, ходит по домам женщина и собирает подписи под коллективным письмом:

– А там такая грязь про монастырь и про вас! Я, конечно, свою подпись не поставила, но неприятности, предупреждаю, будут.

Ладно, личные неприятности – дело привычное. Но клевета на монастырь возмутила настолько, что я тут же отправилась на поиски Бимки.

Бимка с обрывком веревки на шее ожесточенно рыла землю у дороги, а дачник в шортах целился в нее из ружья, крикнув предупредительно:

– Отойдите в сторонку. Я ее пристрелю.

– Бимка, – говорю, – идем домой.

И собака устало пошла за мной.

После возвращения Бимки кот переселился к соседям и тоже, похоже, поставил ультиматум: выбирайте – собака или я. Я подлизывалась к коту, носила ему вкусненькое, а он отворачивался от меня. Сидит спиной, а хвост гневно подрагивает, выражая всю глубину возмущения: как можно променять благородного кота на такую дрянь, как собака? Крысоловы – звери с характером.

Бимка больше не щенилась. Старая была собака. В последний год она уже с трудом спускалась с крыльца на травку, а обратно ее заносили на руках. Именно в эту пору ко мне стали возвращаться крысоловы, тем более что беглый кот Мурок облагодетельствовал многих бродячих кошек, и множилось племя кошачьих бомжей. Летом эти бомжи блаженствовали: паломники добрые, угостят обязательно. У некоторых даже были постоянные спонсоры. Рыжий кот Васька, бомж со стажем, ежедневно сытно обедал у моего соседа Ивана Сергеевича. Хорошо летом! А зимой многие, как Иван Сергеевич, уезжают в свои городские квартиры. В городе легче: огни, театры. А тут идешь зимним вечером по улице – ни огонька. Безлюдно. А ноги по колено проваливаются в сугроб. Голодает Васька, и морозы под тридцать. Бежит Васька, проваливаясь в сугробы, – только голова из снега торчит. И орет эта рыжая голова отчаянно, уже чуя свой смертный час. Пустить бы Ваську в тепло погреться, да Бимка с лаем бросается на кота. Правда, ветеринар заверил нас, что кот выживет даже в морозы, если кормить его. Мы кормили Ваську, и Васька выжил.

Весной, когда расцвели нарциссы, тихо, как уснула, умерла наша Бимка. А бомж Васька привел к нам бомжиху Мурку, такую тощую и бестелесную, что я приняла ее за котенка. Между тем Васька имел на бомжиху виды.

– Вот бесстыжий кот – к котенку пристает! – возмутилась я.

– Нет, это уже старая кошка, – сказала Люба, ветеринарный врач и моя подруга. – Просто у нее была трудная жизнь

У меня тоже была трудная жизнь, и я стала кормить Мурку, тем более что селиться у нас она не собиралась: поест и уйдет неизвестно куда. А в июне Мурка притащила на веранду пятерых прехорошеньких котят. Глазки уже открыты, играют, бегают. Нет, с меня хватит! Ежедневно я относила котят подальше от дома, а Мурка снова появлялась на веранде с очередным котенком в зубах. Единоборство закончилось победой кошки и нашим общим решением: мы раздадим котят по знакомым. Только сначала надо подготовиться, чтобы было всё по совести, ведь у уличных кошек болезней полно. Тут и глисты, и блохи, и прочее. Словом, делали уколы, опрыскивали спреем и толкли в порошок таблетки, подмешивая их в молоко.

Котята, между тем, проходили курс молодого бойца. Мурка, обучая котят, приносила им полуживую мышь или крысенка, и они азартно бросались на них. Потом стали охотиться самостоятельно. Первым поймал мышь белый с серой спинкой котенок и стал, жадно урча, поедать ее. Мышь была едва ли не крупнее котенка. И мои гости с любопытством следили: доест он ее или нет? Доел. Раздулся, как шар, и пошел вперевалочку, смешно виляя задом в белых штанишках.

– В Бразилии все ходят в белых штанах, – процитировал кто-то Остапа Бендера.

И котенок получил имя – Остап Бендер, в сокращении Ося. О, это был еще тот Ося-бандося! Кошачье семейство обитало на веранде и с осторожностью дикарей остерегалось заходить в комнаты. На воле можно спастись бегством, а в помещении куда бежать? Но любопытный Ося проник в дом. А в комнатах ветер колышет шторы, и как же весело кататься на них, раздирая когтями шелк! На столе скатерть, на скатерти ваза с цветами и старинное блюдо с испеченным к обеду пирогом. Пахнет вкусненько. Интересно, чем? Котенок тут же повис на скатерти, стянув ее на пол. Блюдо вдребезги, ваза тоже. И особенно жалко пирог.

Водился за Осей и другой грех. Однажды Мурка, обучая котят, принесла им задушенного скворца. И я так свирепо обрушилась на птицеедов с веником, что они после этого не заглядывались на птиц. А Ося заглядывался.

Весной, когда зацветает сирень, у нас ночами поют соловьи. Тревожно и сладко от соловьиных трелей, и будят они людей по ночам. Просыпаюсь и вижу в лунном сиянии Осю. Сидит на шаткой ветке сирени и слушает соловьев с таким вожделением, что ясно: собрался охотиться на них. Бегу по мокрой траве с веником и кричу устрашающе: «Я тебе покажу! Так покажу!» Ося от испуга шмякнулся оземь и молниеносно умчался прочь. Больше на птиц он не охотился, но веник к утру разодрал. Пришлось купить новый – опять разодрал.

От Осиных бесчинств нас спасла икебана. Это приехала в гости знакомая и решила составить букет по всем правилам икебаны. Наломала веток лиственницы с шишечками, чтобы добавить их к лилиям. А Ося цап – и сорвал шишечку. С каким же упоением он играл с ней! Подпрыгивал на полтора метра, обрушивался сверху, как на добычу, гнал, охотился, ловил, настигал. Это были боевые танцы охотника-воина – дикие, древние и такие захватывающие, что глаз не отвести. Когда однажды шишка потерялась, Ося завыл и не успокоился, пока шишечка не нашлась.

Сейчас Ося самый мирный и дружелюбный из всех моих котов. Бывает, коты лупят друг друга. Ося тут же становится между ними, трется мордой о мордочку, будто целует, и от его дружелюбия утихает скандал.

На крысоловов был спрос. А толку? Однажды на смотрины котят пожаловала семья из Москвы. И все буквально в восторге от котика Рысика: настоящая рысь, правда, маленькая, но с рысьими кисточками на ушах. «Папа, берем!» – закричали дети. Папа ласково протянул ладони к котику, а тот так распорол ему руку, что из глубокой раны хлынула кровь. «Мы подумаем», – распрощались москвичи. Подумали и передумали.

– Что, Рысик, – говорю, – упустил свой шанс стать москвичом?

Точней, это мы упустили тот переходный период, когда ласковые котятки вдруг превратились в хищный кошачий спецназ. Посторонних они теперь к себе не подпускали. Даже нас порою дичились. Мне удалось лишь один-единственный раз погладить Рысика, когда он заболел и ослаб. Больше подобное не повторялось.

И все-таки мы с Рысиком дружим. Ночами он забирается в мою спальню через форточку, но, в отличие от Оси, не лезет на постель. Лежит поодаль на ковре, смотрит на меня. И нам интересно друг на друга смотреть.

В сентябре Мурка принесла на веранду еще пятерых котят. Мама родная, куда столько? Впрочем, пока котята жили на веранде, они нам с сыном не мешали. Бегают, играют – веселый народец. Покормим их, и никаких забот.

На Покров выпал снег и подморозило крепко. Котята простудились: из носа течет, глазки гноятся. У одного котенка больной глаз не открывался, а глазные капли почему-то не помогали. Одноглазый, но очень храбрый котенок получил славное имя – Кутузов, сокращенное вскоре до обиходного – Кузя.

Как раз тогда я с трудом выживала после инфаркта и пребывала в том сонном оцепенении, когда не хочется что-либо делать и думать. Ничего не хочется. Это было то преддверие к смерти, когда первыми умирают желания.

Мир казался серым и скучным. Пытаюсь читать святых отцов, точнее – очередной «цитатник» с выдранными из текста изречениями. Цитаты назойливо однотипны: гордость – это плохо, а смирение хорошо. Затем следующее: смирение хорошо, а гордость плохо. Выпотрошили святых отцов, умертвив тайну.

А рядом течет таинственная жизнь. Одноглазый Кузя стоит на двух лапках и с удивлением рассматривает гроздь рябины. Жизнь для него – сплошные открытия. Вчера он еще не умел ходить, а сегодня с легкостью взлетает на перила веранды, а оттуда ликующе прыгает ко мне. Больной-пребольной, но сколько радости в нем! И вдруг эта радость передается мне, а в памяти оживает то время, когда просыпаешься от непонятного счастья. И жизнь так захватывающе интересна, что уже торопишься жить. Мы еще поживем, мой радостный Кузя! Мы доживем до весны, когда всё белым-бело от цветущих яблонь, а в храме поют: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!»

И был мне дарован «живот», то есть жизнь. Вместе со мною выздоровел Кузя, когда мы пустили котят в теплый дом. Огорчений с ними было немало, но сначала расскажу о радостном Кузе. В апреле он пропал. Неужели Кузю разорвали собаки? А в мае слышу разговор двух прихожанок у храма:

– Представляешь, Ириш, – говорит одна женщина другой, – мы, когда переезжаем из города на дачу, это просто ужас. Кругом мышиный помет, вместо книг бумажный мусор, и шторы изгрызены в лохмотья. А вчера приехали, и никаких мышей. Шторы целы, и книги тоже. А на диване спит, представляешь, котик. Просто милость Божия!

– Да, тебе повезло, – соглашается собеседница.

– Какой масти кот? – встреваю я в разговор.

– Серый с белой манишкой, а на лбу, как звездочка, такая отметина.

Всё понятно: это наш Кузя. Коты иногда уходят из дома в поисках охотничьих угодий. Это их главная страсть – охота. Рысик уходит охотиться недели на две. А Кузя ушел уже навсегда. Это беда, если в доме мыши. Как не помочь?

Через семь месяцев черная кошка-красавица Пантера принесла четырех котят. Пантерка – дочь Мурки, но, в отличие от нее, нерадивая мать. Пантере нравится жить на дереве. Распластается на ветке с ленивой грацией, а внизу завывают от страсти коты. В общем, из четырех котят гулящей мамаши выжил лишь один. Зато какой! Он понимал слово «нельзя», а увидев впервые лоток-туалет, тут же грамотно присел на песок. Задрал хвостик, сделал свое дело и посмотрел вопросительно: дескать, правильно я поступил? Молодец, умница, просто отличник!

Отличника забрала у нас монахиня в тайном постриге, живущая в миру. Котенок изрядно натерпелся в дороге и, войдя в дом, устремился к лотку с песком.

– Какой умный! – восхитилась монахиня.

Кот к тому же был ловчий и мышей извел. Первое время, чтобы не сбежал, его не выпускали из дома. Потом он стал свободно гулять по двору. Нагуляется и стремглав мчится в дом, чтобы справить нужду в лотке. В общем, стало понятно, почему дети недолюбливают иных отличников, угадывая в них людей схемы и закоснелых стереотипов. Впрочем, что осуждать котов, если и мы таковы? Закоснеем в чем-то – не переубедить!

За год Мурка принесла 20 котят, и почти все при мне. «Ты безумная!» – говорили мне подруги. Безумная, точно. Купила икону Божией Матери «Прибавление ума». Не помогло. Ох, кошачьи дети, куда же вас дети?

В сельской местности мыши и крысы почти повсеместное бедствие. Но люди говорят: «Вот еще – возиться с кошками! Куда проще купить отраву – и нет проблем!» У них проблем нет, проблемы есть у других. Полуживых отравленных мышей, случается, поедают звери и птицы, а потом в лесу находят мертвых сов и лисиц. У знакомых погибла породистая умная кошка, когда соседи травили мышей. Отравился тогда и рыжий кот Васька. Всё выдержал Васька – голод, морозы. Химии не выдержал.

Вот еще случай: человек отравился капустой. Что немудрено: капусту щедро опрыскивают химией от капустных бабочек, иначе ничего не вырастет. А в это лето мы почему-то забыли опрыскать, но капуста уродилась крупная, крепкая и без обычных, простите, экскрементов от гусениц. И вдруг вспомнилось, как котята всё лето ловили бабочек-капустниц. Им надо охотиться, а на кого? Мышей и кротов они давно переловили. А тут бабочки – как не поймать? А еще котята приносят на веранду живых ящериц. Не для еды – из спортивного интереса. Поймают ящерку и отпустят. Они так запрограммированы: надо ловить.

– А ты, разумеется, не запрограммирована? – спрашивает, посмеиваясь, мой старинный друг.

Запрограммирована, и еще как. Даже батюшке жалуюсь, что пишу каждый раз исповедь, а грехи застаревшие и всё те же. И зачем извожу столько бумаги? Честнее высечь эти грехи на камне, и с камнем на исповедь приходить.

– Ладно, – говорит батюшка, – приходи с камнем.

Смех и грех: люди молятся о спасении души и растут духовно, а я надоедливо прошу: «Господи, пристрой котят!» Куда ни приду, везде спрашиваю:

– Вам не надо котенка?

– Своих некуда девать. Вчера кошка опять окотилась.

– А с котятами как поступаете?

– Берем грех на душу. Лишь одного оставляем.

Еду в такси и предлагаю таксисту котенка. А он в ответ:

– У меня дома пятеро котов, да еще котенка недавно привез из рейса. Выскочил он на трассу и орет как оглашенный. Такой маленький и такой несчастный. Я пассажира к поезду вез, торопился, но загадал почему-то: заберу беднягу, если дождется меня. Возвращаюсь, а котенок на том же месте сидит и ждет меня, показалось. А вообще-то котов жена в дом принесла. Подберет на улице больного котенка, пожалеет и вылечит. Жена у меня врач. Краси-и-вая!

Таксист счастливо смеется, замолкает и вдруг говорит:

– Хотите, расскажу, как я женился? Ездил на свадьбу к другу в Москву. Увидел Люсю и всё – пропал. Полгода мучился, потом позвонил: «Люся, можно я к вам приеду?» – «Приезжайте», – говорит. Приоделся, взял кейс и в Москву. А там профессорская семья, лица добрые, хорошие, и меня потчуют как родного. А я сижу за столом и горюю. Люся врач, институт закончила. А я кто? Летчик-вертолетчик. В боевых действиях, конечно, участвовал, а потом по ранению списали меня. Вот кручу баранку, дом есть в деревне. Как я москвичку в глушь повезу? Попрощался резко. Люся меня на электричку провожает. Поезд уже тронулся, а я с подножки кричу: «Люся, пойдешь за меня замуж?» – «Пойду!» – кричит и бежит за поездом. Потом, когда первый сынок родился – у нас их трое, – Люся вдруг спрашивает: «Помнишь, ты с кейсом приезжал свататься, даже из рук его не выпускал. Что было в кейсе?» – «Пистолет». – «Зачем?» – «Решил, – отшучиваюсь, – застрелиться, если откажешь мне». Нет, никогда бы не застрелился – я в Бога верую. Но боевой офицер всё-таки, и привычка с войны – стоять насмерть и верить: прорвемся.

Вот такой жених с пистолетом. Жалуюсь ему на бесчинства котов, а он даже, кажется, не понимает:

– Нет, наши коты – порядочные люди. Сидят на подоконнике, свесив хвосты, и смотрят в окно.

У порядочных людей и коты порядочные. А у меня? Чуть отвернешься – и залезут на стол, воруя котлеты. Да разве у бабы Дуни, а потом у меня та валдайская Мурка по столам лазила? Голодать будет, а не тронет еду на столе. Негодую на котов и всё чаще вспоминаю ухоженный дом бабы Дуни и мирную жизнь в нем. В чем эта недоступная мне тайна порядка? А порядок там был такой: внучки ежедневно мыли полы у бабушки, а потом застилали их домоткаными нарядными половиками. Чистота идеальная, потому что в доме дети: сначала пятеро малышей Евдокии, потом внуки, теперь уже правнуки. Кошка знает свое место за печкой и не лезет на кровать или на стол. У всех свое место, а у бабушки там, где иконный угол. Молится она за детей и особенно за внучек. Заневестились уже, а нравы-то нынче!

Внучки-невесты обнимают бабушку и просят:

– Бабуль, расскажи про любовь.

– Про любовь? А про нее всё сказано: придут страсти-мордасти, приведут с собой напасти. И съедят тебя страсти, разорвут на части.

– Бабуль, да разве страшно любить? Ты сама-то любила?

– А то. Два года по Петьке-кошкодаву сохла. Рыдала! Нос распух, как свекла, и цветом буряк. Мечта круглой дуры – стать женой кошкодава! А Петька потом раз пять женился. Все жены разные, а дети одинаковые: матюкаются с пеленок и по тюрьмам сидят.

– А дедушку нашего ты любила?

– Вот еще! Это он, хитрец, так вскружил мне голову, что и не помню, как под венцом оказалась. А только жили мы с Иваном как в сказке: и горько пополам, и сладко пополам. Я при нем смелая была, смешливая, а умер Иван, и не мил белый свет. Нет надо мной моего господаря, а моя голова кружится.

Про любовь к мужу Евдокия говорит неохотно. Тут тайна сердца и всё сокровенное. А страсти-мордасти она высмеивает нещадно. Вон сколько их, обольстителей- кошкодавов! А девушки влюбчивы и не разбираются в людях. Спаси их, Господи, от срамных страстей!

А может, догадываюсь, всё дело в страстях? Воюю с кошками, разоряющими книжный шкаф: забрались туда из любопытства и сталкивают книги на пол. Но разве я, как любопытная кошка, не лезу в те дебри Интернета, после которых так мерзко на душе? Что кошки, если «от юности моея мнози борют мя страсти»?

По учению святых отцов, страсти заразны, и мы заражаем ими других. В житии святителя Спиридона Тримифунтского описан такой случай. Святитель ехал на Вселенский Собор, и сопровождавший его инок очень удивился, когда на постоялом дворе гостиницы лошадь не стала есть предложенную ей хозяином капусту. Отчего так? «Оттого, – сказал святой, – что лошадь чувствует нестерпимый смрад, исходящий от капусты по той причине, что наш хозяин заражен страстью скупости».

А вот случай из жизни преподобного Амвросия Оптинского. Городской исправник хотел купить хорошую недорогую шубу, но старец отсоветовал, потому что шубу прежде носил человек, одержимый страстью гордыни. «У человека нечистого и страстного и вещи его заражены страстями, – писал преподобный Парфений Киевский. – Не прикасайся к ним, не употребляй их». А преподобный Иларион Великий велел выбрасывать овощи, которые приносили в монастырь люди, живущие в грехе.

Но куда нам до святых – при нашей-то немощи! И всё же от осознания этой немощи начинает смиряться душа.

Недавно услышала почти рекламный слоган: «Если вы хотите проверить качество продуктов, заведите в доме кошку». Помню, одна моя знакомая решила угостить котят импортной колбасой. Те обнюхали колбаску и не стали есть, учуяв в ней ту самую химию, что придает колбасе заманчивый вид.

– Да я же ее за 400 рублей покупала! – удивилась знакомая.

Но котята неграмотные и не разбираются в ценах, а дешевую рыбку охотно едят.

Покупаю в магазине салаку и вижу рядом нотариуса Ингу Арнольдовну. А она закупила так много салаки, что нетрудно догадаться: для кошек.

– Сколько их у вас? – спрашиваю.

– Пятнадцать кошек. Каждый раз зарекаюсь брать, а увидишь на улице их, таких несчастных, и не выдержит сердце. Правда, в дом их не пускаю – живут на веранде. У меня хорошая утепленная веранда.

– А с котятами как?

– Стерилизовала я кошек. Иначе спасу нет.

Но и пятнадцать кошек еще не рекорд. Возле монастыря иногда стоит старая дама и держит перед собой картонку с надписью: «Подайте на пропитание кошек». У нее их 30 с чем-то. Интересуюсь: зачем столько? А дама рассказывает: она родилась и выросла в келье Оптиной пустыни. Монастырь уже был закрыт, а братские корпуса превратились в многонаселенные скандальные коммуналки. Зашел однажды в монастырь монах и рассказал ей, еще девочке, такую притчу. Умер грешник, пришел на тот свет, а перед ним адская огненная река. «Гореть мне в аду!» – думает грешник. А при жизни он, хотя и был бедным, кормил бездомных голодных кошек. И вдруг эти кошечки сцепились хвостами и образовали живой мост, по которому грешник перешел через страшную реку. «Попал ли он в рай, то нам неведомо, – завершил свой рассказ монах. – А всё же была ему милость от Господа за верность заповеди: “Блажен, иже скоты милует”».

Вот и надеется старая дама на милость Божию, собирая больных и увечных кошек. У одной нет глаза, у другой три ноги, а еще соседи подбрасывают ей котят. Правда, другие соседи регулярно пишут жалобы: развела, мол, вонищу, а на ее уродов неэстетично смотреть. А однажды, как узнала я позже, они отравили ее кошек. Старая дама после этого слегла.

Оккультистам свойственна ненависть к кошкам. Из суеверия их массово убивали в пору Средневековья, полагая, что кошки – это ведьмы-оборотни. Впрочем, ненависти и нынче хватает. Вот недавний случай. Пришел к нам домой незнакомый человек, почему-то решивший, что я должна записать и поведать всему миру историю о том, как он, бизнесмен, депутат и важная птица, стал православным. Правда, всего лишь месяц назад. Уговариваю гостя не оставлять туфли в прихожей, потому что котята могут – того.

– Да у меня такая сильная молитва, – говорит он, ликуя, – что не боюсь я сряща, котят и этих, ну, аспидов.

Гость старался говорить как бы по-старинному. Но когда, уходя, он обнаружил в туфлях пахучую лужицу, то сразу перешел на родимый сленг: «Я эти шузы за триста баксов купил! Развели тут кошачью бандитскую мафию, я их лично убью!»

Ладно, бывает – погорячился человек. А насчет «мафии» гость был прав. Конечно, котята со временем приучаются к лотку, но сколько обуви пришлось всё же выбросить. «Господи, – прошу я снова и снова, – пристрой котят. Ведь есть же добрые люди». 

Молитвы исполняются, как говорили в старину, «с пожданием». А добрые люди на свете есть. Однажды приходит монастырская послушница Надежда и говорит: «Давайте я помогу вам раздать котят». После воскресной литургии Надя стоит с котятами у ворот монастыря и предлагает их желающим. Котиков берут, а кошек – нет. Одну кошечку так долго не удавалось пристроить, что Надя даже перестала носить ее к воротам: а зачем? Всё равно не берут. И вдруг Надя звонит и почему-то волнуется: «Тут вашу ту самую кошечку спрашивают. Бегите скорей!» Сын на рысях помчался с котенком к Наде. А там счастливые молодожены – обнимают котенка и говорят: «Это она, та самая кошечка. Она нам приснилась». Оказывается, перед венчанием им снились похожие сны: уютный дом, где много детей, а в доме эта белая кошечка с рыжим узором на голове. Вот радости было!

– Поздравьте меня, – говорю подругам, – из двадцати кошаков осталось лишь пятеро. Три кота и две кошки.

– Поздравляю и гарантирую, – иронизирует подруга, – эти две кошки принесут тебе вскоре двадцать котят.

А другая подруга не поленилась отыскать журнал и зачитывает нам вслух: «Американские ученые подсчитали, что кошка и ее потомство за семь лет могут произвести на свет 420 000 котят».

Послушница Надя, подруги, соседи уговаривают меня стерилизовать кошек – иначе не остановить кошачий конвейер. Как раз в ту пору в монастырь часто приезжала машина из калужской ветеринарной клиники. Забирали бездомных кошек, стерилизовали, а заодно и лечили. К сожалению, кошек-бомжей редко где лечат, а в итоге страдают дети. Одна первоклассница приласкала кошку с лишаями, а теперь мама втирает ей мазь в лысину на голове.

– У нас замечательные врачи, – убеждает меня Надя. – У них после операции кошки здоровые и уже бегают на третий день.

Всё понимаю, а не могу – душа возмущается. И вдруг одна бабушка сказала мне:

– Ты зачем, Александровна, обижаешь соседа? Он помидоры вон посадил, а твои котята переломали их. Человек он добрый, не попрекнет тебя словом. А всё же грех обижать людей.

И тут я сдалась. Когда Пантерку и Мурку стерилизовали, я почувствовала себя кошачьим Гитлером. Рассказала о своих переживаниях врачу из клиники, а он рассердился:

– Да мы вашу старую кошку спасли! Там нутро настолько изношенное, что умерла бы вскоре. А теперь еще поживет. И почему вы так плохо кормите кошку? Она истощенная, с недостатком веса.

Кормила я Мурку как раз отменно. Но ее буквально высосали котята – не только новорожденные, но и те, что постарше. Тоже любят пить молочко.

После операции Мурка повеселела, поправилась и стала наконец похожа на кошку, а не на изможденное существо. У Пантерки тоже, кажется, всё нормально. Правда, теперь она отшвыривает от себя котов.

Внешне всё нормально и даже разумно. А только горько осознавать, что идол наших времен – комфорт и ради него мы калечим животных.

Летом суетно от борьбы с сорняками: едва прополешь огород, как они снова растут. А осень утомляет чередой заготовок. «У зимы большой рот», – говорит батюшка. И мы солим, маринуем и консервируем многоразличную домашнюю снедь. Зато зима – время покоя и неспешного чтения. Перечитываю своих любимых святых отцов и вдруг поражаюсь: насколько же они, суровые постники, радостней нас, изнеженных и благополучных! А тут такая несказанная радость, что от восторга немеет душа: «Вот, Господи, волны благодати Твоей заставили меня умолкнуть, – пишет преподобный Исаак Сирин, – и не осталось у меня мысли пред благодарностью к Тебе!» Всякое дыхание да хвалит Господа.

У зимы свои дары и свое богатство. Даже коты зимой благодушествуют и блаженно мурлычут во сне. А выскочат на улицу – и купаются в снегу, веселясь, как малые дети. Коты чистюли, а снег чистит мех. Вдруг с улицы прибегает взволнованная Мурка и очень хочет рассказать о чем-то. Что случилось? Выхожу на крыльцо и вижу: коты яростно гонят прочь от дома приблудившуюся кошку.

Кошка не из местных – длинношерстная барыня, и ее, похоже, подбросили. А в монастырь подкидывают столько котят и кошек, что уму непостижимо. У моей подруги Люси, старшего лейтенанта-связиста в отставке, дом возле стен Оптиной пустыни. И рассказывает мне Люся в слезах: у нее у самой кошка окотилась – котят девать некуда, а тут паломники подбросили ей шестерых котят:

– Я бегу за их машиной с московскими номерами и кричу: «Что, совсем уже совести нет?» А они приветливо машут ручкой и, похоже, гордятся: мы, мол, не изверги, чтобы топить котят. Мы пристроили их в святое место!

Там же, у монастырской стены, иконописная мастерская, и однажды туда подкинули новорожденных, еще слепых котят. Иконописцы пытались выкормить их из соски, потом хоронили этих крохотных мертвецов, и работать в тот день у них не получалось.

А длинношерстная кошка снова и снова возвращается к дому, скребется в дверь и орет так громко, что мы прозвали ее про себя Мявкой. Гоним кошку прочь и пытаемся пристроить ее на хозяйственный двор монастыря. Там в коровнике и на конюшне привечают кошек и кормят их остатками пищи из трапезной.

Нет, Мявка снова скребется под дверью. Орет и кричит две недели подряд! А мороз под сорок – дышать трудно. И в крике кошки уже столько страдания, что разрывается от боли душа.

Спрашиваю знакомую монахиню: что делать с кошкой? А она отвечает:

– У нас тоже одна кошка буквально врывалась в келью и кусала нашего котенка. Мы к батюшке: что делать? А он говорит: «Помолитесь». Помолились мы вечером, а наутро узнали, что кошку задавила машина.

Нет, только не это! И на вечерней молитве прошу Богородицу устроить кошку в хорошее место. Божия Матерь милостивая, устроит всё к лучшему. И в ту же ночь кошка через форточку запрыгнула в дом. Бросилась ко мне и прильнула с такой нежностью, что стало понятно: это домашняя кошка, и хозяйка очень любила ее. А потом, угадывалось, умерла хозяйка, и начался ужас сиротства. Кошка даже не обращает внимания на еду, но напрашивается, настаивает, просит, чтобы погладили и приласкали ее. Эта кошка не может жить без любви.

Так поселилась у нас в доме кошка с рыжей мордочкой – ласковая Мявка. Сначала от страха она пряталась от котов, а потом стала нападать на них. Со стороны это выглядело потешно: Мявка – мелкая кошка и на фоне рослых крысоловов смотрится, как пони рядом с лошадью. И откуда столько отваги? Впрочем, вскоре всё прояснилось: Мявка пришла к нам уже непраздной и готовилась защищать своих котят.

Однажды ночью из-под кровати послышался многоголосый писк.

– Котята – это хорошо! – сказал утром сын.

Конечно, котята – веселый народ. Но за что нам, Господи, столько счастья?

22 октября 2013 года

Дребязги

Польское слово «дребязги», в переводе «мелочи», врезалось мне в память мгновенно во время налета польских таможенников на наш переполненный до отказа общий вагон. Разумеется, это был не налет, но таможенный досмотр с обязательной проверкой: а не вывозят ли господа из Польши вещи, не указанные в налоговой декларации? Тем не менее, всё происходило в форме погрома. Сначала погранцы с автоматами ногой распахнули дверь, а потом принялись пинать чемоданы, вышвыривая из них вещи. В воздухе замелькали упаковки колготок, футболок, шарфиков под многоголосый вопль пассажиров:

– Пан, то дребязги!

Оказывается, дребязги, то есть мелочи, не облагаются налогом, а везли чемоданами именно их.

Закончилось всё очень быстро и мирно. Владелец чемодана с дребязгами (300 пар колготок) тут же собрал дань с пассажиров, а таможенники поблагодарили и элегантно отдали честь.

Моим соседом по вагону был профессор-лингвист, владеющий многими европейскими языками и отчасти русским.

– Мы шпекулянты и едем на базар в Вену, – пояснил он. – Сейчас многие интеллигентные люди имеют свой маленький бизнес, потому что зарплата ученого – пшик.

Прощаясь, профессор сказал:

– Я ученый, а трачу время на дребязги! Но то, пани, жизнь. Реальная жизнь.

Вот и моя жизнь, как чемодан с дребязгами. Вроде мелочи, но иные истории почему-то помнятся годами, а потому расскажу о них.

Про муравья

Стоят два маленьких братика в храме и видят: по полу ползет муравей. Младший брат, пятилетний Витя, задумался, припоминая: собакам в церковь заходить нельзя. И муравьям, наверно, нельзя? Хотел убить муравья, замахнулся, но старший брат, шестилетний Ванечка, остановил его:

– Что ты делаешь? Ты разве не понял? – Муравей к Богу пришел.

Несдержанность

Один мой знакомый, преподаватель вуза, после смерти любимой жены год пребывал в отчаянном горе, а потом два года сожительствовал со своей аспиранткой. Именно в эту пору он крестился и стал таким пламенным православным, что редкий день не бывал в храме, а исповедовался и причащался еженедельно.

– Володя, – спрашиваю однажды с осторожностью, – а как вы исповедуете блудный грех?

– Как несдержанность.

Впрочем, через два года наш Володя обвенчался со своей избранницей, и сейчас, говорят, они счастливы.

Долгий запой

Тайну исповеди надо хранить. А потому батюшка рассказывал мне эту историю эзоповым языком и, разумеется, не называя имен:

– Женский алкоголизм – это геенна огненная. Мужики пьют, но хоть как-то держатся. А женщины спиваются и сгорают вмиг.

Помолчит, вздохнет и опять про то же:

– Подумать страшно: даже девушки пьют! Смотришь на нее – такая юная, нежная, а исповедуется, как мужик: «согрешаю пьянством». У нее уже год запой!

Подробности о долгом запое девушки выяснились случайно. Однажды на исповеди батюшка спросил ее:

– Ты сколько выпила вчера?

– Рюмку.

– Чего?

– Кагора. У нас, когда схоронили папу, после поминок бутылка кагора осталась.

– А когда папу схоронили?

– Год назад. Мы с папой весело встречали праздники, гостей было много. А теперь на праздники такая тоска. Сидим мы с мамой одни-одинешеньки, маме плакать хочется. И тогда я ставлю на стол бабушкины серебряные рюмки – совсем крохотные, с наперсток, и мы с мамой веселим себя папиным кагором.

– Ну кто бы мог подумать, что в наше время наперстками пьют? – удивлялся потом батюшка.

Батюшка молод. А я помню то время, когда, действительно, пили наперстками. У нас дома в буфете стояли такие пузатенькие рюмочки – массивные с виду, с толстыми стенками, но вмещавшие всего лишь глоток вина. Женщины пили из них в праздники слабое сладенькое вино. А моя мама робела пить даже сладенькое. И всё же на почве борьбы с алкоголизмом мои родители едва не развелись. Был в те годы обычай: на праздники все соседи из нашего подъезда обязательно собирались за общим столом. Однажды мама пригласила соседей собраться у нас дома, напекла пирогов и купила бутылку хорошего армянского коньяка. А папа у нас даже пива не пил, хотя не ханжа, а боевой офицер и во время Великой Отечественной войны воевал с басмачами на границе с Афганистаном. Правда, про басмачей тогда в газетах не писали, утверждая, что у нас крепкий и надежный тыл. А только это была тоже война. Мы даже получили на папу «похоронку», когда басмачи на семь месяцев заперли их в ущелье, и они отстреливались до последнего патрона. К счастью, папа выжил, но вот не пил и всё. Никогда никого он не осуждал, если пили в его присутствии, и был крайне немногословен. А тут по поводу бутылки коньяка папа разразился гневным монологом на тему, что он не допустит в своем доме пьянки, и соседей, если явятся, на порог не пускать.

– Значит, надо выгнать гостей в шею? – грозно сказала мама. – Пожалуйста: выгоню. Я в одиночку напьюсь!

И мама лихо выпила стакан коньяка. Это был бунт на корабле, и такой устрашающий, что папа в панике сбежал из дома и всю ночь сидел на скамейке в парке.

Позже выяснилось, что папа просто ревновал маму к соседу, игриво ухаживавшему за ней во время общих застолий. Впрочем, это был единственный случай, когда мои родители были на грани развода, но, к счастью, не развелись.

Державная

2/15 марта, в день отречения от престола государя-страстотерпца Николая Александровича в селе Коломенском (ныне это Москва), явила себя чудотворная икона Божией Матери «Державная». В «Сказании о явлении Державныя Божия Матери» говорится: «Зная исключительную силу веры и молитвы царя-мученика Николая и Его особенное благоговейное почитание Божией Матери (вспомним собор Феодоровской иконы Божией Матери в Царском Селе), мы можем предположить, что это он умолил Царицу Небесную взять на Себя верховную царскую власть над народом, отвергшим своего царя-помазанника. И Владычица пришла в уготованный Ей всей русской историей “Дом Богородицы” в самый тяжкий момент жизни богоизбранного народа».

О Державной иконе Божией Матери уже написано так много, что, вероятно, не стоит повторять. А потому расскажу о фактах, менее известных.

В Москве мы с сыном окормлялись у отца Георгия Таранушенко, ныне протоиерея и настоятеля храма святых мучеников и страстотерпцев Бориса и Глеба в Дегунино. А в те годы он служил священником в Коломенском храме Казанской Божией Матери. Подружились мы и с супругой отца Георгия матушкой Ириной, работавшей научным сотрудником в Историческом музее. Обстановка в музее была сложная, на «попадью», бывало, косились. Но когда матушка Ирина решила уволиться из музея, то духовник их семьи архимандрит Адриан (Кирсанов) не только не одобрил ее решения, но как-то особенно значимо благословил ее продолжать работать там. Благословение было не случайным, потому что именно матушке Ирине дано было отыскать в запасниках музея, казалось бы, утерянную Державную икону Божией Матери.

«Отреставрировали мы икону, – рассказывала матушка Ирина. – И тут ее увидел митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим, возглавлявший тогда Издательский отдел Патриархии. А это было время того духовного голода, когда в стране Советов запрещалось издавать православную литературу. Выходил только тоненький и искромсанный цензурой “Журнал Московской Патриархии”. Вот и попросил митрополит Питирим дать им на время чудотворную икону “Державная”, чтобы в домовом храме издательства они могли помолиться перед ней о духовном просвещении России. Святое дело, конечно. Отдали мы им икону и ждем, когда вернут. Полгода прошло, а икону нам не возвращают. Выждали мы еще некоторое время и написали официальное письмо в Патриархию о необходимости вернуть икону в Коломенскую церковь – на место ее исторического обретения. Подчеркну: именно в церковь, ибо иконе не место в музее среди языческих экспонатов. В Патриархии одобрили наше решение.

Помню, ехали мы за иконой и очень волновались. Вот, думаю, сейчас там толпа журналистов, и телевизионщики приехали: ведь второе явление Державной – это воистину событие. Приезжаем, а в домовом храме никого нет. Вынесли нам из алтаря икону, и я ахнула: подменили «Державную»! Вместо нашей яркой иконы – черная доска. Встала я на коленки, приложилась к иконе, а я там каждую трещинку знаю – нет, вижу: наша икона. Но почему она черная?»

О дальнейшем мне рассказывала не только матушка Ирина, но и другие очевидцы чуда. Когда икону Державной Божией Матери привезли в храм и начали служить перед нею молебен, то вдруг исчезла с нее чернота и икона воссияла яркими первозданными красками. Обновление иконы было своего рода знамением, обозначившим ту связь времен, когда в 1917 году крестьянке Евдокии Адриановой было дано во сне повеление отыскать в Коломенской церкви «черную» икону и сделать ее «красной». Тогда икону нашли в подвале и – почти как нынче – в завале вещей. А потом дважды обновлялась чудотворная икона, и каждый раз в трудные, переломные времена.

Весть о возвращении Державной мигом облетела Россию, и боголюбивый народ хлынул в Коломенское. Люди плакали, радовались и обнимали друг друга: «Державная вернулась, а это добрый знак!»

А теперь расскажу о моем непререкаемом убеждении, что именно по милости Державной Божией Матери я куплю дом возле Оптиной пустыни. Но поскольку рассказывать о личном крайне неловко, то сошлюсь на такой пример. Однажды к преподобному Амвросию пришла заплаканная женщина и рассказала, что помещица наняла ее ходить за индюшками, а они у нее почему-то дохнут. Кто-то посмеялся тогда над женщиной, а старец сказал, что в этих индюшках вся ее жизнь.

Словом, жизнь есть жизнь, и, вероятно, у каждого есть свои «индюшки», от которых одно огорчение. Вот и у меня после того, как мне благословили купить дом возле Оптиной пустыни, начались своего рода мытарства. Всю осень я настойчиво искала дом. В дождь и в слякоть часами ходила по улицам, расспрашивала людей, читала объявления, а потом в унынии возвращалась в Москву. Зимой стало еще хуже. Однажды в крещенские морозы я забрела на окраину Козельска и так отчаянно промерзла, что, не выдержав, постучалась в ближайший дом и попросила пустить погреться.

– Кто же в легкой обуви по морозу ходит? – захлопотала хозяйка Валентина Ивановна. – Вот тебе валенки, переобуйся немедленно. И чайку горячего, сейчас же чайку!

За чаем Валентина Ивановна рассказала, что после смерти матери она вместе с братом унаследовала ее дом. И после вступления в наследство – этой весной 15 марта – они будут продавать его. Тут мне стало даже жарко от радости: ведь 15 марта – это праздник в честь иконы Державной Божией Матери. Вот он, «знак» и свидетельство о милости Царицы Небесной.

С деревенской простотой мы разрешили дело в тот же день: я отдала хозяевам деньги за дом, а они мне вручили ключи от него. А бумаги – дело десятое, оформим потом. И я начала обживать этот дом. Еду из Москвы и обязательно везу туда что-нибудь: шторы, скатерти, посуду.

– Зачем вы вещи в этот дом возите? – спросил меня однажды отец Георгий. – Вы его не купите. Да и дом ненадежный: там одна стена потом начнет отваливаться.

Но какой может быть ненадежный дом, не поверила я, если это милость Пресвятой Богородицы? Батюшка слушал мои восторженные речи, улыбался и почему-то говорил:

– Какой нам нужен дом? Маленький, тепленький.

15 марта, в день празднования иконы Державной Божией Матери, двое наследников и я уже сидели в сельсовете. Секретарь деловито печатала договор о покупке дома, а я торжествовала в душе: ну что, батюшка, кто из нас прав – вы или я? Договор был почти напечатан, когда в кабинет влетела девица и зашептала секретарю на ухо, что в магазин завезли нечто – короче, дефицит.

– Меня срочно вызывают в мэрию, – ринулась к дверям секретарь. – Приходите после обеда.

Томиться на крыльце сельсовета еще несколько часов не имело смысла, и мы отправились домой. Идем, а навстречу нам бежит запыхавшаяся Зоя, дочка Валентины Ивановны, и еще издали кричит:

– Вы уже продали дом?

– Не успели пока. После обеда оформим.

А Зоя едва не танцует от радости, рассказывая, что к ним сейчас приходил миллионщик и предложил купить дом почти за миллион.

Позже схиархимандрит Илий (Ноздрёв) сказал, что это бес приходил в обличии миллионера, чтобы обольстить людей, а только больше он не появится. Тем не менее, обольщение состоялось. Валентина Ивановна вышвырнула в окно мою сумку с деньгами за дом, а ее брат предал анафеме Москву, москвичей и меня.

От обиды хотелось плакать, но тут незнакомая женщина участливо сказала: «У нас еще Мария дом продает. Пойдемте, провожу вас к ней». В тот же день мы сговорились с Марией, и вскоре я купила тот самый дом, каким его описывал отец Георгий: маленький, тепленький. Очень теплый! И мы блаженствовали в нем зимой.

А бедная Валентина Ивановна еще два месяца нервно дежурила у окон и ждала «миллионщика». Со мной она тогда не здоровалась и лишь много позже пожаловалась при встрече: «Уже год, как дом не могу продать. Я даже цену снизила – дешевле некуда, а покупателей нет и нет!»

Только через полтора года этот уже заметно подешевевший дом купил старенький больной игумен Петр (Барабаш), узник Христов, потерявший здоровье в лагерях, где он сидел за верность Господу нашему Иисусу Христу. Старый священник был опытным хозяйственником и сразу увидел дефекты купленного дома. Но где взять деньги на покупку дома получше, если батюшка жил на нищую пенсию и по-монашески отвергал приношения прихожан? Первое время отец Петр надеялся подремонтировать дом, но вскоре выяснилось: дом не подлежит ремонту. За пленившими меня нарядными обоями скрывались трухлявые бревна, уже настолько изъеденные шашелем, что надави на бревно, и останется вмятина. А потом одна стена с торца накренилась и на полметра отошла от сруба. Через образовавшуюся дыру в дожди лило так, что не успевали подставлять тазы. А зимой в доме стоял такой леденящий холод, что даже при жарко натопленной печке батюшка не снимал с себя овчинного тулупа. Отец Петр тогда тяжело заболел. И многочисленные духовные чада игумена наконец-то догадались купить теплый дом больному священнику. Правда, игумен-исповедник и тут не изменил монашеским обетам нестяжания и переписал дом на храм Святого Духа, где он служил перед смертью.

Одно время я келейничала у отца Петра. И однажды проговорилась, что в тот памятный праздник иконы Державной Божией Матери я так ждала утешения от Царицы Небесной, а вместо этого скандал и осадок в душе.

– Но ведь вам было дано утешение, – удивился отец Петр. – В тот день вы нашли хороший дом, и номер у вашего дома пятнадцать.

– При чем здесь пятнадцать? – не поняла я.

– Да ведь пятнадцатого числа мы величаем Державную.

Позже, когда в Москве сносили нашу пятиэтажку, нашу семью переселили в новую квартиру под номером пятнадцать. И у моего теперешнего дома у стен монастыря тоже номер пятнадцать. Совпадение это или нечто большее, не берусь судить. Но вот то, что я знаю точно: Божия Матерь не дала мне купить непригодный для жизни дом.

Много чудес было в моей жизни, и больше всего тех, когда Господь и Божия Матерь уберегали меня от опрометчивых и опасных поступков. Через священников остерегали. И однажды отец Георгий сказал: «Вот, бывает, ребеночек упадет в грязную лужу, испачкается, а Божия Матерь пожалеет и вымоет его. Но ведь есть такие взрослые детки, которые сами лезут непонятно куда». Отец Георгий смотрит ласково и улыбается, но всё понятно: это про меня. Простите меня, батюшка.

Две свечи

«Моя мама Устинья Демьяновна Гайдукова умерла в девяносто лет, – рассказывает ее дочь Людмила Гайдукова. – И сколько же горя ей пришлось пережить! Ушел на войну и не вернулся наш папа. Мама одна поднимала пятерых детей. А пятого ребенка, сестренку Валечку, мама родила прямо в окопе. Немцы тогда бомбили Козельск, а мама вырыла окопы в огороде и пряталась там вместе с детьми.

Наши отступали, а немцы уже входили в Козельск. Снаряды рвутся и стрельба такая, что мы не высовывались из окопов. Вдруг видим: мимо нашего дома быстро идут солдаты с командиром. Немцы уже им в спину стреляют, а укрыться негде. И тогда они подожгли наш дом. Мама даже из окопа вылезла и говорит командиру:

– Что ж вы сами уходите да еще наш дом подожгли?

– Где твой муж? – спрашивает командир.

– На фронте.

– Прости нас, мать, – говорит, – ни одного патрона в винтовках не осталось. Может, за дымом пожара укроемся, и хоть кто-то из солдатиков спасется.

– Раз речь идет о спасении людей, – сказала мама, – пусть горит мой дом, как свеча. Спаси, Господи, воинов!

Дым пожара укрыл командира с солдатами, и они успели скрыться в лесу. А папа, как узнали мы после победы, был убит под Ленинградом в 1941 году. И особенно мама жалела, что он никогда так и не увидел свою младшую дочку Валечку.

В конце войны вернулся из лагерей наш оптинский батюшка – отец Рафаил (Шейченко). Худющий, как тень, – одни глаза на лице. Встретил маму и говорит радостно: “Мы свои у Господа, Устинья, свои!” Строгий был батюшка, но справедливый и всегда говорил правду в глаза: здесь ты права, а вот здесь нет. Только вернулся он ненадолго – в 1949 году его опять посадили на десять лет. Он написал после ареста: “Это последний аккорд хвалы моей Богу. А Ему слава за всё – за всё!”

И мама всегда благодарила Бога. Хотя за что, казалось бы, благодарить? Жили бедно и в тесноте. Комнатка десять квадратных метров, а нас в ней восемь человек. Мы детьми вместе с мамой поперек кровати спали. Трудно жили. А мама свое: “Слава Богу за всё!”».

Мощи преподобноисповедника Рафаила (Шейченко) сейчас покоятся в Преображенском храме Оптиной пустыни. Он был, действительно, своим у Бога, как и своей была для святого раба Божия Иустинья, сказавшая однажды: «Пусть горит мой дом, как свеча. Спаси, Господи, воинов!»

У архиепископа Иоанна – в миру князя Дмитрия Алексеевича Шаховского – есть рассказ про горящий дом. Но здесь необходимы предварительные пояснения.

В 1932 году архиепископа Иоанна, еще иеромонаха в ту пору, назначили настоятелем Свято-Владимирского храма в Берлине. И там ему было дано пережить весь ужас войны. В своей книге «Город в огне» он пишет: «На город со зловещим гудением шли волнами тысячи бомбардировщиков. Ночью налетали англичане, днем – американцы… Зарево горевших домов и улиц смывало с лиц людей чувство всякой их собственной весомости и значимости… Это было огненное очищение людей».

Во время первых налетов, замечает архиепископ, немцы вели себя весело и непринужденно. В бомбоубежища они спускались с музыкальными инструментами и бутылками выпивки. А потом менялись лица людей. Кто-то, лишившись имущества, с ненавистью проклинал вся и всех, и огонь пожаров претворялся для него в огонь геенский. Но для многих открывалась иная истина: мы гораздо меньше, чем Господь, заботимся о своей бессмертной душе. Мы живем в «хижинах», которые однажды разрушатся (см.: 2 Кор. 5: 1). И Господь, лишая нас земных подпорок, уготовляет душу для вечности.

В ночь с 22 на 23 ноября 1943 года у отца Иоанна, как и у многих его прихожан, сгорело жилище. И он рассказывал в проповеди о некоем человеке, но, похоже, лично о себе: «У одного человека сгорел дом. Его при этом не было. Когда он подошел к своему дому, то увидел, что его дом горит и сгорает. Но он увидел не только дом. Он увидел, что большая свеча этого мира горит перед Лицом Божиим. И человек поднял свое лицо к небу и сказал: “Господи, прими свечу мою. "Твоя от Твоих – Тебе!"” И – тихо стало на сердце человека». И далее: «Горят города бескрайних просторов земли, море огня поднимется к небу. Господи, да будет это свечой, Тебе воженной, в покаяние за беззакония наши».

Храм во дни огненного очищения был переполнен людьми. Двери церкви не закрывались ни днем, ни ночью: «Ворота ее открывались уже настежь в иной мир», – пишет архиепископ Иоанн, подразумевая – в вечность.

6 ноября 2013 года

Убедительная просьба

Проводила мама сына на учёбу в семинарию. Молится о нём, любит, тоскует и говорит о своём одиночестве так:

— Сегодня зашла в комнату сына, а разбросанных вещей там уже нет.

Помолчала и снова вздохнула:

— Как же грустно, когда в доме идеальный порядок.

Стоим мы с этой мамой на остановке, ждём маршрутку. А рядом две женщины говорят о своих домашних:

— За мужиками — сплошная уборка! Вот, мой балбес: шестнадцать лет парню — а до сих пор бросает свои вещи, где ни попадя.

— Мой муж ещё хуже. Так расшвыряет свои носки, что потом их вместе не соберёшь.

— Убедительная просьба, — обратилась к ним мама семинариста, — не ругайте своих сыновей и мужей. Хуже, поверьте, тот идеальный порядок, когда вещи разбрасывать некому.

26 октября 2015 года

Забор

В 1966 году и как раз в день моего рождения в Москве открывался Международный конгресс психологов. В ту пору я училась в аспирантуре по специальности социология и социальная психология. И так велика была жажда знаний, что ради возможности попасть на конгресс я договорилась с «Литературной газетой», что буду их обозревателем на этом форуме ученых.

К открытию конгресса надо было написать статью на обязательную в таких случаях тему: «Россия – родина слонов». То есть о том, что мы первыми полетели в космос, а успехи советской космической психологии намного превосходят достижения других стран. Кстати, это действительно так, и мы в ту пору опережали многих.

Неделю я пыталась взять интервью у известных ученых, но один в отъезде, другой недоступен. Короче, к утру надо сдать материал в редакцию, а у меня полный провал. И вдруг звонит корреспондент ТАСС Александр Мидлер и говорит:

– Хочешь подарок ко дню рождения? Сейчас мы с одним зарубежным спецкором едем брать интервью у профессора Федора Дмитриевича Горбова и можем взять тебя с собой. Ты хоть знаешь, кто такой Горбов?

Как не знать? Человек-легенда. В годы Великой Отечественной войны студент Горбов ушел из мединститута добровольцем на фронт и был потом военврачом авиационного полка. Три ордена Мужества и свыше 100 патентов за научные открытия. Именно Горбов лично отбирал кандидатов для первого отряда космонавтов, и он же вычислил космонавта № 1 – Юрия Гагарина.

И вот мы уже в «хрущобе» Горбова с весьма попорченными изрисованными обоями. Это дети после смерти мамы стали рисовать на обоях, а папа-вдовец не только не препятствовал, но был убежден: хорошо, когда дети радуются и рисуют. Сам Горбов мало похож на профессора: старый свитер грубой вязки и уже вытертые джинсы. Правда, на лекциях он появлялся в безукоризненно элегантном костюме и был, говорят, из дворян.

– Федор Дмитриевич, – спрашивает зарубежный спецкор, – а какой была психологическая подготовка Юрия Гагарина уже в предстартовые минуты?

– Я анекдоты Юре рассказывал – он так смеялся.

– Как анекдоты? – переспрашивает, недоумевая, спецкор, твердокаменный марксист, глубоко убежденный, что в такие торжественные минуты надо говорить о роли великой Коммунистической партии и об ответственности человека перед ней.

Позже я узнала: одного космонавта перед стартом так настращали речами об ответственности перед Коммунистической партией, что у него подскочило давление и в космос полетел его дублер.

Взяли мы интервью у Горбова и помчались готовить материалы в печать. Перечитываю дома запись беседы и натыкаюсь на непонятное место про какой-то загадочный гомеостат. «Это важно», – подчеркнул Горбов. А что тут важного, не пойму. На часах уже девять вечера. И всё же хватаю такси и еду к Горбову.

– Федор Дмитриевич, простите, но что такое гомеостат?

Профессор почему-то обрадовался моему вопросу и стал подробно, на доходчивых примерах рассказывать про гомеостат. Объяснял он так: вот у них в авиационном полку была душевая на несколько кабинок, но со слабым напором воды. Хочется человеку сделать воду погорячее, и он начинает крутить краны. В итоге кого-то шпарит кипятком, а на кого-то льется ледяная вода. Гомеостат – это, конечно, не душ, но основанное на том же принципе техническое устройство для проверки людей на совместимость. Как раз в ту пору формировали экипажи космонавтов для групповой работы в космосе. А при проверке на гомеостате иногда выяснялось: в таком составе их посылать в космос нельзя из-за несовместимости характеров. Зато как великолепно работал на гомеостате, рассказывал Горбов, главный конструктор страны Сергей Павлович Королев. Он объединял людей и уживался с неуживчивыми, создав свою знаменитую команду покорителей космоса.

Кстати, когда на гомеостате проверяли уже не космонавтов, а школьников, то выяснилось: в группах с высоким уровнем сплоченности дети буквально расцветали, и былые «тупицы» становились отличниками. Словом, есть свое научное подтверждение сказанному в Псалтири: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Вкупе, значит, вместе, дружно. И как же окрыляет человека любовь!

Вернулась я от Горбова домой и опять наткнулась в тексте на «ребус». Ничего не понимаю, и никакой разгадки к «ребусу» нет! На часах уже одиннадцать вечера. Сгораю от стыда и всё же звоню в квартиру Горбовых.

– Федор Дмитриевич, мне очень стыдно, но…

Договорить мне не дают – почему-то заливисто смеются дети, а Горбов весело спрашивает сына:

– Это кто тут говорил, что журналюги безнадежные снобы? А что показал эксперимент?

Оказывается, во время беседы Горбов тестировал «журналюг». Подкидывал нам очередной ребус без разгадки и спрашивал: «Вам понятно?» Мы кивали: «Понятно», не желая признаться в своем невежестве. Всё-таки мы пресса, интеллектуалы, элита, и тут принято держать фасон. А вот об этом «фасоне» преподобный Иоанн Лествичник писал так: «Гордость есть крайнее убожество души».

С тех пор мы подружились с Горбовым. Он даже взялся меня учить и не стеснялся самых резких выражений, обличая мою «дурь». Впрочем, резок он был не только со мной. Вот сценка из жизни. На Ученом совете обсуждают вопрос: присуждать или не присуждать степень кандидата наук пожилому сотруднику В.? С одной стороны, диссертация В. – это образец бездарности и невежества. С другой стороны, В. уже 20 лет преданно служит науке, правда, по-своему: достает для лабораторий оборудование, выбивает для сотрудников квартиры, международные гранты и льготные путевки в санатории. Наконец, у В. больная жена и дети, а «остепененным» сотрудникам платят больше, чем «неостепененным». Вот и мучаются ученые мужи, сочиняя хоть какие-то положительные отзывы о диссертации и досадуя, что приходится врать. Горбов в это время сидит в сторонке и читает научный журнал.

– Федор Дмитриевич, а вы почему не участвуете в обсуждении? Вы за или против?

– А что тут обсуждать? – удивляется Горбов. – Диссертация, конечно, г… Но кушать-то человеку надо. Я «за»!

Лекции Горбова были настолько занимательны, что на них сбегались студенты с других факультетов. Например, одну лекцию он начал так: «Господа студенты, кто мне подскажет, как пьяному человеку попасть в метро, если надо ехать домой, а милиция и контролер не пускают?» Студенты веселятся и из опыта своих похождений предлагают варианты, как перехитрить контролера и скрыться от милиции в толпе. А правильный ответ такой: пьяному надо притвориться больным, потому что на больных стараются не обращать внимание. Чужие страдания – обуза для людей, и чужая боль – не наша беда. Так начиналась лекция об отношении к больным в условиях нарастающего равнодушия общества.

Однако вернусь к международному конгрессу психологов, где самое интересное происходило не в зале заседаний, но в доверительном общении ученых, и Горбов брал меня на эти встречи с собой. Собирались за чаем в гостиной пресс-центра и однажды засиделись здесь почти до утра. Всех поразил тогда поступок двух молодых американских ученых, сделавших важное открытие в науке и похоронивших это открытие под спудом. Открытие же заключалось в том, что с помощью специальных датчиков, прикрепленных к голове, можно с пульта, на расстоянии управлять поведением человека, вызывая у него приступы агрессии. Открытием тут же заинтересовались военные, понимая его практическую значимость. Представляете, что это такое: агрессивные управляемые солдаты-зомби, готовые идти на смерть по сигналу с пульта? Ученым сулили большие деньги, но они отказались работать на войну, предпочитая сгинуть в безвестности.

Впрочем, управлять поведением человека можно и без помощи дистанционного пульта. Вот классика социальной психологии: в группе из десяти человек все, кроме одного, подсадные утки, обязанные утверждать, что белое – это черное, а сахар – это соль. Методы группового внушения, как правило, срабатывают. И человек под давлением группы начинал ощущать соленый вкус сахара и говорить, что белое – это черное. Толпа управляема, и как же за последние полвека усовершенствовались методы оболванивания людей!

– Самая большая подлость – это манипулирование людьми, – говорил еще в те годы доктор медицинских наук полковник Горбов.

Федор Дмитриевич умер в 1977 году. А в 2014 году нам дано было увидеть то торжество подлости, когда украинские школьники, прыгая, скандировали: «Москаляку на гилляку! Хто не скаче, тот москаль!» Пожалейте этих детей – они жертвы манипуляций и хитрой подлой информационной войны. И ведь наверняка есть среди них хотя бы один подросток из христианской семьи. Прыгает, как все, а душа плачет: нельзя, грех вешать людей. Тут своя беда: ум с сердцем не в ладу – и как же больно тебе сейчас, дитятко. Спаси, Господи, и помилуй обманутых детей!

А теперь расскажу про забор, напомнив о той ночи, когда мы засиделись в гостиной пресс-центра почти до утра. Всё это происходило в высотном здании МГУ на Ленинских горах, а за оградой университета нас ждали машины, развозившие участников конгресса по гостиницам и по домам. И вот идем мы той ночью к машинам, а за ограду не выйти: проходная заперта, а на двери записка вахтера: «Вернусь через десять минут».

Ждем десять минут, пятнадцать, двадцать. Бесталанные чиновники от науки, получившие свои ученые степени за идеологические заслуги, тут же завели дежурные речи о необходимости «принять меры» и «поставить вопрос ребром». А профессор Юрий Александрович Бронфенбреннер, американец русского происхождения, влюбленный в Россию, вдруг оживленно заметил:

– О, я вижу хороший дирка в заборе. Айда в дирку!

Профессора, академики, знаменитости тут же, не церемонясь, пролезли через дырку в ограде, радуясь возможности наконец-то уехать. Но не тут-то было. Чиновники даже не сдвинулись с места и осуждающе смотрели на легкомысленных ученых, не способных вести себя достойно. В общем, знаменитости вынуждены были ждать тех, кто остался за забором. А это были звезды мировой величины – живые авторы учебников и монографий, основоположники психологии и такие легкие в общении моцарты науки.

Ждать пришлось долго. Уже всходило солнце, когда появился заспанный вахтер, и чиновники степенно прошли через проходную к машинам.

Почему-то до сих пор ярко помнится этот забор, где по одну сторону стояли умы, а по другую – увы.

Социологи сегодня бьют тревогу: в мире нарастает разобщенность людей. Словом, всюду свои заборы, разделяющие людей по социальному статусу, по уровню доходов, по нациям и т. п. Слава Богу, что в Православии незначимо, кто академик, а кто дворник, и заборов между людьми тут нет. В принципе нет, хотя всякое случается.

Вот одна история. Попросили меня как-то отредактировать брошюру совсем молоденького священника, еще учившегося в семинарии. Юный священник бурлил идеями, полагая, что надо «осовременить» святых отцов и переписать их художественно и по-русски, чтобы было понятно молодежи. А писал он по-русски так: «Как садовник любовно окучивает яблони, так святые отцы взращивали свою паству».

– Батюшка, – говорю, – это картошку окучивают, а яблони окапывают.

– Да как вы, мирянка, смеете делать замечания священнику? – вспылил мой собеседник. – И запомните главное: только лица священного сана вправе писать о духовном!

«Да здравствует священный союз писателей!» – воскликнула я про себя, а вслух поблагодарила батюшку за то, что он отказался от моих услуг.

И всё-таки православным невозможно всерьез поссориться, потому что перед Причастием надо примириться со всеми. И однажды молодой батюшка смиренно пал передо мной на колени, испрашивая прощения и признаваясь, что не получается у него писать. Стоим мы оба на коленях, каемся и непонятно чему радуемся. А ведь эта радость по сути проста: был забор, и нет больше забора. Так-то!

29 сентября 2014 года

Риэлтор Ваня

С риэлтором Ваней нас свели такие обстоятельства. Однажды в Оптиной пустыни мы провожали на лечение в московскую клинику схиархмандрита Илия (Ноздрина), и батюшка сказал мне на прощанье: «Продай квартиру в Москве, а то пропадёт».

Сказал, сел в машину и тут же уехал. Стою в недоумении и ничегошеньки не понимаю: почему надо продать квартиру, иначе пропадёт? Обратилась с этим вопросом к игумену Антонию, а он велел нам с сыном ехать в Москву к нашему духовнику отцу Георгию, потому что продажа квартиры – дело серьёзное. Тут нельзя ошибиться, нужно взвесить всё.

Приезжаем мы с сыном в Москву к протоиерею Георгию. А протоиерей отвечает почти также как игумен: дескать, дело настолько серьёзное, что нам надо ехать в Псково-Печерский монастырь к архимандриту Адриану (Кирсанову).

Едем. В Псково-Печерском монастыре выясняется, что отец Адриан болен и никого не принимает. Передали через келейницу письмо старцу и ходим ежедневно за ответом. А келейница каждый раз отвечает: «Батюшка молится о вас. Потерпите». Терпим, конечно, а только трудно терпеть: мы уже две недели в дороге, устали, измучились, простудились. Наконец, через келейницу приходит ответ: «Поезжайте в Москву к отцу Георгию. Он духовный и знает, как поступить».

«Да что ж меня гоняют, как жучку, по кругу?» – возмущаюсь я, покидая монастырь. И тут же сталкиваюсь с отцом Георгием, только что приехавшим сюда к своему духовному отцу архимандриту Адриану. «Значит, мы поступим так, – весело сказал отец Георгий. – Вашу дорогую квартиру в центре надо продать и купить дешевую «двушку» в зелёном спальном районе. И с квартирой будете, и с деньгами. А терять Москву вам нельзя». Благословил нас батюшка и сказал, прощаясь: «Только сначала найдите надёжного православного риэлтора, а то время нынче опасное».

Уходим мы с сыном из монастыря, а нас нагоняет семейная пара:

– Простите, мы нечаянно слышали ваш разговор. Вот вам телефон замечательного православного риэлтора Вани.

А дальше начались сплошные восторги: Ванечка солнышко, Ванечка умница, Ванечка выручил их из беды!

Ванечка оказался бывшим спецназовцем. Рост под два метра, а лицо такое по-детски добродушное, что хочется улыбаться. Что же касается Православия, то тут у Ивана было всё по нулям. То есть, крещён по обычаю в детстве, но в церковь не ходит, крестик не носит и задаёт, например, такие вопросы: «А что такое Евангелие?»

Биография же у Вани такая. После армии окончил строительный институт. Потом проработал месяц на стройке, стройка обанкротилась и приказала долго жить. Государственные стройки тогда часто банкротили, чтобы потом «прихватизировать» их. Походил безработный Иван по Москве и устроился в риэторскую фирму, где перед началом работы надо было пройти курс обучения у психолога. И вот сидит Иван на лекции и слушает наставления психолога, как работать с клиентами разных категорий. Старичков, владеющих квартирами в центре Москвы, надо выманивать на окраину, в такой-то район, с помощью страшилок. Дескать, на Арбате радиация, как после атомной войны. А там лес, свежий воздух, и белые грибы шеренгой стоят. «Какие там грибы? – тоскливо думает Ваня. – Там мусорная свалка, помойка и вонь». Нехорошо на душе, а надо терпеть, потому что на иждивении у Вани двое стареньких тётушек. Они вырастили Ваню после смерти родителей, и он обязан обеспечить им достойную жизнь.

Терпел, терпел Ваня и не вытерпел, когда лектор, похохатывая, стал объяснять, как обхитрить православных:

– Надо так задурить попа, чтобы он благословил «православнутых» на переезд. И тогда они, как бараны, переедут из роскошной квартиры в сарай под Рязанью. Попы у нас через одного дураки, а потому…

– Не смейте так говорить о батюшках! – прервал лектора наш спецназовец и покинул аудиторию.

Почему этот далёкий от Церкви человек заступился за иереев, он и сам не понимал, но откуда-то знал: про батюшек плохо говорить нельзя.

А дальше было вот что. Иван стал работать в одиночку. Дал объявление в газету, арендовал офис. Сидит он неделями в своём офисе, а ни одного клиента нет. И тут друг детства Вася, в прошлом бандит, а ныне банкир, собрал по случаю юбилея «пацанов» из их бывшего двора. Конечно, про их двор говорили нехорошее, дескать, шпана замоскворецкая. И всё же у них было по-своему счастливое детство, потому что каждый верил: друг никогда не предаст друга. И они бились насмерть с пришлыми уголовниками, ночами пили портвейн в подворотне и, подражая Высоцкому, хрипло пели под гитару: «Ах, вы кони привередливые!» И еще что-то про гибель и близкую смерть. Потом они ушли из этого двора, кто в тюрьму, кто в спецназ, кто в церковь. И лучший гитарист их двора Иннокентий стал известным московским дьяконом.

Жизнь надолго разлучила их, и теперь они радовались, собравшись вместе.

– Пацаны, – счастливо объявил Василий, – на днях покупаю особняк, бывший дворец князя Юсупова. Бабла придётся отвалить немерено, а мне не жалко. Хочу дворец!

– Какой дворец? – удивился Иван, зная, что по указанному Василием адресу был не дворец, а ночлежный дом XIX века. То есть строили особняк с величественными колоннами, но из-за плывуна под домом фундамент перекосило, в стенах зияли трещины, и селились в бомжатнике лишь бродяги и нищие. Власти давно собирались снести этот дом, да всё руки не доходили. И тут буквально за копейки бомжатник выкупили у властей хитроумные риэлторы. Замаскировали трещины в стенах обоями, повесили картины в золочёных рамах. И теперь за миллионы с нулями продавали бомжатник Васе.

– Да я их на британский флаг порву! – вскипел Василий, узнав о мошенничестве.

С мошенниками, по словам Васи, «культурно поговорили», после чего они спешно выехали из Москвы на Дальний Восток. А потом риэлтор Ваня купил другу Васе такие роскошные апартаменты, что тот растроганно сказал:

– Ванька, ты гений! Теперь все клиенты из братвы твои.

И потянулись к Ивану авторитеты из зоны, разбогатевшие и уверенные: они достойны жить в роскоши и в роскошном жилье. А потом банкир Василий привёз к Ване своего покровителя – генерала из МВД. Генералу очень хотелось подарить дочке к свадьбе квартиру, но терзали сомнения: цены-то на жильё нынче кусачие, и потянет ли он? А когда Иван купил к свадьбе прекрасную квартиру по весьма умеренной цене, генерал сказал:

– Ваня, я твой должник. И если тебя хоть кто-то пальцем тронет, я тут же пришлю ОМОН.

Вмешательство ОМОНа в моём деле было бы не лишним, и вот почему. В ту пору мне хотелось жить «аки древние», а в древности христиане жили жертвенно и продавали свои имения, помогая бедным. Хотелось святости, и о моих подвигах той поры моя подруга-украинка сказала насмешливо: «Коня кувае, а жаба лапу пидставляе». Короче, я сдала свою московскую квартиру молодому бизнесмену с женой по такой смехотворно низкой цене, что супруги решили: хозяйка явно больна на всю голову, и тут не грех квартиру отнять. Действовали они решительно – вывезли мою мебель на помойку, поставили железные двери и врезали в них свои замки. Нас с Иваном даже в квартиру не пустили. А в телефонных переговорах поставили условие: или я продаю им свою квартиру по цене сарая в Урюпинске, или моего сына встретят на улице нехорошие люди, и сами понимаете, что с ним будет.

Я затряслась. Ванечка выпроводил меня из Москвы в наш деревенский дом и сказал: «Я сам разберусь». Почти месяц шла битва за квартиру, но что там происходило, не знаю. Иван, как обычно, был немногословен, а на вопросы отвечал философски: «А зачем, интересно, мне вас грузить?» Но с жильцами, похоже, «культурно поговорили», потому что, съезжая с квартиры, жена бизнесмена сказала надменно:

– Я давно говорила мужу: надо срочно валить из совка. Рашка – страна хамов и бескультурья, тьфу!

Переехали они, кажется, в Англию. А Иван привёл к нам в квартиру покупателя, пригрозившего мне:

– Я стреляю с двух рук по-македонски, и за обман – сразу пулю в лоб!

– Батюшка, – пожаловалась я отцу Георгию, – Иван к нам бандита привёл.  

– А вы спросите у этого человека, – улыбнулся отец Георгий, – в каком банке лучше деньги хранить.

Оказалось, что наш покупатель, бывший опер с Петровки, служит начальником охраны в банке.

– «Кругом одно жульё!» – горевал бывший опер и, причисляя нас с Иваном к жуликам, регулярно демонстрировал свой пистолет.

Покупатель был нервный, такой и выстрелить может. И когда нам сообщили, что схиархимандрит Илий в Москве и сегодня служит в церкви на Арбате, мы с Иваном помчались туда. Успели только к концу службы. А батюшка Илий принял Ваню, как родного. Обнял его и радуется, не нарадуется. И у Ивана, смотрю, улыбка до ушей. Пошептались они о чём-то в сторонке, и отец Илий сказал:

– Вот наш Ваня помолится, и наступит мир.

Помолится он, как же! А Ваня даже «Отче наш» не знает.

И всё же мир наступил, правда, не сразу. Сначала мы с нашим нервным покупателем оформили в нотариальной конторе сделку о продаже квартиры. Из документа с печатью явствовало, что квартира продана, и деньги за нее получены, хотя нам не заплатили ещё ни рубля. Только после регистрации сделки в «Росреестре» на Звездном бульваре, хозяева получали деньги, а покупатель документы на квартиру. Так было заведено. А пока деньги были отданы на сохранение диакону Иннокентию.

Приехали мы с Ваней на Звездный бульвар, а там километровая очередь. Оказывается, компьютеры «Росреестра» уже две недели «висят». Обстановка, как на войне. Люди не расходятся даже ночью, жгут костры, чтобы согреться, и рассказывают, например, такие истории:

– Одна тётка отдала документы покупателю, а он ей вместо денег сунул дулю в нос. Тётка была толстая, но очень храбрая. Прыгнула она, как тигр, на кидалу, выхватила у него документы на квартиру, а потом сжевала и проглотила их.

Нервозность толпы исподволь заражала, и я уже была готова жевать бумагу и глотать.

– Пойдёмте отсюда, – уговаривал меня Ваня, считавший ниже своего риэлторского достоинства стоять в очередях.

У него были везде свои прикормленные люди, готовые за определённую мзду оформить всё быстро и без очередей. А ещё постоянно звонил наш покупатель Андрей и жаловался на диакона Иннокентия, который, видите ли, ушёл на службу в церковь:

– Как можно оставлять без присмотра квартиру, где такие деньжищи лежат? Умоляю, срочно оформляйте сделку. Дайте взятку, кому надо. Я всё оплачу!

Иван терпеливо объяснял Андрею, что никакая взятка не поможет, пока компьютеры висят. А в ответ слышал стон измученного человека:

– Да когда же кончится эта пытка?!

Нас самих волновало: когда? Задали этот вопрос охраннику, дежурившему в входа в «Росреестр», а он ответил:

– Сегодня точно приёма не будет. В шесть работа заканчивается, а уже полшестого.

Вдруг по очереди молнией пронёсся крик: «Компьютеры заработали!» И измученная, наэлектризованная толпа ринулась в офис, сметая всё на своём пути, и буквально втолкнув нас с Иваном туда. Сразу же откуда-то появились ОМОНовцы и, охаживая всех дубинками, стали вытеснять толпу на улицу. Мы с Ваней спрятались за портьерой, затаились и ждем. Выглядываем из-за портьеры – тишина, возле окошка регистратуры всего двое очередников, и мы с Иваном пристроились третьими. Без пяти шесть подошла наша очередь. Подали документы в окошко, а регистраторша вышвырнула их обратно: «Рабочий день окончен. Я не железная, чтоб до ночи пахать!» Ваня пробовал умилостивить её конвертом с долларами, но вышло ещё хуже.

– Олигархи проклятые, – раскричалась женщина, – наворовали у народа! А мне как без мужа детей поднимать?

– Ванечка, – говорю, – поехали домой.

А Ваня замер на месте, лицо отрешённое, и вижу, что-то происходит с ним.

Регистраторша уже выходила из офиса. Вдруг резко остановилась, вернулась и сказала приветливо:

– Давайте, миленькие, свои документы. Жалко мне вас.

Щёлк-щёлк по клавишам компьютера, шлёп-шлёп печатью по бумагам, и сделка была зарегистрирована. Вышли мы с Ваней на улицу и молчим ошеломлённо.

– Ваня, – спрашиваю, – что это было? – Я помолился. Я сказал: «Господи, если Ты есть, помоги»

– Ваня, – спрашиваю, – что это было?

– Я помолился.

– Как ты помолился?

– Я сказал: «Господи, если Ты есть, помоги».

Это была та личная встреча с Богом, после которой Иван в потрясении решил уйти в монастырь. О дальнейшем я расскажу чуть позже, а пока завершу рассказ о квартирной эпопее.

Новый владелец квартиры Андрей устроил на радостях пир на весь мир.

– Я люблю вас, ребята! – восклицал он во время застолья. – Тут каждый день ждёшь выстрела в спину, а с вами радостно и легко. Я тоже буду ходить в церковь. Только, прошу, не бросайте меня.

Потом Иван и Андрей уединились на кухне, и, смотрю, рвут какие-то бумаги. Оказывается, Иван перед сделкой дал Андрею генеральную доверенность на продажу всего своего имущества, то есть квартиры и джипа.

– Ваня, зачем?! – возмутилась я.

– А как мне было его успокоить? У Андрея двое детей, жена ждёт третьего, а живут в одной комнатке с такой тёщей, что там живо с ума сойдешь. Мужик был на грани нервного срыва, а хороший, поверьте, мужик.

Позже я узнала, что Иван стал крёстным отцом новорожденной дочки Андрея. В ту пору он часто приезжал в Оптину пустынь и работал здесь на послушании. А потом начались искушения. Батюшки завалили Ивана просьбами помочь с жильём тем или иным прихожанам, а ситуации бывали сложные. Например, один мой увлекающийся приятель увлекся кассиршей из супермаркета, и благословились они у батюшки на такую достойную и красивую жизнь: купят они дачу возле монастыря, продав квартиру кассирши, и будут жить в благодати на благодатной земле. Все в восторге, я тоже. А Ваня ходит мрачнее тучи. Нашел он покупателя на квартиру кассирши и вдруг отказался продавать её. Примчался в Оптину и объясняет мне:

– Не будут они жить вместе, поверьте. А на покупку дачи я дам вашему другу свои деньги. Вернет – хорошо, а не вернет – так мне и надо, но не могу я женщину без квартиры оставлять.

Дачу купили. Деньги вернули. А только этот увлекающийся человек вскоре увлёкся другой женщиной и женился на ней.

Раньше Иван хорошо зарабатывал, а теперь чаще тратился, помогая людям. А потом от Вани ушла жена Света, точнее, как бы жена. Пять лет они прожили вместе, а Света не только не хотела иметь детей, но и отказывалась зарегистрировать их отношения.

–   Я достойна лучшего, – говорила она подругам. – И Ванька для меня как вокзал, где я сижу и жду поезда счастья.

В общем, Ваня оставил свою квартиру Светлане и переехал жить к тётушкам.

– Почему, – удивлялся он, – как только я начал ходить в церковь, так начались искушения?

– Ванечка, – говорю, – да ведь ещё святыми отцами сказано: «Если кто приступает работать для Господа Бога, то пусть приготовит душу свою к искушениям».

Однажды специально для Вани я выписала цитату из святителя Игнатия (Брянчанинова): «Без искушений приблизиться к Богу нельзя. Неискушенная добродетель – не добродетель».

– Да какие у меня добродетели? – поморщился Ваня. – Весь в грехах, как в шелках. Стыдоба!

– Все мы грешные люди, – соглашаюсь я с Ваней. – Но мы твои, Господи, и иного Бога не знаем.

Монахом Ваня не стал и с риэлторством покончил. Строит теперь коттеджи в Подмосковье. Пропадает на стройке днём и ночью, спит урывками, но такая работа ему по душе. А искушений опять вагон: на стройку наехали рэкетиры, требуя денег. И когда Иван отказался платить, подожгли его квартиру. Слава Богу, что огонь сразу заметили и успели вовремя потушить. Потом рэкетиры разгромили офис Ивана и выгребли из сейфа все деньги. Платить рабочим было нечем. И тогда Иван продал свой джип, чтобы строители не пострадали и вовремя получили зарплату. Рабочие стоят за Ивана горой. И когда однажды, рассказывал Ваня, рэкетиры явились на стройку с угрозами, то взревели и двинулись в атаку бульдозеры, а строители с лопатами и с криком «Ура!» ринулись на отморозков, обратив их в бегство. Может, больше не сунутся, надеется Иван.

Словом, был у Ванечки джип, теперь он ездит на старенькой «Ниве», но, как всегда, благодушествует:

– Машина надёжная и с отличным проигрывателем.

Ездить до работы ему далековато, и в дороге он слушает Псалтирь, измеряя расстояния так: четыре кафизмы туда, четыре обратно.

Кстати, Света так и не дождалась своего поезда счастья. С работы её уволили, жить не на что, но Иван материально помогает ей.

– Ванька, ты лох! – негодует по этому поводу банкир Вася. А Иван рассуждает по-простому:

– Что женщины? Сосуд немощный, а немощным надо помогать.

Помогает он доныне и мне, но об этом, если получится, расскажу в другой раз.

8 октября 2014 года

Про лису и Вовчика

Захожу я однажды в курятник, а там куры мечутся и истерично квохчут, стараясь взлететь под потолок. Не пойму, что их так напугало? И вдруг вижу: на полу курятника лежат семь мертвых лисят и умирающая лиса-чернобурка. То есть это в меховых магазинах она пушистая чернобурка. А тут нечто облезлое, с клочьями шерсти, как это бывает при линьке. Лиса дернулась в предсмертной уже, кажется, судороге, а потом открыла глаза и умоляюще протянула ко мне лапку: дескать, плохо мне, умираю с голоду, подайте милостыню Христа ради!

– Не умирай, – говорю я лисоньке. – Я тебе сейчас поесть принесу.

Несу лисичке хлеб с котлетами, а ее и след простыл. Только вижу издали, как по дороге к лесу мчат во всю прыть семеро лисят, а во главе Лиса Патрикеевна с моей курицей в зубах. Не лиса, а комедиантка. И зачем я поверила ей?

Возвращаюсь домой, а там меня поджидает Вовчик, более известный по прозвищу Артист. На самом деле он Владимир, в прошлом прапорщик. Прослужил он семь лет в воинской части, а потом начались такие запои, что с армией пришлось проститься. Пропил он всё, даже квартиру, и с тех пор обитает то в Оптиной пустыни, то в близлежащих монастырях. Работать прапорщик умеет, руки у него золотые, а режим жизни такой: два или три месяца он усердно трудится в обители, потом снова срывается в запой.

А перед запоем Вовчик и превращается в хитрющего Артиста, умеющего выманить деньги у паломниц. Человек он начитанный, красноречивый. Подходит этот краснобай к одинокой даме и говорит вдохновенно:

– Благодать-то какая!

– Да, благодать, – соглашается та.

И Вовчик начинает увлеченно рассказывать об Оптинских старцах, об их высокой духовной жизни. А далее следует скромный рассказ о себе: как служил он снабженцем в воинской части. Всё имел, как сыр в масле катался. А только презрел он богатства мира сего, чтобы бессребреником работать Господу. Да и зачем в монастыре деньги? Кормят бесплатно. И неутолима лишь духовная жажда. Вот как бы ему хотелось купить, читать и перечитывать томик писем святителя Феофана Затворника, но… Короче, паломницы тут же доставали кошельки и даже радовались возможности помочь «святому» человеку.

Словом, и на этот раз Вовчик действовал в привычном для него жанре и сразу же заявил, что игумен Антоний благословил меня помочь ему материально для покупки пятого тома «Добротолюбия».

– Это того, что в бутылке и булькает? – уточняю у Вовчика.

– А для вас благословение игумена уже пустой звук? – негодует Артист.

– А рассказать тебе, Вовочка, про одно благословение?

Дело было так. Монастырь накосил на лугу много сена. Высушенное сено уже готовились перевезти в коровник, как на луг приехал мужик и стал грузить это сено себе в телегу.

– Ты почему монастырское сено воруешь? – спросил его игумен Антоний.

– Меня отец Антоний благословил!

– А ты знаком с отцом Антонием?

– Он мой лучший друг! – прихвастнул мужичок и вдруг осекся, догадавшись, что именно отец Антоний стоит перед ним. – Простите, батюшка. Семья, дети, сено не на что купить.

– Ладно, нагружай телегу сеном и увози. Только больше не воруй. Договорились?

Историю о краже сена Вовчик выслушал с показным равнодушием и даже не преминул заметить, что, в отличие от некоторых неблагочестивых людей, он всегда говорит правду и только правду. А вот это «благочестие» Артиста возмутило меня настолько, что я уже красочно и в лицах изобразила, как на моих глазах и весьма достоверно «умирала» лиса. Тут прапорщик расхохотался и вдруг признался, что никакого благословения игумена у него не было и нет. Просто очень хочется выпить.

– Думаете, мне самому не тошно от моих запоев? – сетовал он. – И вот что интересно: в армии я выкуривал по две пачки в день. А едва пришел в Церковь и попросил Господа, как привычку к курению отсекло в тот же день. А тут годами ставлю свечки к иконам и прошу об избавлении от пьянства. Даже ночью, поверьте, молюсь, а утром снова напьюсь, и «яко свинья лежит в калу, тако и аз греху служу».

Надо сказать, что наш прапорщик брезглив от природы и аккуратен до педантичности. Обувь у него всегда начищена, рубашки отглажены. Своей внешностью Артист, похоже, гордится, а внешность у него благообразная: густые, ухоженные светлые волосы и курчавая бородка. С виду добрый молодец и почти Иван-царевич. А напившись, этот почти Иван-царевич лежит «в калу», как та самая свинья. То заночует в навозной куче у коровника, то валяется среди отходов у мусорных баков, а однажды угодил в выгребную яму. Более жуткого унижения для чистюли-прапорщика трудно придумать. И он не однажды взывал в отчаянии: «Господи, избавь меня от запоев! Тошно мне среди нечистот!» И все-таки Господь попускал эти оскорбительно грубые падения, и возможно, для того, чтобы душа очнулась от самообмана и отринула от себя всякую ложь. Сам Вовчик, кажется, уже понял это. Во всяком случае, говорил так:

– Еще в армии мне дали почитать книгу митрополита Антония Сурожского. И там меня поразила одна мысль: человек не может приблизиться к Богу, пока не сбросит с себя маску притворства, потому что ложь удаляет от Христа. Прочел и подумал: это не про меня. Конечно, я стараюсь казаться лучше, чем есть. Но ведь все так живут, верно? Словом, жил я, как все, и вдруг догадался: между мной и лисицей в курятнике особой разницы нет. Изоврался я весь и уже настолько, что люди забыли мое имя и зовут лишь по кличке – Артист.

Хотелось бы сообщить, что Владимир «осознал» и наконец-то бросил пить. Как бы не так! Уже через день он напился до беспамятства, и сердобольный послушник прятал его в своей келье, чтобы не попался на глаза батюшкам, а то ведь выгонят из монастыря. Потом прапорщика отвезли в Ильинское, а там при храме есть приют, где стараются помочь наркоманам и таким запойным, как Вовчик. Прожил он в Ильинском несколько месяцев и на годы куда-то исчез.

А недавно из Брянской области вернулись мои друзья иконописцы и с восторгом рассказывали, как в лесной деревушке восстановили дивный старинный храм и при храме есть даже иконописная мастерская. Батюшка с матушкой пишут иконы, а помогает им раб Божий Владимир. Делает киоты, левкасит доски для икон и вообще мастер золотые руки. По некоторым приметам угадывалось: это наш Вовчик по прозвищу Артист.

– Как он там? – спрашиваю. – Пьет?

– Да вы что?! Капли в рот не берет. А когда его спрашивают, как он стал трезвенником, Володя почему-то смеется и говорит: «Моей первой учительницей на этом пути была лисица в курятнике».

Тем, кто не знает историю про лису-притворщицу, такое объяснение вряд ли понятно. А только отрадно думать, что от лисы, своровавшей курицу, все-таки есть своя польза.

29 октября 2014 года

Скорбное житие инока Иова

Это потом в нашей деревне, прилегающей к монастырю, построили магазин. А сначала дважды в неделю приезжала автолавка и привозила хлеб, макароны, перловку и соленую кильку в бочках.

Однажды в суровую снежную зиму автолавки две недели не было. Насиделись мы без хлебушка. И когда, буксуя в сугробах, автолавка наконец появилась в деревне, ее встретили обещанием:

– Мы в Москву будем писать, если подобное безобразие повторится!

– Да хоть президенту пишите! – усмехнулся шофер автолавки Шурик. – Автолавки, гуд бай, теперь отменяются, и приехал я к вам нынче в последний раз.

Автолавки в ту зиму, действительно, ликвидировали. Наступала эра душепагубных новаций, именуемых борьбой за прогресс. Народ в эти новации сначала не поверил, и всех возмутило в тот день иное: автолавка приехала пустой. Ни макарон, ни соленых килечек, а до чего те хороши с горячей рассыпчатой картошкой! Привезли только 30 буханок хлеба. По одной на всех не хватит, тем более что Люба, по прозвищу Цыганка, уже успела запихнуть в свой рюкзак сразу семь буханок.

– Любка, не нагличай! – закричали в очереди. – Больше двух буханок в руки не давать!

– По одной буханке в руки! – потребовала стоявшая последней бабушка Фрося.

– По одной, говоришь? – возмутилась многодетная молодуха Ирина. – Ты, баба Фрося, холостячкой живешь, а у меня пять короедов на шее да муж. Привыкли есть и никак не отвыкнут!

Словом, хлебный бунт был в самом разгаре, когда возле автолавки появился инок Иов из «шаталовой пустыни» и сказал, возвысив голос:

– Вот они, признаки пришествия антихриста – даже хлебушка теперь не купить. А кто виноват? Кто с коммуняками царство антихриста строил и за партбилет душу дьяволу продавал?

Многодетная Ирина испуганно перекрестилась, а бабушка Фрося сказала рассудительно:

– Да кто ж нам, мил человек, партбилет этот даст? Красные книжечки – они у верхотуры, а мы простые колхозники.

– Кто делал аборты и убивал во чреве детей? – гремел обличитель. – О, иродово племя и христопродавцы, залившие кровью Святую Русь!

«Христопродавцы» сначала ошеломленно притихли, а потом загомонили наперебой: «Сроду никаких абортов не делала!» – «Да чтобы я, чтобы я? Никогда!»

Стихийный митинг на этом закончился. Хлеб раскупили, а мороз уже так пробирал до костей, что все поспешили в тепло, по домам.

– Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное! – взывал им вслед инок Иов, но внимала оратору только Люба-Цыганка.

– А я, отче, хочу покаяться, – вздохнула она. – Душа изболелась. Кому бы открыть? Вы сейчас, простите, куда путь держите?

– Иду из Дивеево на Валаам, – хрипло закашлялся простуженный инок.

– Да у вас, святой отец, похоже, бронхит, – всполошилась Люба, медсестра в прошлом. – Быстро садитесь в машину к Шурику. У меня банька как раз натоплена. Прогреетесь в баньке, отдохнете с дороги, а потом и поговорим.

– Завяз коготок – всей птичке пропасть, – сказала вслед уезжавшему иноку бабушка Фрося, уточнив, что Любка «гулящая», и горе монаху, угодившему в притон.

А дальше события развивались так: инок Иов, действительно, надолго задержался у Любы. Странная тут приключилась история и до того непонятная, что, вероятно, стоит начать издалека – с рассказа о том, как я познакомилась с будущим иноком Иовом, еще юношей Петей в ту пору.

Наше знакомство состоялось во время скандала в междугороднем автобусе. Шофер пытался высадить из автобуса безбилетника Петю, а тот надменно заявлял, что он едет в Оптину пустынь и его обязаны везти бесплатно – как молитвенника за наш грешный род.

– Эй, молитвенник, в бубен дать? – развеселились подростки, сосавшие пиво из банок.

– Бога нет! – заорал подвыпивший дедок.

– Бог есть! – прикрикнула на него пожилая толстуха. – Но не у этих попов с «мерседесами». Я теперь принципиально в церковь не хожу!

И пошло-покатилось то поношение всего святого, что я, не выдержав, заплатила за безбилетника и сердито усадила с собою рядом, попросив: «Молчи!» Но молчать пылкий юноша не умел и раздражал до крайности. Судите сами: на дворе май, снег давно растаял, а он в валенках, в овчинном тулупе до пят и с величественным посохом странника. Словом, цирк уехал – клоуны остались.

– Почему ты в мае в валенках ходишь? – спрашиваю Петю.

– Да я еще в декабре из дома ушел. Странствую с тех пор.

– А мама знает о твоих странствиях?

– Очень надо ей знать! – огрызнулся юнец.

Так, всё понятно – очередной беглец. В ту пору в почте монастыря встречались письма от родителей, разыскивающих своих пропавших детей. Не письма – крик боли! Мама уже обзвонила все больницы и морги, плачет, болеет. А чадо, оказывается, скрывается в монастыре. Поводы для конфликтов с домашними чаще были пустячные. И всё же каково маме Пети, уже полгода не знающей, жив ли сын?

По поручению батюшки я в таких случаях связывалась с родителями. Но когда я попыталась узнать у Пети телефон его мамы, он буквально сбежал от меня.

– Да это же Петька из нашего подъезда, – сказала вдруг паломница Лена, работавшая по послушанию в Оптиной. – Телефон его мамочки я вам, конечно, дам, но с чего вы взяли, что эта Зайчиха разыскивает Петьку?

– Почему Зайчиха? – не поняла я.

– А у нее раздвоенная «заячья губа», да еще папа-алкоголик в детстве так разбил ей лицо, что изуродовал на всю жизнь.

И Лена рассказала ту горестную историю, когда изуродованная деревенская девушка сбежала от отца-алкоголика в Москву и устроилась здесь лимитчицей на чугунолитейный завод имени Войкова. Загазованность в цеху была такая, что в двух шагах ничего не видно. Москвичи на эту вредную низкооплачиваемую работу не шли. Выручали лимитчики – белые рабы города Москвы, которым было обещано, что через 20 лет работы на вредном производстве они получат московскую прописку и жилье. Немногие выдерживали эту унизительно долгую борьбу за жилплощадь – заболевали, спивались, попадали в тюрьму. Самый высокий процент преступлений в столице давали именно лимитчики, и это была своего рода месть бесправных рабов надменной барыне Москве. А изуродованной девушке отступать было некуда. Она всё выдержала. В 40 лет получила однокомнатную квартиру в Москве и вышла замуж за молодого красавца, окружившего ее несказанной любовью.

Опьяненная счастьем, она даже не поняла, почему муж тут же переоформил квартиру на себя, а потом повел ее к нотариусу, заставив подписать какие-то бумаги. Очнулась она лишь в тот страшный миг, когда, вернувшись из роддома, обнаружила: ее квартира продана, и чужие люди уже живут в ней.

Слава Богу, что суд доказал факт мошенничества. Квартиру вернули, но какой ценой! На суде мошенник орал о сексуальных домогательствах вонючей лимитчицы, а его так тошнило от старой уродины, что он вправе рассчитывать на компенсацию. Это был опытный брачный аферист, а точнее хищник, наживающийся за счет одиноких женщин, тоскующих о семье и любви.

Многое выдержала мужественная лимитчица, но этот суд, похоже, сломил ее. И она так невзлюбила сына, рожденного от мошенника, что воспитывался Петя в казенных учреждениях. Сначала были круглосуточные ясли и садик. Потом школа-интернат, а после школы общежитие сельхозучилища в Подмосковье.

– Жалко Петьку, – рассказывала Лена. – Представляете, Пасха, все празднуют, а Петя голодный дома сидит. Мы его на Пасху всегда к столу приглашали. И он с детства так полюбил Пасху, что, может, через это к Богу пришел.

Позвонила я маме Пети, а та крикнула в ответ: «Ненавижу отродье подлого гада и даже слышать о нем не хочу!»

– Я же вас предупреждала, – сказала потом Лена. – Погодите, я вам сейчас Зайчиху в натуре покажу.

И Лена отыскала в мобильнике фотографию первомайской демонстрации. Впереди с красным знаменем шагает женщина с заячьей губой и что-то кричит. Что кричит, неизвестно. Но рот оскален в таком надрывном крике, что Лена сказала: «А ведь только от боли так страшно кричит».

Кто и когда постриг Петра в иночество, точно не знаю. Но рассказывали следующее: одному маломощному монастырю отдали земли бывшего колхоза, а работать на них было некому. И паломника Петю, окончившего сельхозучилище, приняли в монастыре с распростертыми объятьями. Он и на тракторе мог пахать, и в комбайнах разбирался. Паломника срочно постригли в иночество. А зря. Потому что уже через месяц новоиспеченный инок Иов заявил отцу наместнику, что, к величайшему стыду, никто из братии, включая наместника, не владеет Иисусовой молитвой и не стремится к духовному совершенству, но он берется их подтянуть.

– Пшел вон! – вскипел отец наместник и выгнал Иова из монастыря.

С тех пор и странствовал инок Иов, обличая «христопродавцев», а те, случалось, били его. В общем, настрадался отважный инок и так простудился, что двусторонняя пневмония перешла потом в хронический бронхит, осложненный острой сердечной недостаточностью. Вот и застрял он по болезни у Любы, не в силах продолжать свой путь.

Прозвище Любы-Цыганки объяснялось просто: после смерти родителей в автокатастрофе сироту увезли в детдом, а она сбежала оттуда в цыганский табор. По малолетству девочка не годилась в гадалки, и ей определили профессию – собирать милостыню на базаре. Любе даже нравилось с цыганской дерзостью останавливать прохожих и сулить им за щедрость красивую жизнь, а за жадность черную смерть.

– Девочка, тебе не стыдно побирушничать? – остановил ее однажды на базаре начальник местной милиции.

Возле милиционера стоял синеглазый мальчик Вася, сын начальника. Девочка и мальчик взглянули друг на друга и влюбились на всю жизнь.

Отец категорически запретил Василию встречаться с нищенкой. А Люба ради синеглазого сына начальника ушла из табора, вернулась в детдом и, окончив школу, поступила в училище для медсестер. Шли годы. Василий уехал учиться в областной центр, и встречались они теперь только на каникулах и тайком от отца – в лесу. Было у них здесь свое заветное место на горе под соснами. Внизу обрыв, а вокруг – даль необъятная.

На этом месте я и встретила Любу. Пришла за маслятами – их здесь всегда уйма – и ни грибочка не нахожу. А навстречу Люба с корзиной маслят.

– Кто рано встает, тому Бог подает, – засмеялась она и вдруг высыпала все маслята в мою корзину. – Бери!

– А ты-то как?

– Не ем я грибы. А сюда ради Васи моего прихожу.

Вот тогда и рассказала Люба ту историю, когда девочка на всю жизнь влюбилась в синеглазого мальчика, а тот обещал жениться на ней:

– Мы ведь с ним даже не целовались, потому что так обмирала душа, будто мы не на земле уже, а на небе – высоко-высоко – и куда-то летим.

Пока влюбленные витали в облаках, на земле вершились свои события. Два царька местного разлива – начальник милиции и секретарь райкома партии – решили породниться, женив Василия на дочке секретаря Зинаиде. Правда, Зина была копией папы – то же мясистое грубое лицо с глазками-буравчиками. Но с лица не воду пить. Да и что молодые понимают в жизни, если нет ничего слаще той власти, когда подданные даже пикнуть не смеют, а хочешь жить и дышать – плати.

Была уже назначена дата свадьбы, когда Василий выдумал и зачем-то сказал, что Люба ждет от него ребенка и он обязан жениться на ней. Мысль о женитьбе сына на «нищенке» привела начальника милиции в такое неистовство, что Любу тут же увезли в СИЗО и били так, что она лежала на полу в луже крови.

– Забили бы насмерть, я точно знаю, – рассказывала Люба. – А Вася узнал, что меня убивают, и согласился мой синеглазый на свадьбу, лишь бы я на свете жила. Собой он пожертвовал, как Христос.

Искалеченную 18-летнюю Любу потом долго лечили в больнице. Сломанные ребра срослись, швы зарубцевались, но детей, как сообщили врачи, она уже не сможет иметь.

– Что было потом? – спрашиваю Любу.

– А потом ничего не было.

Много разных событий было впоследствии: замужество с пожилым московским бизнесменом, оставившим ей после смерти немалое состояние. Был свой ресторан, магазин на рынке. Много чего было, но ничего не было, потому что умерло что-то внутри. И Люба жила уже через силу, притворяясь деятельной и живой.

На московском асфальте Цыганка не прижилась и однажды вернулась в те края, где девочка полюбила синеглазого мальчика, а он обещал жениться на ней. Купила здесь за бесценок угодья бывшей сельскохозяйственной испытательной станции и построила близ усадьбы весьма прибыльный молокозавод. Не ради денег – их было с избытком, но ей хотелось продемонстрировать свое богатство и доказать своим властным обидчикам, что она не нищенка и побирушка с базара. Она теперь богаче и круче их. Проще сказать, ей хотелось мстить. А мстить оказалось некому. Секретарь райкома партии загодя, еще до перестройки, купил дом в Карловых Варах и пил теперь там чешское пиво. А начальника милиции новые власти осудили за взятки, и после зоны он спился. Однажды Люба увидела у магазина жалкого пьяницу-попрошайку, бывшего некогда начальником милиции. Насмешливо подала начальнику милостыню, а тот не узнал ее. «Мне отмщение, и Аз воздам», – говорит Господь, смиряя неразумных мстителей.

Тем не менее, жила Люба шумно и напоказ. Устраивала пиры в банкетном зале при сауне, где, говорят, случались безобразные пьянки и Цыганка с кем-то дралась. Впрочем, это всего лишь слухи. Но было и иное: Люба пожертвовала немалые средства, помогая восстановить полуразрушенный храм. Правда, с батюшкой они сначала разругались. Любе хотелось воздвигнуть храм в честь Василия Великого – ангела-хранителя синеглазого Васеньки. А священник сказал, что как была здесь испокон века Никольская церковь, так тому и быть, но раба Божиего Василия будут тут поминать в алтаре.

Надеялась ли Любаша на возвращение Василия? На словах – нет. Даже сказала однажды:

– Вася благородный: детей не бросит. Да и я презираю тех подлых бабенок, что уводят отцов из семьи.

Разумом всё понималось ясно. А только жила в ней та нерастраченная сила любви, что, как манок, окликала мужчин. Говорят, к Любе сватался один генерал и на коленях умолял о любви. А в нашей деревне рассказывали такую историю. Неряшливый и спивающийся конюх Степан, уже так крепко пропахший навозом, что люди сторонились его, увидел однажды Любу и обомлел от восторга.

– Ты бы, Степа, помылся, – сказала ему Люба.

Степан тут же опрокинул на себя ведро воды из колодца и, как завороженный, пошел вслед за Любашей. Год он батрачил у нее в усадьбе, являя чудеса трудолюбия. Не пил, мылся и щедро поливал себя одеколоном. Но когда он, такой благоуханный, предложил Любе «слиться навеки в объятьях счастья», то был изгнан прочь под насмешливый комментарий Цыганки:

– Нет мужика, и гад не говядина.

Поклонники были – любимого не было, и всё острее чувствовалась боль одиночества. Даже прибыль с молокозавода почему-то не радовала, но лишь усиливала тоску: а зачем всё это и для кого? Ни детей, ни семьи. Еда всухомятку, потому что тягостно и нелепо для себя одной варить борщ и печь пироги. Игра в успешную бизнес-леди вдруг утратила смысл, и обнажилась горькая правда: она одна-одинешенька на белом свете и никому не нужна. Отвращение к поддельной и чуждой ей жизни было так велико, что Люба продала свой молокозавод местному предпринимателю, разогнала любителей пировать на банкетах и отгородилась от людей уже настолько, что даже в церковь перестала ходить.

Однажды затворницу навестил батюшка и обратил внимание на пустующие квартиры, в которых жили когда-то сотрудники сельскохозяйственной станции. Для начала батюшка попросил Любу приютить у себя «ничейную» старуху, давно забывшую, кто она и откуда и побиравшуюся по церквям. «Ничейная» бабушка была явно деревенской, потому что тут же посадила в огороде картошку, капусту и огурцы. Потом к усадьбе прибилась беженка Ираида, растившая без мужа слабоумного сына Ванечку. А еще шофер-дальнобойщик Игорь попросил Любу взять к себе на лето его старенькую маму Веру Игнатьевну, потому что он надолго уходит в рейсы, а у мамы бывают гипертонические кризы и ей опасно оставаться одной.

Наконец Люба «усыновила», как она выразилась, инока Иова, сказав потом с досадой:

– Не было у бабы заботы, так купила она порося. Он телевизор запрещает смотреть! Совсем больной, уже еле дышит, а командует, как генерал: утреннее правило, вечернее правило. А еще надумал собирать нас днем для чтения Псалтири. Тут мы все, кроме Ванечки, уходим в подполье – огородами, огородами и в партизаны.

Только Ванечка любил слушать Псалтирь. Сидит, притихнув, и глаз не сводит с инока.

– Даже ребенок чувствует благодать! – возмущался Иов. – А вы?

Из-за этой благодати, как называл ее Иов, он и попал поневоле в няньки к Ванечке. И когда мальчик начинал куролесить, со всех сторон раздавалось:

– Отец Иов, заберите Ванечку, а то сладу с ним нет.

К осени шофер Игорь женился и увез Веру Игнатьевну домой. Пожила она там недолго и вернулась обратно, объяснив при этом:

– Квартирка у нас крошечная, однокомнатная. Что я буду мешать молодым?

– Просто невестка вам не понравилась, – усмехнулась Ираида, изгнанная в свое время из дома агрессивной свекровью.

– Нет, хорошая девочка, но ей трудно со мной. А характер у меня такой тяжелый, что до сих пор удивляюсь терпению моего покойного мужа.

Энергичная Вера Игнатьевна многое переменила в жизни усадьбы. Она была из той нормальной жизни, где обедают на скатерти с салфетками, по праздникам пекут пироги, а именинников поздравляют тортом со свечками. Бывший банкетный зал преобразовали в трапезную, там же отметили день рождения Иова и под пение «Многая лета» вручили ему торт со свечками. Инок даже растерялся, потому что прежде никто не поздравлял его с днем рождения. Торт ел с удовольствием, но по привычке поучал: дескать, свечи надо ставить только перед иконами – всё остальное язычество. И «вааще» приличные женщины не ходят в платьях с декольте, как блудницы, и украшают себя не плетением волос, но молитвой. Это он о Любе, явившейся на праздник в вечернем платье и со сложной красивой прической.

– Приличные люди, – сказала Вера Игнатьевна, глядя куда-то в сторону, – за обедом не тянут голову к ложке, но подносят ложку ко рту. А слова «вааще» в русском языке нет.

Инок Иов сначала не понял, что это про него, а потом густо покраснел. Позже Иову еще не раз доставалось от Веры Игнатьевны, а он отбивался от нее словами:

– Мнози скорби праведным, и от всех избавит их Господь.

– Люди добрые, посмотрите на праведника! – ахала Вера Игнатьевна.

Конечно, кое-какие недостатки Иов у себя находил, но искренне считал, что это от пребывания в «бабьем болоте», где можно разве что деградировать. Он рвался в монастырь. Даже ездил по этому поводу на совет к старцу. А старец сказал:

– Живи, где живешь. Это Господь привязал тебе бревна к ногам, чтобы ты не бродяжничал, а спасался.

Но разве старец указ для Иова? Однажды утром он всё же отправился в монастырь. Дошел до вокзала и упал от слабости. В больнице установили, что инок в дороге перенес инфаркт, отсюда отечность и вода в легких. После больницы Иова выхаживала Люба, и шла череда процедур: уколы, капельницы, диуретики. Вера Игнатьевна варила для Иова отвары петрушки, Ираида проносила из леса бруснику, тоже помогающую при отеках. А знакомая медсестра продала Любе секретную биодобавку «для космонавтов», способную воскрешать даже мертвых. Цены на «секретное» зелье были, естественно, бешеные, и это так впечатляло, что Люба забыла, как еще в медучилище профессор рассказывал им о мошенничестве в фармакологии и, предупреждая об опасности, сказал: «Лучшие из биодобавок те, что хотя бы не приносят вреда». Как же она каялась потом, потому что секретное зелье вызвало у инока аллергический шок. Это был классический отек Квинке: шея раздулась, как шар, лицо полыхало красным пожаром, а дыхание пресекалось. Люба срочно вколола иноку супрастин и вызвала «скорую». Было сделано всё возможное. А врач, уезжая, сказал удрученно:

– Вчера от отека Квинке умер ребенок. Не смогли мы его спасти, и здесь, возможно, уже опоздали.

Иов умирал. И тут Люба, обычно предпочитавшая телевизор молитве, от всего сердца взмолилась Господу: «Иисусе, спаси и исцели Иова!» Всю ночь она плакала перед иконами и уговаривала Господа не забирать Иова.

На рассвете Иов очнулся и улыбнулся Любе такой младенчески ясной улыбкой, что у нее дрогнуло сердце.

– Если бы мы с Васенькой тогда поженились, – призналась она потом, – был бы у меня сын в возрасте Иова. Пусть даже, как Иов, с тараканами в голове. А у кого, скажите, их нет?

Болел Иов тяжело и долго. Все даже боялись: вдруг он умрет? Но первой умерла Люба.

В последний раз я видела Любу за неделю до ее смерти. Пришла на горку за грибами, хотя какие грибы при такой засухе?

Люба сидела на своем заветном месте и пыталась открыть бутылку коньяка.

– Хочу напиться, а не могу, – подосадовала она, отшвырнув бутылку в сторону.

– Что празднуем? – спрашиваю.

– Поминки. Васька приходил!

Она зло выругалась по-цыгански и сказала:

– Я двадцать лет ждала этой встречи – хоть увидеться на миг, хоть перемолвиться. А он пришел пьяный, похабный, чужой. Завалил меня на кровать и матюкается: «Че ломаешься, гопота детдомовская? Батя точно сказал – на таких, как ты, не женятся». Оказывается, я набивалась к нему в жены и прикидывалась недотрогой, чтобы его распалить. Бьет меня и зачем-то хвастается, что он еще в школе с Зинкою жил, потом с Катькой и с ее мамой… не могу говорить. Пойду.

Она уходила по тропинке какой-то шаткой походкой и, обернувшись, крикнула на прощанье:

– Эй, писательница, напиши, как одна дура Ваську за Христа принимала и молилась ему: «Ангел мой синеглазый». Ангел с рогами! Господи, как же я всё перепутала? Перепутала, перепутала.

В тот же день Любу с инсультом увезли в реанимацию.

Перед смертью батюшка исповедал и причастил рабу Божию Любовь. Говорили они долго, но о чем – тайна исповеди. На погребении батюшка всплакнул украдкой, а на поминках строго сказал:

– Господь что повелел? «Не сотвори себе кумира». А у нас кумиров не счесть: телевизор ненаглядный с его завирушками или, ах, обожаемый Васька-прохвост. Вот ты, Ираида, о чем думала, когда за пьяницу замуж пошла? Он ни копейки не дал на сына и больного ребенка смертным боем бил.

– Всякий может ошибиться, – поджала губы Ираида. – Вон Люба Ваську-поганца боготворила, хоть и умнее меня была.

Мне захотелось заступиться за Любу, и почему-то вспомнилась та история пушкинской Татьяны, о которой писал в своей книге протоиерей Вячеслав Резников. Странная, согласитесь, у нее была любовь. Татьяна фактически незнакома с Онегиным, видела его лишь мельком, да и то озабоченного своим пищеварением: «Боюсь: брусничная вода мне б не наделала вреда». Но она пишет незнакомцу:

Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался.

Татьяна ищет Бога, это Его голос она слышит в душе. И каким же жестоким было разочарование, когда она находит в библиотеке Онегина антихристианские книги и однажды видит его во сне в окружении нечистой силы и повелителем в мире зла. «Татьяна – это я», – признавался Пушкин, излагая в сюжете о Татьяне историю своих духовных поисков, где было много обольщений. Но было то чистосердечное стремление к истине, что завершилось предсмертной исповедью с высокими словами о Христе.

Вот и Люба искала Бога. История ее любви – это история того предчувствия юной души, когда она откуда-то знает Незнаемого, слышит Его зов. Она ищет божество среди людей и томится той высокой духовной жаждой, какую не утоляет ничто земное. Нет душе покоя, пока не встретит Христа.

Перед смертью Люба вызвала нотариуса и завещала иноку Иову свой дом, усадьбу и счет в банке с наказом помогать горемычным. Батюшка во исполнение завещания тут же подселил в усадьбу горемычную старушку, которую избивал внук-наркоман. Население приюта потихоньку множилось. А Иов хватался за голову и вспоминал, удивляясь: почему у Любы всё получалось? И горемычные, хворые, немощные люди, как родную, любили ее. А у Иова что ни день, то напасть. Вчера ночью опять обмочилась «ничейная» старушка, страдающая циститом. А стиральная машина сломалась, и смены чистого белья нет. Сегодня слегла с радикулитом повариха Ираида, готовить некому. Иов вызвался сам приготовить обед, и у него подгорела не только каша, но и гороховый суп истлел в угольки. Страшнее всего была словоохотливость старух. Им почему-то надо было рассказать Иову, что ночью было совсем плохо, но к утру, слава Богу, прошло.

– Говорильня какая-то, помолиться некогда! – сетовал инок.

– Выслушай их. Там ведь горя вагон! – отвечал ему батюшка. – В монашестве главное самоотречение.

И Иов учился самоотречению. Точнее, это Господь учил его, погрузив в то море забот, когда уже не до себя и смиряется в напастях горделивое «Я».

Слава Богу, что помогал Игорь, сын Веры Игнатьевны. Он привозил из города продукты, лекарства и памперсы для бабушки с циститом. Игорь тут же починил стиральную машину: «Нет проблем», – говорит. А еще он возил старушек по святым местам.

Однажды он привез их на экскурсию в Оптину пустынь. Старушки гуськом потянулись за экскурсоводом, а инок Иов сидел на скамейке у храма, грелся на солнышке и блаженствовал.

– А я маму к себе перевез, – сообщил он радостно. – Она память потеряла, совсем беспомощная уже. А меня мама помнит и зовет прежним именем: «Петенька милый, хороший мой Петенька».

А еще мама помнила, как бабушка водила ее маленькую за ручку в храм. Мама впала в детство, но в православное детство.

– Мама меня любит, – сказал застенчиво Иов.

Прибежал Ванечка, улыбнулся иноку, а тот обнял его.

– Я долго думал, – сказал Иов серьезно, – и понял: в мире еще так много любви, что антихрист не пробьется через этот заслон.

На том и закончим нашу историю, потому что мама любит сына. Иов любит Ванечку, а жизнерадостный Игорь любит всех. И пока жива в людях любовь, утверждает Иов, антихрист не пройдет. Так-то!

9 июля 2014 года

Хождение по водам в эпоху бурь

– Ты уже поставила печать сатаны себе на лоб? – тычет пальцем мне в лицо рослая девица – и не успей я увернуться, угодила бы в глаз.

Отвечаю девице нарочито резко, иначе истерику не унять.

– Матушка, вы же культурный человек, – стихает она от удивления. – Как вы можете так выражаться?

А как прикажете с ней разговаривать? Бегает по монастырю и запугивает всех скорым, на днях, приходом Антихриста. Но какой с девицы спрос? Она всего лишь рупор идей своего «аввочки» – молодого самодельного «старца», поселившегося в отдаленной деревне и посвятившего свой досуг поношению священноначалия.

Первые злобные публикации самозваного «аввы», признаться, вызвали шок, а потом интерес к ним пропал. Стало очевидным: человек неадекватен, в богословских вопросах наивен, как пионер. И перед нами тот самый агрессивный троллинг, когда надо на ком-то опорожнить свою злобу, и тут неважно на ком – на православных, на Путине или на инородцах.

Но если малограмотная и злобная агрессия вызывает лишь чувство брезгливости, то наукообразные статьи, уничижающие православных подвижников, пользуются у кого-то доверием. Как правило, это богословский новодел, и феномен этого явления один седенький батюшка объяснял так:

– Знаете, как трудно писать сочинения в семинарии? И вот, бывает, человек перемучился, написал через пень колоду с десяток сочинений и возомнил о себе: я богослов. Он уже ученый. И начинается превозношение с критикой вся и всех. Есть даже притча на эту тему. В одном монастыре монах признался отцу наместнику, что нынешней ночью он был восхищен в рай, но никого из братии там не увидел. В раю пребывал только он один.

Так вот, об одиночках в раю, или об одном искушении наших дней. Для меня всё началось со звонка из Москвы. Звонит знакомая журналистка и спрашивает: а правда ли, что идет деканонизация святых, пострадавших в годы гонений при советской власти?

– Не может быть! – говорю.

– А вы бы прочитали такие-то статьи.

Прочитала и наелась, как жаба, грязи. Подвиг новомучеников и исповедников Российских, казненных, замученных и пострадавших в годы гонений на Церковь, представал здесь в столь неприглядном виде, что будь это правда, то впору бы устыдиться и задаться вопросом: а с какой стати нам почитать этих подвижников с гнильцой? Например, один молодой автор утверждал, что среди пострадавших в годы гонений лишь единицы соответствуют идеалам святости и достойны канонизации, а остальные «извивались» на допросах, клеветали, доносили и стучали друг на друга. Ни тени сострадания даже к тем, кого расстреляли за веру в Господа нашего Иисуса Христа! Напротив, пафос обличения этих «падших» людей с предсказанием их незавидной посмертной участи.

Прошу прощения, что, возможно, пристрастна, но для моего поколения, ходившего в храмы в те годы, когда Церковь была еще гонимой, история российской Голгофы была не преданьем старины глубокой, но живым учебником жизни и ответом на многие вопросы. Как вести себя на допросах, если вызовут? А ведь вызывали. Как не угодить в сети и ловушки, проговорившись о нашей тайной христианской общине? Как жить, наконец, если за православную веру могут выгнать с работы, и чем тогда кормить детей? Не боялись «засветиться» только люди, эмигрировавшие вскоре на Запад. Тут даже требовалось «засветиться», чтобы предъявить потом на Западе свой «политический капитал».

Для нас, не мыслящих себе жизни вне Отечества, противоядием от страха были рассказы узников Христовых, вернувшихся тогда из лагерей. Помню, как однажды спросила протоиерея Василия Евдокимова († 1993): «Батюшка, а страшно было в лагерях?» И отец Василий ответил: «Страх, конечно, был, когда пробирались тайком на ночную литургию в лагере: вдруг поймают и набавят срок? А начнется литургия – и Небо отверсто! Господи, думаешь, пусть срок набавят, но лишь бы подольше не наступал рассвет. Иногда мне даже казалось, что мы, узники Христовы, были свободнее тех, кто на воле». Это были уроки духовной свободы.

А вот урок о незлобии в мире зла. Архимандриту Иоанну (Крестьянкину) было известно, что он арестован и заточен в тюрьму по доносу священника их храма. Однажды на допросе ему устроили очную ставку с этим священником. Батюшка Иоанн по-братски обнял его, а тот упал в обморок, не выдержав евангельской любви. Это было то живое Евангелие в лицах, где «совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4: 18).

Наивно, конечно, предполагать, что в пору гонений не было людей сломленных и отступивших от Христа «страха ради иудейска». И всё же помню то чувство ужаса, когда в 1990-х годах мы узнали из статьи журналиста П., что почитаемый нами иерарх, оказывается, доносил на своих сподвижников и называл на допросах их имена. Потрясенные донельзя, приходим к батюшке, а он в ответ:

– Нашли чему верить! Это был монах высокого духа. Разве мог он кого-то предать?

Позже обнаружилось, что журналист сделал свое «открытие» на основе сфальсифицированных материалов. О технологии изготовления таких фальшивок пишет в своей книге «Милосердия двери» Алексей Петрович Арцыбушев – художник, писатель, алтарник, отсидевший десять лет в лагерях по делу церковников, а до этого восемь месяцев длилось следствие. На допросах Алексея пытали, например, таким образом: следователь зажимал ему дверью пальцы, требуя подписать признательные показания. Ничего он не подписал, всё равно посадили. «Как можно ставить вопрос: подписал – не подписал?» – пишет Алексей Петрович, полемизируя с новейшей инструкцией, согласно которой достойный канонизации «образцовый святой» не должен подписывать протокол, свидетельствующий о его неприязненном отношении к советской власти. Это, по мнению одного исследователя, «бросает тень на Церковь». Да, но как тогда быть с посланием Святейшего Патриарха Тихона, анафематствовавшего большевиков в 1918 году?

К сожалению, многие материалы ФСБ до сих пор засекречены. И потому особенно ценно свидетельство Арцибушева, опытно знающего реальность тех лет: «Разве можно доверять следственным протоколам?! Я прекрасно знаю, как их делали. Например, меня или кого-то подследственного в шесть часов вертухай увез в камеру, а следователь остается работать, и у него куча бланков допросов. Он задает вопрос табуретке, на которой я сидел: “А что вы скажете об этом?” А табуретка отвечает: “Он антисоветского направления”. Следователь задает вопрос табуретке, табуретка отвечает, а он записывает то, что нужно следствию. Однажды следователь мне признался: “Ты знаешь, мы легко лишаем всех этих расстрельных верующих возможности канонизации очень простым образом”. А я говорю: “Каким?” – “Мы их обливаем таким говном, что они веками не отмоются”. Следователю во что бы то ни стало нужно было обвинить и расстрелять человека, ведь было гонение на Церковь».

Для богоборцев естественно изучать православных через прицел пистолета. А виноваты они или нет – это неважно. Тут презумпцию невиновности замещает презумпция виновности. До 1983 года нечто подобное было у католиков, и на комиссии по беатификации обязательно выступал «адвокат дьявола», выискивающий грехи у предполагаемых святых. Православию всегда был чужд такой подход. А недавно на конференции весьма уважаемый профессор сказал о работе комиссии по канонизации: «Меня как раз устраивает, что комиссия избрала принцип презумпции виновности».

На практике и в публикациях это выглядит так. Известный всей России старец протоиерей Николай Гурьянов в годы Великой Отечественной войны жил на оккупированной территории. А поскольку об этом периоде его жизни почти ничего не известно, то молодой, но бдительный автор как-то намеком дает понять: а вдруг там что-нибудь было? Вдруг, например, он сотрудничал с немцами и выдавал им партизан? Нет, никаких обвинений не предъявлено – фактов нет. Всего лишь намек: «А вдруг?» Но как же гадко потом на душе.

Вот еще намек: «А вдруг?» Почему это, рассуждает автор другой публикации, оптинского иеромонаха Тихона (Лебедева) выпустили из тюрьмы, в то время как арестованных вместе с ним монахинь посадили? Просто так, знаете ли, не выпускают! После этой публикации я, признаться, слегла, и душа изнемогала от страданий: как так можно опорочить человека, не имея никаких доказательств? А поскольку в свое время я записывала воспоминания людей, знавших отца Тихона, приведу хотя бы несколько фактов из жизни этого кроткого светоносного батюшки.

В Оптиной пустыни иеромонах Тихон пел на клиросе. Голос у батюшки был такой дивный, что приезжий московский митрополит забрал его с собою в столицу. А в столичном монастыре ели мясо и нравы были вольготные. Отец Тихон сбежал оттуда. По дороге едва не утонул, провалившись под лед, а в Оптиной на беглеца наложили епитимью, раздев до подрясника. Но отец Тихон был несказанно счастлив, потому что здесь, в его родном монастыре, было то благоговейное служение Господу, когда об оптинцах той поры говорили: «Они перед Богом на цыпочках ходят».

После разгрома Оптиной пустыни иеромонах Тихон три недели служил в церкви села Сабурово. Однажды Великим постом в храм вошли пятеро комсомольцев и, объявив о ликвидации церкви, повалили батюшку на пол и ногами жестоко избили его. Отец Тихон был красив от природы, и на фотографиях той поры можно увидеть его благообразное лицо с густой окладистой бородой. Так вот, комсомольцы-садисты выдрали батюшке бороду. То есть вытащили за бороду из храма и, издеваясь, таскали по двору, пока мясо на подбородке не отделилось от кости. Потом полуживого священника дотащили волоком до железной дороги и забросили на платформу проходившего мимо товарняка.

Кроткий батюшка никогда не роптал и не рассказывал о своих мучениях. И когда монахиня Афанасия, родственница отца Тихона, удивилась, увидев его изуродованное лицо, он лишь отшутился: «А ты только что заметила, какой я урод? Да я ведь из-за этого не женился». А мучений на долю отца Тихона выпало немало. В 1928 году он настолько ослабел от голода, что уже не мог ходить. Было это в селе Дятьково Брянской области. И вдруг сынишка начальника милиции сказал отцу: «Папа, там такой хороший дедушка в сугробе лежит. А мальчишки издеваются над дедушкой и плюют на него. Души у людей нет!» А душа у людей есть. Приведу здесь высказывание одного старого монаха, заметившего однажды, что людям, верным Христу, Господь обязательно посылает своего Симона Киринеянина, помогающего нести неподъемный крест. Так было и здесь. Начальник милиции выдал монаху-скитальцу паспорт и под видом родственника поселил у себя во дворе в комнатке-пристройке к хлеву.

Храма в Дятьково не было, но была замусоренная обветшалая часовенка. Отец Тихон с двумя монахинями очистил часовню от мусора. И они уже начали служить здесь молебны, как их арестовали.

Тяжело больному иеромонаху Тихону было в ту пору 74 года, и его выпустили из тюрьмы с формулировкой «по старости лет». Смею предположить, что начальник милиции заступился за своего жильца. Совестливый, похоже, был человек, потому что поселить у себя бездомного «попа», дать ему кров и пропитание – это был рискованный в те годы поступок. Впрочем, люди совести были в России всегда.

Новые времена – новые песни. Боюсь ошибиться, но трагедии прошлого с годами утрачивают свою актуальность, и сострадание к жертвам репрессий исподволь сменяет тот «объективный подход», когда один православный журналист написал, например, что гонения на Церковь были исторически оправданны, потому что советская власть боролась против своих врагов – кулаков, капиталистов, дворян и духовенства. Всё так, если, конечно, не замечать того фарисейского спектакля, когда смиренных монахов, батюшек и мирян расстреливали за веру в Господа нашего Иисуса Христа, но под официальным предлогом: это государственные преступники, предатели и изменники Родины. «В СССР нет гонений на религию», – провозглашала на весь мир советская власть. И важно было убедить не только мировую общественность, но и собственный народ, что деревенского батюшку-простеца расстреляли не за веру Христову, а потому что он враг народа и иностранный шпион. Расстреливали и отправляли в лагеря, как правило, по 58-й статье, вмещавшей в себя весь спектр преступлений против государства. И есть свое знамение в том, что в законодательном кодексе царской России 58-я статья – это чин венчания на царство.

А под каким благородным предлогом уничтожали духовенство в годы изъятия церковных ценностей: в Поволжье голод, тысячи трупов лежат вдоль дорог, а зажравшиеся попы-миллиардеры не желают помочь! Не буду цитировать секретное, но уже широко известное письмо Ленина с требованием расстрелять как можно больше духовенства под предлогом борьбы с голодом. И при этом организовать пропагандистскую кампанию так, чтобы вызвать сочувствие народа к большевикам, пламенно радеющим о спасении голодающих. Достаточно посмотреть газеты тех лет, чтобы понять непонятное: как у народа-богоносца могли появиться дети вроде тех комсомольцев, что выдрали бороду старику священнику? Рядом с фотографиями умирающих от голода детей непременно помещали карикатуры на зажравшихся и отвратительно жирных попов, а Святейшего Патриарха Тихона газеты называли «людоедом». Но вот факты, о которых умалчивали. После воззвания Святейшего Патриарха Тихона о помощи голодающим только с 19 по 23 февраля 1922 года (всего за пять дней!) Церковь собрала около 9 миллионов рублей, не говоря уже о вагонах продовольствия, отправленных в голодающие губернии. А вот итог многомесячной кровавой кампании по изъятию церковных ценностей: собрано 4 650 810 рублей 87 копеек. Никаких миллиардов у Церкви, естественно, не было, а в отправленных на переплавку окладах с икон главной ценностью было не дешевое по тем временам серебро, но художественная работа мастеров. Сколько шедевров, как отмечают искусствоведы, тогда погибло! Из награбленных по храмам денег для помощи голодающим выделили всего миллион, остальное ушло на нужды партийной элиты. Особенно трогательна, на мой взгляд, такая подробность: в сентябре 1921 года (в разгар голода!) ЦК РКП(б) выделило 1,8 миллионов рублей золотой валюты для закупки в Канаде кожаного обмундирования для чекистов. Возможно, именно в этих новых кожанках они и вершили то страшное дело, когда с 1921 по 1923 год было репрессировано 10 000 человек, в основном духовного звания, а из них 2000 человек – каждого пятого! – расстреляли.

«Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф. 10: 28). Так вот, об искушениях, убивающих душу и само желание жить. Прихожанин нашего храма чуваш Миша рассказал однажды о той трагедии, когда его предки-язычники уже утратили веру в языческих божков, но еще не знали Христа. И жизнь во мраке безверия была настолько невыносима, что они уходили в лес, ложились на землю и добровольно умирали от голода. Чуваши выстрадали свою веру, как и многие из нас. И если я сознательно не называю имена авторов упомянутых здесь статей, то лишь потому, что это тоже тоска по святости и та ревность о благочестии, что принимает порою болезненный вид.

Путь ко Христу всегда крестный путь. И я не раз наблюдала такое явление: живет человек в грехе, не веруя в Бога, и живет преспокойненько. А после крещения начинается такая духовная брань! Вот и на меня после крещения обрушились такие скорби, что временами казалось: я больше не выдержу. Рассказала я о своих бедах архимандриту Иоанну (Крестьянкину), и он написал мне в письме: «А я ведь вас призову к подвигу – идти дальше за Христом, идти по водам, одной верой преодолевая скорбные обстоятельства жизни своей». Признаться, мне показалось лестным сравнение с апостолом Петром, дерзнувшим ходить по водам. А недавно гостил у меня знакомый батюшка. Прочитал он письмо архимандрита Иоанна и вдруг сказал:

– Да, наше время – это хождение по водам в эпоху бурь. Мир напаяет ныне душу таким ядом, что кто-то, вижу, отошел от Церкви, кто-то тонет в пучине уныния. И мы уже не слышим голоса Иисуса Христа: «Маловерный! зачем ты усомнился?»

– Зато вас, батюшка, никто не видел унывающим.

– Бросьте. Такая скорбь порою в душе! На днях по просьбе владыки ездил разбираться с доносом на священника. А священник – золото: аскет, молитвенник. Горяч, конечно, по молодости лет, но ведь по делу. Там церковные активистки под водительством старосты так взвинтили цены на требы, что без больших денег и покойника не отпеть. Даже за причастие деньги требуют: «Получил благодать? Плати». Вот и обличил их батюшка словами: «Христос выгнал торговцев из храма, а вы выгоняете из церкви Христа». Обиделись насмерть! Своего пастыря, как могли, похулили. Зато себя расхвалили: мы, мол, жизни не щадили, восстанавливая церковь, мы не для себя – на нужды храма собираем. И такие они безгрешные праведники! Боюсь я этих безгрешных: им не нужен Спаситель. Почему, не понимаю, иные веруют, что спасает не Христос, а «идеальный поп» – с ангельскими крылышками желательно?

Уже после отъезда батюшки вспомнила историю. Где-то в Сибири есть безвестная могила 68 иереев, расстрелянных в годы красного террора. Говорят, их расстреливали так. Ставили на край могилы и задавали вопрос: «Ну что, поп, веруешь во Христа?» «Верую», – отвечал тот и падал в могилу расстрелянный. А потом на его место становился следующий, чтобы тоже ответить: «Верую».

Я люблю этих наших батюшек, возможно в чем-то по-человечески немощных, но способных отдать жизнь за веру свою.

На всю жизнь запомнился совет одного из подвижников древности: если кто-то хулит твоего духовного отца, то даже не отойди, а отскочи в сторону. Но на практике чаще бывает так. Пытаюсь остановить мою гостью-москвичку, весьма резко критикующую батюшку за несоответствие ее идеалам. А она в ответ:

– Я не в осуждение, а в рассуждение. В нашей Церкви всё должно быть безукоризненно свято, и мы призваны бороться за чистоту рядов.

В годы моей юности была популярной поговорка: «И будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется». Вот и борьба «за чистоту рядов» несет в себе такое разрушение, что кто-то с подозрением косится даже на новомучеников.

Но бывает и по-другому. Однажды в Оптиной пустыни паломница рассказала про назойливую старушку из их епархии. Старушка регулярно писала письма в епархию, добиваясь канонизации своего духовного отца, расстрелянного в годы гонений. Из комиссии по канонизации приходили ответы, что поводов для прославления данного священника нет, и даже указывали на некоторые изъяны в его биографии. «Нет, мой батюшка святой», – возражала старушка и снова писала по инстанциям. Это была упорная борьба духовной дочери за своего любимого батюшку с хождением по водам бумажных морей. В итоге старушка, по словам паломницы, так «достала» всех, что создали специальную комиссию для рассмотрения ее заявлений. Стали копать по архивам, и обнаружилось: оказывается, в годы гонений батюшка принял тайный монашеский постриг и уже канонизирован Русской Православной Церковью как архимандрит Борис.

Рассказ о том, как любовь духовной дочери преодолела все препоны, был напечатан, кажется, в журнале «Фома», в точности паломница не помнила, но, вероятно, можно отыскать его.

Что сказать по поводу этой истории? Христос среди нас!

29 апреля 2014 года

Новый год, Рождество и катамаран


– Как хорошо, что мы православные и не надо праздновать Новый год! – с нарочитой бодростью заявляет Татьяна и добавляет, сникнув: – Только кушать хочется, а?

Татьяну тянет на разговоры... Но мы молча возвращаемся домой из Оптиной пустыни, переживая странное чувство: сегодня 31 декабря, а ночь воистину новогодняя – ярко сияют над головою звёзды и искрится под звёздами снег. Через два часа куранты пробьют полночь. И чем ближе к заветному часу, тем больше смущается бедное сердце: как так – не праздновать Новый год?

В монастыре такого смущения не было. После Всенощной схиигумен Илий сказал в проповеди, что, конечно, наш праздник – Рождество. Но сегодня у нас в Отечестве отмечают Новый год, а мы тоже граждане нашего Отечества. И старец предложил желающим остаться на молебен.

Остались все. В церкви полутемно, по-новогоднему мерцают разноцветные огоньки лампадок. Схиигумен кладёт земные поклоны, испрашивая мир и благоденствие богохранимой стране нашей России, а следом за ним склоняется в земном поклоне вся церковь. Возглас, поклон, много поклонов. И сладко было молиться о нашем Отечестве и соотечественниках, ибо сердце таяло от любви.

Хорошо было в монастыре. Но чем ближе к дому, тем ощутимей стихия новогоднего праздника. Небо взрывается залпами салюта, бегают дети с бенгальскими огнями, а возле дома меня поджидает соседка Клава:

– Наконец-то явилась! Идём ко мне. Шашлыков наготовила, а для кого? Молодые ушли в свою компанию, а дед включил телевизор и храпит.

Шашлыки – это вкусно, а нельзя – пост.

– М-да, пост, – вздыхает Клава. – Тогда давай песни играть.

И Клава звонко дробит каблуками, выкрикивая частушку:

Я работала в колхозе,
Заработала пятак.
Мине глаз один закроют,
А второй оставят так.

Пятак – это про то, что усопшим, по местному обычаю, закрывают глаза, положив на веки два пятака. Но много ли заработаешь в колхозе? А Клава уже затягивает новую частушку, вызывая меня на перепляс. Клаве хочется праздника, а праздника нет. Вот и соседка зачем-то постится, вместо того чтобы петь и плясать.

– Знаешь, Нин, чему я завидую? – говорит она грустно. – Вот вы, богомолы, все вместе и дружные. А я сорок лет живу в этой деревне, и ни одной подруженьки нет.

Не только Клава, но и все деревенские нас зовут именно так – богомолы. Присматриваются и дивятся – инопланетяне. Вот и сегодня богомолы учудили: все празднуют Новый год, а у них пост. Впрочем, чудаками нас считают не только деревенские. Помню, как позвонила моя однокурсница и, посмеиваясь, сообщила:

– Знаешь, что Сашка Морозов учудил? Продал свой ресторан, отдал деньги беженцам и теперь работает за три копейки псаломщиком в церкви. Нет, ты видела таких идиотов?

Видела – в зеркале и среди друзей. Но, вопреки утешительному для атеистов мифу, будто к Богу приходят одни убогие неудачники, среди моих православных знакомых несостоявшихся людей практически нет. Почти все с высшим образованием и чего-то достигли в своей профессии и в делах. Иные даже весьма преуспели. А только помню горькие слова моего друга-доцента, сказанные им после защиты диссертации и назначения на руководящий пост:

– Вот карабкаешься всю жизнь на высокую гору, а достигнешь вершины и хочется ткнуться лицом в асфальт, чтобы больше уже не вставать.

На языке психологии это называется «синдромом успеха»: цель достигнута, а радости нет. Успех – это смерть той мечты и надежды, когда так верилось и мечталось: вот добьёшься земного благополучия, и тогда преобразится вся твоя жизнь. А преображение не состоялось. И как же тоскует душа без Бога, даже если не знает Его!

Словом, есть эта оборотная сторона успеха – крах иллюзий и то тяжкое чувство опустошённости, когда кто-то пускает себе пулю в лоб, как это сделал знаменитый писатель Хемингуэй. А кто-то уподобляется евангельскому купцу, «который, нашедши одну драгоценную жемчужину, пошёл и продал всё, что имел, и купил её» (Мф. 13, 46).

Ради этой драгоценной жемчужины, Господа нашего Иисуса Христа, совсем не жаль оставить московскую квартиру, поселившись в кособокой избушке у монастыря. Трудностей в деревенской жизни было с избытком – убогий сельмаг с пустыми полками, а на улице непролазная грязь. Но мы часто говорили в те годы:

– Какие же мы счастливые, что живём здесь.

Некоторое представление об этой жизни, возможно, даст такой эпизод. В 1988 году Оптину пустынь ещё только начинали восстанавливать из руин. Размещать паломников было негде, и «богомолы», купившие дома возле Оптиной, несли послушание странноприимства. Делалось это просто – в монастыре давали адрес и объясняли, что ключ от дома лежит под ковриком на крыльце. Заходи и селись. Так вот, однажды в доме инженера Михаила Бойчука, ныне иеромонаха Марка, поселились в его отсутствие молодые паломники. И так им понравилась наша Оптина, что они решили остаться здесь на всё лето, а возможно, и на всю жизнь. В общем, хозяйничают они в доме, достают из погреба и варят картошку, а также привечают вернувшегося из поездки Мишу, принимая его за одного из гостей:

– Ты чего, брат, такой застенчивый? Давай-ка садись с нами обедать. Только учти, брат, у нас послушание – после обеда вымоешь посуду и подметёшь пол.

Некоторое время Миша жил в послушании у своих гостей, а потом, не выдержав, спросил у меня:

– Вы не знаете случайно, что за люди живут у меня?

– Миша, – говорю, – вы же хозяин дома. Разве трудно спросить?

– Спросить-то нетрудно, а только совестно.

А чтобы понять, почему совестно, надо прежде понять самое главное – для нас, новокрещённых язычников, первый век христианства был роднее и ближе нынешнего. Это нам говорил Христос: «У кого две одежды, тот дай неимущему; и у кого есть пища, делай то же» (Лк. 3, 11). Дух захватывало от любви и хотелось жить именно так, как жили первые христиане: «Никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее». И ещё: «Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чём кто имел нужду» (Деян. 4, 32-35).

Правда, батюшки пресекали попытки продать квартиру или иное имение, называя это состоянием прелести. А только мучила совесть: ну, какой же ты христианин, если у тебя стол ломится от изобилия, а рядом голодает многодетная семья? И как можно вопрошать с высокомерием собственника: это кто там поселился в МОЁМ доме и ест МОЮ картошку? Ведь у первых христиан всё было общее. Вот и старались следовать заповедям любви, понимая, что всё иное – ложь перед Богом.

Надо сказать, что Оптина в ту новоначальную пору была неприглядной на вид: единственный ещё не восстановленный полностью храм, а вокруг – руины и мерзость запустения. Но сердца горели любовью к Богу, и любовь притягивала к монастырю даже неверующих людей. Помню, как на восстановлении храма работал полковник из спецназа. Каким ветром его занесло сюда, непонятно, ибо полковник сразу же заявил, что он коммунист и в «божественное» не верит. Тем не менее он усердно и бесплатно работал на стройке, а уезжая, благодарил:

– Хоть с порядочными людьми пообщался. А то ведь не жизнь, а тоска собачья – армию унижают и уничтожают, а Россию грабят по-чёрному. Спасибо за то, что вы русские люди, совесть России ещё жива.

Правда, монастырь по своему составу был не только русским, скорее интернациональным. Но даже на фоне этого интернационала выделялся молодой американец Джон. Он, как и полковник, был далёк от православия. А привела его в монастырь та великая американская мечта, что Америка, как образец совершенства, просто обязана объять своей заботой весь мир и помочь отсталым туземцам Африки и России. Так в монастыре появился мечтатель Джон, представ перед нами в белоснежных одеждах и благоухая таким замечательным американским парфюмом, что пробегавший мимо деревенский пёс остановился и замер от изумления. Однако кто к нам с парфюмом придёт, тот без парфюма и останется. В первый же банный день Джон обнаружил, что в общежительном монастыре его шампуни и прочие средства для мытья тут же пошли по рукам. Кстати, Джону понравилось, что в монастыре всё общее, ибо и ему перепадало от российских щедрот. Что же касается белоснежных одежд мечтателя, то они вскоре так пообтрепались и загрязнились на стройке, что даже после стирки напоминали наряд бомжа. Джон поневоле преобразился и стал похож на рязанского колхозника – курносый, круглолицый, при этом в телогрейке и кирзовых сапогах. Так в ту пору одевались все оптинцы. Правда, у архимандрита, кроме рабочей телогрейки, была ещё телогрейка «парадная». Это для встречи высоких гостей.

Так вот, однажды ночью Джон перебудил весь монастырь. Бегал по кельям, стучал в двери и кричал, захлёбываясь от восторга:

– Слушайте, слушайте, я православный!

Русского языка Джон не понимал, а потому пререкались с ним по-английски:

– Джон, тут все православные. Кончай орать!

Джон после этого крестился и, не понимая по-русски, исповедовался у батюшек, владеющих английским. Он навсегда остался в России и теперь иногда привозит в монастырь своих уже почти русских детей.

Кстати, людей со знанием иностранного языка в Оптиной было немало. В ту пору даже шутили, что в монастырь набирают уборщиц с образованием не ниже иняза. Во всяком случае, картина была такая: в храме моют полы тётки самого затрапезного вида, но вот появляются в храме иностранцы, и уборщицы отвечают на их вопросы по-гречески, по-испански, по-английски, по-итальянски.

В монастыре о прошлом не спрашивают. И кто есть кто, узнавалось случайно. Однажды заезжие тележурналисты рассказали, что комендант монастыря Олег Гаджикасимов, позже монах Силуан, был у них большим начальником на Гостелерадио, а также членом Союза писателей. Я тоже числилась в Союзе писателей и при встрече сказала коменданту:

– Олег, оказывается, мы с вами коллеги.

– Да, я тоже был дурак, – ответил он.

А вот ещё загадка. Приехала в монастырь корреспондентка газеты «Коммерсантъ» и сообщила, что в Оптиной пустыни постригся в монахи бывший владелец нефтяной компании. Корреспондентке дали задание написать о том, как сломался этот сильный человек и с горя или от несчастной любви ушёл в монастырь. Выслушали мы этот рассказ с недоумением.

Во-первых, сломленный человек в монастыре не удержится – здесь такая нагрузка, что надо обладать немалым духовным мужеством, чтобы понести этот монашеский крест. А во-вторых, никто не знал, есть ли среди нас бывшие владельцы нефтяных компаний или нет. Да и кому это интересно? Вот так и жили, отметая, как сор, соблазны мира, чтобы приобрести Христа.

Рассказать о духовной жизни тех первых лет почти невозможно. Тут тайна благодати, невыразимая в словах. А потому обозначу лишь внешние вехи – первый Новый год и первое Рождество в Оптиной.

Честно говоря, мы не то чтобы собирались или не собирались отмечать Новый год, но как-то было не до того. Шёл строгий пост с долгими монастырскими службами. Питались скудно, вставали рано и уже в пятом часу утра шли на полунощницу. Земля ещё спит, всё тонет во мраке. Только вечные звёзды на небе и «волсви со звездою путешествуют». Ноги шли в монастырь, а душа в Вифлеем, где в хлеву, в нищете, в бесприютности предстояло родиться Христу. Младенца уже ищут, чтобы убить Его. Душа сострадала скорбям Божьей Матери и вспоминалось из Гумилёва:

Как ни трудно мне приходится,
Но труднее было Богу моему,
А ещё труднее – Богородице.

В голове не укладывалось: как можно устроить пирушку на самой строгой неделе поста? И Новый год обрушился на нас как дефолт. На улице пляшут, поют и дерутся, а соседи стучат в окна, зазывая на пироги. Усидеть дома уже невозможно, и мы по какому-то инстинкту собираемся всей нашей православной общиной в доме у Миши. Татьяна предлагает поужинать вместе, раскладывая по тарелкам перловую кашу без масла. Глаза бы не видели эту «перлу»! Нет, до этого ели охотно и совсем не тяготились постом. Но сегодня в деревне праздник и так упоительно пахнет шашлыком и пирогами, что вот искушение – пировать хочется.

– Ничего, на Рождество вкусненького поедим, – говорит Татьяна.

– Тань, а откуда возьмётся вкусненькое? – философски замечает Слон, он же раб Божий Вячеслав. – Денег нет, есть только картошка. И перед Рождеством Нина Александровна построит нас в две шеренги, заставит начистить два ведра картошки и вспомним мы нашу родную армию и очень родного товарища сержанта.

«Сержант» – это я. Я старше этой беспечной молодёжи и привыкла готовить для семьи. Но где же наготовить одной на такую ораву? Вот и построю их перед праздником как миленьких, и Слон у меня будет чистить картошку и раскатывать тесто на пироги. А за «сержанта» насмешник ответит.

– Слоник, – говорю я вкрадчиво, – рассказать, как ты печку топил?

Дело было так. Наша община арендовала в деревне дом, поселив в нём молодых паломниц. А паломницы прехорошенькие, Слону любопытно. Вот и красуется он перед ними этаким павлином, предлагая протопить от сырости печь.

– Ты умеешь топить? – спрашиваю его.

– Да, мой генерал.

А потом из распахнутых окон дома повалил такой чёрный густой дым, что в деревне всполошились – пожар. Это Слон топил печь с закрытой заслонкой и при этом запихивал дрова в поддувало. Горожане в деревне почти инопланетяне. Правда, вскоре научились топить. И всё-таки Слоник – наш общий любимец. Он большой и добрый, а поэтому Слон. Он пришёл в монастырь с компанией хиппи и был похож на индейца – длинные чёрные волосы, перетянутые алой банданкой, в ухе серьга и множество украшений в виде фенечек, бронзулеток и бус. По поводу недостойного внешнего вида Слону регулярно читали мораль. Но кто же в юности внемлет моралистам? И кто ещё в детстве не сделал выбор, полюбив весёлого Тома Сойера, а не примерного мальчика Сида, скучного и гнусного, как смертный грех? Но однажды наш «индеец» попался на глаза молодой игуменье из подмосковного монастыря Ксении, действовавшей явно по методу Тома Сойера.

– Махнёмся не глядя? – предложила она «индейцу».

– Махнёмся! – с восторгом согласился тот.

А игуменья «цап-цап» и «сцапала» (это Слон так рассказывал) всю индейскую бижутерию Вячеслава, вручив взамен чётки, молитвослов и скуфью. В этой скуфейке он звонил потом на колокольне городского храма, работая там звонарём. И всё-таки батюшке приходилось присматривать, чтобы звонарь не катался по перилам, как школьник, и не учил прихожанок танцевать стэп.

Слон – это бьющая через край радость, и ему необходимо во что-то играть. Вот и сейчас он играет в официанта, принимающего заказы к рождественскому столу:

– Тэк-с, что будем заказывать?

– Мне осетрину холодного копчения и сыр «Дор Блю».

– Цыплята-табака, а на десерт торт «Прага».

– А в Варшаве мы ели такие пирожные, просто тают во рту. Пожалуйста, доставьте пирожных из Польши.

Молодёжь веселится, предаваясь виртуальным гастрономическим утехам. А у меня полжизни прошло в очередях, и оживает в памяти былое. Перед Новым годом в магазинах всегда «выбрасывали» дефицит и начиналась напряжённая битва за него. В этой битве намнут рёбра, зато удавалось добыть мандарины, шпроты и даже шампанское. С шампанским мне однажды повезло. Зашла в магазин, а там объявление: «Шампанского нет». И тут крик с улицы – завезли шампанское. Толпа притискивает меня к прилавку, давит, плющит, но я первая в этой битве, первая!

А потом мы волнуемся, встречая Новый год:

– Скорей, скорей открывайте шампанское. Сейчас двенадцать пробьёт. С Новым годом и с новым счастьем!

Душа обмирает в этот миг и верует: завтра начнётся новая светлая жизнь и мы будем счастливы, будем. А назавтра наступает серенькое утро с грудой грязной посуды на столе и окурками в салате оливье.

– Нина Александровна, – пробуждает меня от наваждения голос Слоника, – а вы что заказываете на Рождество?

– Шампанское!

А потом была эта радостная долгожданная рождественская ночь. Храм переполнен, и батюшка успевает предупредить на ходу, что паломников сегодня необычайно много и надо как-то разместить их в наших домах. В общем, возвращаемся с ночной литургии уже с толпой паломников, и все поют: «Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит; Ангели с пастырьми славословят...» А душа воистину славословит Бога, и мы идём среди ночи ликующей толпой.

В доме Миши уже накрыты столы. Главное блюдо, конечно, картошка, но уже со сметаной и с молоком. Я разогреваю в кухне пироги и слышу, как в комнате заходится от смеха Слоник. Оказывается, паломники доставили к рождественскому столу всё то, что «заказывали» в новогоднюю ночь: балыки осетрины холодного копчения, сыр «Дор Блю», торт «Прага» и гору цыплят-табака. А ещё польские православные студенты привезли из Варшавы пирожные, и они, действительно, тают во рту.

Вячеслав, он же Слон, торжествует, но при этом поддразнивает меня:

– Некачественно вы ко мне относитесь, некачественно. Смотрите сами – все заказы выполнены. А где шампанское для сержанта? Тю-тю!

Но тут в дверях появляется будущая инокиня Нектария с двумя бутылками шампанского в руках:

– Родные мои, я не могла не приехать. Я люблю вас. Ура!

«Душа до старости лет в цыплячьем пуху», – говаривал, бывало, покойный писатель Виктор Астафьев. А для Господа мы – малые дети, и, совсем как в детстве на ёлке, Он одарял нас подарками на Рождество. А даровано было так много, что уже совестилась душа: Господи, мы же грешники, а Ты утешаешь и милуешь нас.

Молиться было страшно и стыдно. Господь был рядом и настолько близко, что слышал каждый вздох или мысль. Вот едва успела подумать: «Господи, дров на зиму нет», как тут же стучится тракторист в окошко:

– Хозяйка, дрова привёз. Задёшево отдам. Возьмёшь?

Позже такого не было, а тогда молились и изумлялись: чего ни попросишь, то даёт Господь. Правда, просили не луну с неба, а что-то обычное вроде дров. И всё-таки чудеса становились уже привычными, рождая горделивое чувство: вот как сильна наша молитва, если слышит её Господь. Во всяком случае, именно в таком духе наставлял паломниц один недавно постриженный инок:

– Каждое дело надо сначала промолитвить, и тогда всё будет тип-топ.

А через год этот инок уходил из монастыря.

– Ноги моей больше в монастыре не будет, – говорил он, швыряя в чемодан вещи. – Как я раньше молился, как я молился! В миру моя молитва до Неба шла, а теперь потеряно всё.

Мы сокрушались, уговаривая инока одуматься, а он лишь рассказывал опять и опять, каким великим молитвенником был прежде. И когда он в очередной раз завёл рассказ о великом молитвеннике, я, не выдержав, заявила, что мой сын в таком случае великий мореход, поскольку стал чемпионом в гонках на катамаране.

– При чём здесь катамаран? – удивился инок.

А при том, что мой сын не умеет управлять катамараном. Он яхтсмен, а катамаран и яхта – две большие разницы. Но перед самым стартом обнаружилось, что в программу регаты включены гонки на катамаранах. И тренеру пригрозили, что их яхт-клуб снимут с соревнований, если они не выставят команду по классу катамаран. Тогда тренер спешно посадил на катамаран моего сына с товарищем, сказав новобранцам:

– Главное, не свалитесь за борт и хоть на четвереньках, а доползите до финиша.

Говорят, при хорошем ветре катамаран развивает скорость до ста километров в час. Но на старте было затишье, хотя надвигалась гроза. А потом дунул такой штормовой ветер, что угрожающе затрещали крепления и хлёстко защёлкали паруса. Опытные спортсмены противостали шторму, меняли паруса, лавировали, откренивались. А двое неумёх сидели на своём катамаране, как собаки на заборе, и не знали, что делать. Нет, сначала они попытались управлять катамараном, но по неопытности едва не опрокинулись. И тогда они сосредоточились на главной задаче – не свалиться за борт на опасно кренящемся судне. И пока другие команды демонстрировали высокий класс мастерства, неуправляемый катамаран на бешеной скорости примчался к финишу, и сыну вручили диплом чемпиона и медаль.

Когда я повесила этот диплом на стенку, сын снял его и сказал: «Мам, какой же я победитель? Победил ветер, это ветер нас нёс».

Вот так же и нас в ту счастливую пору нёс ветер Божией благодати, а мы приписывали эту силу себе. Мы наивно полагали, что умеем молиться. А теперь, уже годы спустя, я прошу схиигумена Илия:

– Батюшка, научите меня молиться.

– Ну, это сразу не бывает, – отвечает старец. – Помнишь, как Господь исцелил слепого? Сначала Он вывел его из мира, за пределы селенья. И слепой не сразу прозрел. Сперва он видел неясные пятна и людей в виде движущихся деревьев. Душа исцеляется, пойми, постепенно. Разве можно сразу духовно прозреть?

Правда, когда я обратилась с такой же просьбой к архимандриту Иоанну (Крестьянкину), он ответил гораздо резче, сказав, что иные, едва лишь взрыхлят грядку, сразу ждут урожая, то есть дара молитвы и высокого духовного бесстрастия, почти недостижимого в наши дни.

Давно уже нет нашей общины, но интересны судьбы людей.

Кто-то стал иеромонахом, кто-то иеродиаконом, а большинство – простые монахи и иноки. Иные же избрали путь семейной жизни и теперь воспитывают в вере своих детей. Оптину пустынь все помнят и любят, а при случае бывают здесь. Словом, иногда мы снова собираемся вместе и, радуясь, вспоминаем те времена, когда было бедно и трудно, но ликовала душа о Господе, так щедро одарявшем нас, ещё наивных духовных младенцев.

– Благодать была такая, что жили, как в раю, – вздыхает многозаботливый семейный человек Вячеслав, а в прошлом беспечный Слон.

– Хочется в рай, да грехи не пускают, – вторит ему Вадим. – А помните, что отец Василий говорил про рай?

Был такой разговор – про рай. Начал его бывший наркоман, уверявший, что во время приёма наркотиков он сподобился видения рая.

– А уж я каких райских видений сподоблялся, когда пребывал в состоянии прелести! – засмеялся молодой послушник.

А иеромонах Василий (Росляков) сказал:

– В рай ведь можно попасть воровски, украдкой, как подсматривают через забор. Душа ещё уязвлена грехами и не готова для рая, но подсмотрит она неземное что-то и уже не хочет жить на земле.

Так вот, ещё о судьбах людей. Были в нашей общине и те, кто, пережив благодать в начале пути, отошли потом от Церкви или почти отошли. В храм они ходят редко и так томятся здесь, что вскоре покидают службу, обличая «безблагодатную» Церковь. А вот во времена общины была благодать, и как же окрылял этот дух любви!

– Почему не стало любви? – нападает на меня такая «обличительница».

– Потому что любовь – дар Духа Святого. А разве мы способны, как святые, подвизаться до крови: «Даждь кровь, и прими Дух»?

Честно говоря, я плохо понимаю таких людей, кажется навсегда застрявших в том детстве, когда от жизни ждут только радостей, а православие приемлют лишь как зону комфорта, где есть одна благодать и нет изнурительной борьбы со страстями и скорбей на пути ко спасению. Люди, страдающие таким инфантилизмом, как правило, глубоко несчастны, и батюшка говорит, что надо молиться за них. Но молиться по-настоящему я до сих пор не умею, а потому и рассказываю таким «обличителям» историю про катамаран, хотя это мало кого убеждает.

14 января 2014 г.

Газета Эском – Вера


«Революция» и другие слова-ловушки

Эту историю мне рассказала московская художница-иконописец Елена Ивановна. В юности она увлекалась Фрейдом и жила в той богемной среде, где курили травку, хлестали водку и верили, что только «свободная любовь», а иначе блуд, раскрепощает творческое «Я» художника, не позволяя ему погрязнуть в болоте предрассудков.

– В юности я верила Фрейду, как Богу, а Фрейда от ненависти трясло при одном только слове «Христос», – рассказывала Елена. – И раскрепощение по Фрейду закончилось таким отвращением ко всей этой мерзости, что я решила покончить жизнь самоубийством. Достала яд и уже хотела выпить его, как вдруг земля ушла из-под ног. Господь показал мне, еще неверующей и некрещеной, сначала рай, а потом ад. Я буквально затряслась от ужаса, когда увидела место, куда попадают самоубийцы. Но если ад еще можно хотя бы приблизительно описать, то рай неописуем. Я художница и разбираюсь в красках, но таких красок, поверьте, нет на земле.

После этого случая Елена крестилась. А перед крещением составила словарь тех ядовитых слов-ловушек, что осквернили ее юность и едва не привели к самоубийству. У Фрейда любовь – это секс и партнерство, зато блуд – это любовь. Целомудрие – извращение закомплексованной личности с упрятанной в подсознание похотью. А извращение – выход в царство свободы.

Словарь был длинный. С годами многое забылось. А недавно подумалось: как хорошо, если бы кто-то из читателей сайта составил словарь современных слов-ловушек, изобилующих в наши дни. Я лично готова внести свой вклад, рассказав историю слова «революция», и вот почему. В одном из моих рассказов, опубликованных на сайте «Православие.Ру», было написано: «Ведь если слово “эволюция” в переводе на русский означает “развитие”, то “революция”, наоборот, – движение назад». А на днях мне позвонила преподавательница с многолетним педагогическим стажем и, искренне желая помочь, указала на ошибку:

– Читайте словари! – призывала она. – А во всех словарях революция – это качественный скачок и то обновление жизни, когда отсталую формацию сменяет более прогрессивный общественный строй.

Вот и я призываю: читайте словари, но не только советские или близкие им по духу. Есть еще и словарь языка Шекспира. Есть, наконец, та мистика слов, что помогает понять, почему «оранжевые» и прочие «цветные» революции завершились не обещанным улучшением жизни, но совсем наоборот – и почти как в той сцене у Шекспира, где Гамлет, рассматривая череп Йорика, говорит о сути революции. Обо всем этом можно узнать из статьи, заимствованной из научно-исторического блога «Averrones». К сожалению, при всей своей научной добросовестности блог малоизвестен, но он посвящен всем тем, кто переживает из-за духовного кораблекрушения нашей культуры и надеется на ее возрождение.

Переворот смысла: значение слова «революция»

Источник: Averrones

«Да здравствует революция!» – таким было восклицание английских роялистов, которые долго ждали и наконец дождались падения Кромвеля и воцарения Карла II. Нет, никакого сарказма, всё совершенно серьезно. Просто с течением времени немало слов поменяло смысл на противоположный. Рука об руку с искажением изначального смысла слова «абсолютизм» идет и искажение значения «революции».

Слово «революция» впервые появилось в латинском языке IV–V веков, образовавшись из глагола «revolvere», означавшего «превращаться», «возвращаться», «откатываться», «отходить назад». В Средние века термин «revolutio» стал использоваться европейскими астрономами для обозначения циклического вращения планет и звезд. Именно в таком смысле употреблялся данный термин в знаменитой работе Николая Коперника «De revolutionibus orbium coelestium (О вращениях небесных сфер)», изданной в Нюрнберге в 1543 году. С XV века его начали применять для обозначения круговорота и политических форм. Так, во Флоренции термином «rivoluzioni» назвали мятежи 1494, 1512 и 1527 года, потому что они, сокрушив существовавшие политические порядки, восстановили те, которые были до них. Во Франции словом «révolution» было названо возвращение короля Генриха IV в католичество 25 июля 1593 года.

В «Словаре французского и английского языка», составленном Рандлом Котгрэйвом и изданном в Лондоне в 1611 году, слово «revolution» толковалось как «a full compassing, rounding, turning backe to it first place, or point; the accomplishment of a circular course (полный кругооборот, движение по кругу, поворот назад к его первому месту или точке; выполнение кругового движения)». В «Толкователе трудных английских слов», вышедшем восьмым изданием в Лондоне в 1647 году, термин «revolution» трактовался как «a winding, or turning about, especially in the course of time (поворот или вращение по кругу, особенно в течение времени)». В пьесе У. Шекспира «Гамлет» слово «revolution» было использовано в значении «превращения»: в первой сцене пятого акта принц Гамлет говорит, рассматривая череп: «Here’s fine revolution, an we had the trick to see’t (Вот замечательное превращение, если бы только мы обладали способностью видеть его)».

С позиции такого понимания термина «революция» настоящим революционным действием представлялась не ликвидация королевской власти в Англии в начале 1649 года, а ее восстановление в 1660 году. Томас Гоббс в произведении «Чудище», посвященном Долгому парламенту, называл революцией «круговое движение суверенной власти через двух узурпаторов, отца и сына, от последнего короля к его сыну». При этом философ пояснял, что данная власть «переходила от короля Карла I к Долгому парламенту; от него к Охвостью (Rump); от Охвостья к Оливеру Кромвелю; и потом в обратном направлении – от Ричарда Кромвеля к Охвостью; от него к Долгому парламенту; и оттуда к королю Карлу II, где она может оставаться долго».

Эдвард Гайд, граф Кларендон, представлял в своих мемуарах происходившие в Англии с 1640 до 1660 года катастрофические события как «мятеж и гражданские войны», а словом «revolution» обозначал реставрацию монархии Стюартов. При описании триумфального возвращения Карла II из Парижа через Гаагу в Лондон он отмечал, что, глядя на то, как принимали его величество, можно было подумать, будто «революция эта была вызвана объединением и активностью всего христианского мира».

«Революцией» именовал восстановление в Англии в 1660 году королевской власти и Джон Прайс. Брошюра с его воспоминаниями об этом событии была издана в Лондоне в 1680 году. «Секрет и способ счастливой реставрации его величества, открытые общественному взгляду» – таким было ее название, после которого указывалось имя автора – Джона Прайса и сообщалось, что он является «одним из последних капелланов герцога Альбемарльского, посвященным во все секретные страницы и детали этой славной революции».

18 декабря 2013 года

«Трижды бывает дивен человек»

Шесть историй о таинстве смерти


Иеромонах Серафим (Роуз) на смертном одре

Степанида

Моя сибирская прабабушка Степанида умела лечить людей травами и, говорят, была прозорливой. Во всяком случае, рассказывали такое: везут к ней больного откуда-то издалека. До дома Степаниды еще ехать и ехать, а она уже слезно молит Богородицу: «Божья Матерь, смилуйся! Такого тяжелого больного везут, его же семь седмиц надо выхаживать, а меня опять из дома выгонят».

Степаниду, действительно, выселяли из избы в баню, когда к ней привозили больных. Кому нужен лазарет в доме? Вот и молила она Богородицу избавить ее от этой участи: пусть, мол, больного везут к докторам, а она на лекарку не училась. Денег за лечение она никогда не брала, к докторам относилась с величайшим почтением и, считая себя невеждой, уповала не на свои целебные отвары и мази, но на помощь Пресвятой Богородицы. Молитвенницей была Степанида.

Рассказывали, что секретаря райкома комсомола она вылечила от бесплодия, а прокурора – от шизофрении. Комсомольский вожак после рождения сына на радостях подарил бабуле домашние тапочки. А прокурор явил величайшую милость: пообещал, что не посадит Степаниду как «религиозную контру», но иконы из дома велел убрать и больных не принимать.

Иконы убрали, а Степанида куда-то исчезла. Говорят, она жила тогда в таежной охотничьей избушке, а охотница она была знатная. Но и тут нелады: получит Степанида деньги за пушнину и давай ученые книги покупать. «Зачем? – возмущались родные. – Книга тебе есть даст? Пить даст?» Возможно, через Степаниду мне передалась та неуемная тяга к книгам, когда я влюбилась в своего будущего мужа потому, что он был книгочеем и библиотека в его доме была богатая.

Степаниду часто обличали: «Ишь, раскомандовалась! Где это видано – столько картошки выбрасывать?» А дело было так. У бабушки Марии, папиной мамы, на одном участке картошка уродилась здоровая, а на другом – пораженная картофельным раком. Эту раковую картошку Степанида велела выбросить.

«Рехнулась бабка!» – говорили родные. Словом, ели больную картошку и нахваливали: вкусно. А через несколько лет бабушка Мария умерла от рака. Возможно, это случайное совпадение, но однажды на лекции доктор сказал, что беременным не рекомендуется есть картошку, пораженную картофельным раком. Значит, такая картошка не вполне полезна.

Совсем не помню лица Степаниды, но помню ее руки. Вот она потрошит курицу и извлекает из куриного желудка ярко-желтую морщинистую шкурку. Такие шкурки обычно выбрасывают, а она их сушит и толчет в порошок. Зачем? Ответ на этот вопрос пришел десятилетия спустя. У мамы начались проблемы с желудком, и врач-гастроэнтеролог сказал: «Самые дорогие и лучшие лекарства готовят на основе энзимов, а шкурка куриного или бараньего желудка – всем энзимам энзим. Высушите шкурку, измельчите в порошок и давайте по неполной чайной ложечке маме». Маму такой порошок вылечил, и она вдруг рассказала, что к Степаниде перед смертью приезжали врачи из города и переписывали рецепты ее отваров и мазей. Особенно хвалили ее мазь от радикулита на основе змеиного яда. И тут я вспомнила раздвоенный на конце посох Степаниды. Я панически боюсь змей, а Степанида прижмет этим раздвоенным посохом змею к земле и сцеживает в склянку змеиный яд.

– Лечила она от радикулита так, – рассказывала мама. – Напарит в бане и массирует спину, все косточки переберет. Потом намажет мазью со змеиным ядом и укутает в тепло до утра. А утром обязательно давала противоядие – отвар из свежей рыбы или ромашковый чай.

Сейчас в аптеках продают мази от радикулита на основе змеиного яда.

И всё же, честно говоря, Степанида была не в чести у родных. Тетрадками с ее рецептами и выписками из Библии растапливали печь, и она была как инородное тело среди утратившей веру родни.

Умерла Степанида в 106 лет. Никогда и ничем не болела, работала до последнего часа и умерла во сне с улыбкой на устах. Вот уж воистину блаженная кончина. Не зря в народе говорят: «Трижды бывает дивен человек: когда родится, венчается и умирает». А тут смерть – диво дивное.

– Неужели никогда не болела? – спрашиваю родню.

– А когда ей было болеть? В 27 лет осталась вдовой с оравой ребятишек и с больными родителями на руках. А старики и дети так часто болели, что тогда Степанида и выучилась лечить.

Однажды я рассказала батюшке о блаженной кончине Степаниды, а он велел записывать истории о смерти разных людей. Вот и записываю.

«Почему вы не отпускаете ее?»

Рассказывает монахиня Ангелина из Марфо-Мариинской обители:

– Я была уже монахиней в тайном постриге, но по-прежнему работала медсестрой в неврологическом отделении 57-й больницы. Однажды ночью в мое дежурство к нам привезли умирающую онкологическую больную. Вместо груди – яма, переполненная зловонным гноем. Нога уже почернела от гангрены, и из нее капал на пол обильный и смрадный гной. Палата сразу же наполнилась зловонием, а к утру во всем отделении стоял такой невыносимый смрад, что врачи стали ругать меня: «Ты зачем приняла ее в наше отделение? Там болезней – букет, в любое отделение клади». – «А что поделаешь, – говорю, – если место было только в нашем отделении?»

Конечно, мы принимали меры и, чтобы отбить запах, поставили возле постели тазики с раствором марганцовки и лотки с поваренной солью. Но ничто не помогало. Тело уже разлагалось заживо, и лицо женщины, лежавшей без сознания, было искажено от невыносимых мучений. А муж бегает вокруг нее и кричит на всё отделение: «Почему врачи не помогают? Врач обязан помочь!»

Это были уже пожилые супруги, а муж так любил жену, что умолял ее: «Не умирай! Я не могу без тебя».

«Почему вы не отпускаете ее? – говорю мужу. – Разве вы не видите, как она мучается и хочет уйти к Богу? Там ей будет лучше».

«Как это лучше?» – не понял муж.

Человек он был нецерковный. И всё-таки мне удалось найти какие-то слова, и мы договорились так: вечером, когда врачи уйдут из отделения, мы помолимся у постели его жены. Он своими словами, а я по молитвослову.

И вот наступил вечер. Я возлила освященный елей на раны больной, а муж стоял с горящей свечой у постели жены и говорил тихонько, что если его любимая хочет уйти к Богу, то пусть идет в этот лучший мир. Я начала читать Канон на исход души. Но едва я прочла песнь первую, как женщина вздохнула с облегчением и ушла от нас в этот лучший мир.

«Как – это всё? – удивился муж. – И всё так просто?»

«Теперь вы сами видите, – говорю мужу, – как нас любит Господь, если услышал наши молитвы».

Самое поразительное было то, что сразу же исчезло зловоние, и муж почувствовал это. Я тоже почувствовала, но, не доверяя себе, велела санитарам из морга закутать в полиэтилен гноящуюся ногу, иначе закапаем гноем полы в коридоре, а люди уже и так настрадались от вони.

Везли мы каталку с усопшей до морга довольно долго – сначала в служебном лифте, потом по длинным подземным переходам. Но ни малейшего намека на дурной запах не было. Было лишь чувство благоговения перед тем таинством, когда наши молитвы слышит Господь.

Воссиял!

– Скульптора Вячеслава Михайловича Клыкова родные перевезли из больницы домой, когда стало ясно, что он умирает и медицина бессильна помочь, – рассказывает медсестра монахиня Ангелина. – Ухаживала за ним на дому моя знакомая медсестра Лена. Мы часто созванивались, и однажды я попросила ее поцеловать за меня руки великого скульптора, изваявшего для нашей Марфо-Марьинской обители дивный памятник преподобномученице Елисавете Феодоровне.

Историю его болезни я узнала позже. Вячеславу Михайловичу благополучно удалили раковую опухоль, и он, увлекшись работой, больше не показывался врачам. Последний год его жизни называли «болдинской осенью», и как же вдохновенно, вспоминают, он работал! Он торопился жить, успеть, завершить, а теперь умирал в мучительных страданиях. От обезболивающих средств Вячеслав Михайлович отказался, понимая, что они затуманивают сознание. А для исповеди требуется сосредоточенность, и он трижды исповедовался перед смертью. Между тем страдания нарастали. И однажды архимандрит Тихон (Шевкунов), духовник и друг семьи Клыковых, сказал медсестре, что надо давать больному хотя бы успокоительное, чтобы как-то облегчить страдания.

Словом, на праздник Вознесения Господня, 1 июня 2006 года, Лена позвонила мне и попросила привезти из больницы необходимые лекарства. Еду я с лекарствами к Клыкову и читаю в метро акафист Божией Матери «Скоропослушнице». Помню, вошла в комнату к Вячеславу Михайловичу, и первое, что бросилось в глаза, – это большая икона «Скоропослушницы», обретенная Клыковым, как рассказали мне позже, сразу после воцерковления. Вячеслав Михайлович был совсем плох.

«Давно его причащали?» – спрашиваю.

«Давно».

Я сразу послала Лену за священником в Марфо-Марьинскую обитель, благо что она находится рядом. И вскоре со Святыми Дарами из обители пришел наш духовник священник Виктор Богданов. Вячеслав Михайлович лежал с закрытыми глазами и был, казалось, без сознания. Как причащать такого человека?

«Вячеслав Михайлович, – говорю, – здесь Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа. Вы хотите принять Тело и Кровь Христову?»

«Хочу», – твердо ответил он.

После Причастия спрашиваю:

«Вячеслав Михайлович, вы укрепились?»

«Укрепился», – отвечает.

Позже больного пособоровал священник Димитрий Рощин. И была долгая тревожная ночь – звонили друзья, звонил архимандрит Тихон (Шевкунов), благословив читать Канон на исход души. Мы прочитали его.

Лена ушла отдыхать, а я выпроводила в спальню жену Клыкова Елену Сергеевну: пусть поспит хоть часок, а то измучилась уже. Всю ночь я молилась у постели Клыкова и часто осеняла его Иерусалимским Крестом, с которым трижды прошли путь Христа на Голгофу. Вдруг почувствовала: Вячеслав Михайлович уходит – а опыт такого рода у меня есть. Перед кончиной он открыл глаза и посмотрел вдаль с таким просветленно-счастливым лицом, что у меня здесь есть одно только слово – воссиял. Я бросилась в спальню:

«Елена Сергеевна, Вячеслав Михайлович уходит! Бегите скорей и поцелуйте его».

Жена успела поцеловать мужа и проститься с ним. А он лежал такой просветленно-счастливый, что все соглашались со мной:

«Воссиял!»

Это была кончина праведника.

Предчувствие

Один хитрован купил за бесценок полусгоревший дом возле Оптиной пустыни, обшил обугленные бревна сайдингом и выставил на продажу в интернете, назначив такую немыслимую цену, что за эти деньги можно купить особняк во Флориде. Тем не менее покупатель нашелся. Созвонился он с продавцом и приехал в Оптину пустынь с большими деньгами, чтобы сразу же заключить сделку. Внешне дом выглядел нарядно. Но когда приезжий стал обследовать его, простукивая стены, то обнаружил, что за нарядным сайдингом скрываются пустоты с выгоревшими до угольков бревнами.

– Да я лучше в монастырь деньги отдам, чем платить за обман! – возмутился приезжий.

Он, действительно, пожертвовал тогда в монастырь привезенные с собою деньги. Помолился в Оптиной пустыни, причастился, а на обратном пути разбился в ДТП.

Позже в Оптину пустынь приезжала его вдова и рассказывала:

– Муж позвонил мне из монастыря и говорит: «Знаешь, посмотрел я на этот горелый дом и вдруг понял: как же тленно всё на земле, а настоящее лишь в Царствии Небесном. За деньги не переживай – всю нашу семью в монастыре записали на вечное поминовение. И меня теперь, представляешь, будут поминать вечно». Видно, было у него какое-то предчувствие, если душа потянулась к вечности.

Вот еще две истории о предчувствии или о тех поступках, когда душа хочет оставить добрый след на земле.

Мой сосед дядя Коля – живая иллюстрация к тезису: курение убивает. Выкуривал он две-три пачки в день, потом ноги почернели, и началась гангрена. Сколько операций он перенес, точно не знаю, но в итоге ноги ампутировали сначала по колено, а потом и по самый пах. Гангрена между тем поднималась выше, а дядя Коля по-прежнему курил, сидя перед домом на самодельной тележке с колесиками.

– Тебе же хирург категорически запретил курить! – кричала ему жена.

Причем кричала непременно издали, зная привычку своего благоверного швырять в нее различные предметы и распекать при этом:

– Заботишься, да? А кто детей против меня настраивает? И зачем я, дурень, на тебе женился? Ведь ни дня не любил, ни минуточки!

– Думаешь, я тебя любила? – победоносно восклицала жена. – Это родители уговорили: Коля – труженик, золотые руки. А Коля – тьфу, последняя дрянь!

В таких пререканиях они и прожили вместе долгую жизнь, не помышляя о разводе. Это в городе муж чаще имя прилагательное и для мужских работ по дому приглашают сантехника, электрика и прочих мастеров. А деревенское хозяйство без мужика не поднять, тем более что Николай был, действительно, мастер золотые руки: плотник, каменщик, плиточник. И когда родились дети, Николай срубил замечательную новую баню и пристроил к дому дополнительные комнаты с нарядной и светлой верандой.

Крепкий был хозяин. А жена была хозяюшкой, каких поискать. Готовит – пальчики оближешь, в доме ни пылинки, а огород – загляденье. Особенно удавались ей помидоры, очень вкусные и такие обильные, что с двух-трех кустов ведро наберешь. Словом, это была семья – трудовой коллектив, а проще – союзники в битве за достаток. Дети тоже выросли людьми хозяйственными и хорошо зарабатывали, переехав в город. Правда, о родителях они вспоминали только тогда, когда требовались деньги на покупку мебели или новой машины.

– Вот умру, – предрекал Николай, – они дом продадут. И ни одна собака за меня в церкви свечку не поставит.

Почему он так говорил, непонятно: дядя Коля и его жена в церковь не ходили. Николай объяснял это так: «Откуда я знаю, есть загробная жизнь или нет? А если там пустота, то зачем всё?» Зато жена уверяла, что она верующая, просто некогда ей в церковь ходить: огород надо полоть, корову доить, а еще подскочило давление.

Смерть приближалась, и Николай говорил: «Скорей бы отмучиться, опостылело всё!» Земная жизнь уже не манила его. А вот работать он любил и, не умея жить в праздности, томился без дела. Прохожу однажды мимо, а он буквально вцепился в меня:

– Александровна, дай поработать! У тебя есть хоть какая работа?

Как не быть? В минувшую зиму мы не вылезали из простуд, потому что из-под пола нещадно дуло. И тогда из монастыря нам привезли гипсокартон для теплоизоляции полов. Как настилают гипсокартон, никто из нас не знал. А тут приехал в гости инок Андрей и, обладая не столько умением, сколько решимостью, настелил гипсокартон в большой комнате. Честно говоря, вышло не очень, но мы радовались: не дует. Наш гость уехал, а надо было утеплить полы и в других комнатах.

– Я доделаю работу, я! – затрепетал Николай. – Не имеешь права отказывать!

От стыда хотелось провалиться сквозь землю: да разве можно позволять работать умирающему безногому инвалиду? Но Николай упрямо мчался за мной на своей самодельной тележке.

Ах, как он работал, как красиво работал! Гвозди вбивал с одного удара, а ту работу, над которой мы с решительным иноком пыхтели бы неделю, он закончил в считанные часы.

Николай даже обиделся, когда я предложила ему деньги:

– Думаешь, я ради денег к тебе пришел? Ты лучше ответь: это правда, что есть загробная жизнь?

– Правда.

– Вот ты в церковь ходишь, свечки ставишь, – смущенно забормотал он и оборвал сам себя. – Прощай, соседка. Не поминай лихом, и прошу тебя: долго живи.

Николай умер в ту же ночь. Отпели его дома, и поминки были богатые. Позже дом, действительно, продали, но ни жена, ни дети в церковь так и не зашли.

И вдруг вспомнилось, как Николай, стесняясь, говорил про свечки в церкви. Вдруг и за него кто-то поставит свечу? За благодетелей, учит Церковь, надо молиться. И я поминаю на панихидах труженика Николая, затеплив в память о нем свечу.

Вторая история про дрова. Опростоволосилась я с дровами. Умные люди покупают дрова с весны, чтобы просохли за лето. А у меня то денег не было, то были в продаже лишь осиновые дрова, а от них мало тепла. Короче, только в середине сентября рычащий самосвал вывалил перед домом семь кубометров отличных березовых дров, распиленных на метровки. Но метровое полено в печку не засунешь, а сентябрь выдался холодный. По утрам трава была в инее, шли проливные дожди, и мы мерзли в сыром нетопленном доме.

Раньше проблем с дровами не было: в деревню часто приходили шабашники с бензопилой и спрашивали по домам, кому пилить дрова. Теперь племя шабашников почему-то вымерло, и пилить дрова стало некому.

Наши соседи уже топили и сочувствовали нам. Вдруг прибегает соседка Ирина и говорит:

– У Володи Бокова шабашник дрова пилит. Беги скорей и зови к себе.

Прибегаю, а шабашник уже укладывает свою бензопилу в багажник джипа. Умоляю, обещаю заплатить втридорога и даже кашляю для наглядности, поскольку простужена уже всерьез.

– Простите, но я не по этой части. Рад бы помочь, да времени нет, – ответил приезжий, но почему-то спросил: – Вам действительно некому помочь?

– Совсем некому.

На следующее утро просыпаюсь от звука бензопилы. Туман такой, что в двух шагах ничего не видно. Иду на звук бензопилы, а там вчерашний шабашник Степан и подсобный рабочий пилят мои дрова. Бензопила у Степана – заморская игрушечка и режет березу, как масло нож. Так быстро распиливает, что даже не верится, и рабочий едва успевает подкладывать на козлы очередную метровку.

– Не удержался, купил бензопилу в Швеции за тысячу долларов, – улыбнулся Степан. – Мы там их технологии изучали.

Оказалось, что Степан – предприниматель с маслозавода, входящего в объединение «Козельское молоко». А продукция этой фирмы такова, что москвичи, приезжающие в Оптину помолиться, буквально сметают ее с прилавков. Моя московская подруга Марина затоваривается всегда под завязку и говорит так:

– Вы здесь живете и своего счастья не знаете. У вас есть настоящее сливочное масло и живое натуральное молоко. А у нас молоко – это порошок с консервантами, разведенный водой. И сливочное масло лишь по названию сливочное, а по сути маргарин с добавлением очень дешевых и вредных технических жиров. Бизнес, прибыль, а дети аллергики! Вот и везу себе и соседям, сколько в силах увезти.

К сожалению, и у нас в городе козельское масло и молоко можно купить лишь до полудня, а ближе к вечеру – шаром покати. Нет, молочной продукции в магазинах полно, но после козельского молока другого не хочется.

– Знали бы вы, каким трудом всё давалось! – рассказывал Степан. – И дело ведь не только в новейших технологиях. Что корова ест, то в молоке и есть. А у нас заливные луга, трава богатая, сочная. Думаете, получится такое молоко, если давать корове комбикорм с химикатами? На Западе, чтобы выжить, приходится химичить. А у нас честное молоко.

Работа была уже закончена, когда перед началом Литургии в монастыре ударили в колокола.

– Хорошо у вас в Оптиной, уезжать не хочется, – сказал Степан и вдруг спросил: – А вы каждый день ходите в храм?

– О, если бы! Не всегда получается.

– А я, к сожалению, редко хожу. Хочу ходить чаще, а не получается. Дел такой наворот, что не помнишь себя.

От денег Степан наотрез отказался, попросив, если можно, заплатить рабочему. Но и тот не взял деньги, сказал добродушно: «Мы ведь бесплатно, чтобы людям помочь».

В густом тумане колокольня была неразличима, и колокола звонили, казалось, уже не на земле, а откуда-то с неба – из вечности. Мы стояли, заслушавшись.

На другой день в машину Степана врезался КАМАЗ. За его гробом, рассказывали, шли сотни людей, а на поминках говорили, что такие люди, как Степан, – это совесть России. Работал он много, трудно и честно. Жил скромнее своих рабочих, но щедро благотворил церквям и помогал многодетным семьям.

Мне же навсегда запомнилось то туманное утро, когда накануне смерти крайне занятой человек приехал пилить дрова незнакомым людям, потому что нам некому было помочь. Такое бывает, и я не раз наблюдала: душа что-то чувствует перед смертью и хочет утешить живых. Упокой, Господи, раба Твоего Степана и сотвори ему вечную память!

13 марта 2015 года

Заветное желание владыки Стефана

Две истории о таинстве смерти

Заветное желание владыки Стефана

Однажды владыка Стефан (Никитин) узнал, что архиепископ Мелхисидек (Паевский) умер в храме на горнем месте во время чтения Апостола. И он возжелал: «Вот мне бы так умереть!» А рассказывала мне о владыке Стефане Елена Владимировна Апушкина, исповедница Христова, приговоренная в 1932 году к трем годам ссылки в Казахстан. В Москве мы жили в соседних домах, и я навещала уже ослепшую Елену Владимировну, чтобы почитать ей что-нибудь вслух. Помню, читала я по-церковнославянски с ошибками, и Елена Владимировна терпеливо поправляла меня, понимая, что я новичок в Церкви и лишь недавно крестилась. А уровень моего невежества в ту пору был таков, что когда Елена Владимировна рассказывала мне про Оптинских старцев, то я наивно полагала: старцы – это старички, очень умные, добрые и любимые дедулечки. Про мудрых дедушек всё было понятно, но что означает загадочное слово «Оптина»?

Будущее было неведомо, и я даже не догадывалась, что однажды куплю дом возле Оптиной пустыни и поселюсь здесь. Но будущее уже отбрасывало свою тень на настоящее, и рассказы Елены Владимировны исподволь вплетали мою жизнь в канву оптинских событий.

Вот рассказ о поездке будущего владыки, а тогда еще молодого врача Сергея Алексеевича Никитина к преподобному Оптинскому старцу Нектарию († 1928). После окончания мединститута Сергей Алексеевич работал в клинике для умственно отсталых детей, был увлечен исследовательской работой и однажды встал перед выбором: посвятить ли свою жизнь науке или остаться практикующим врачом. С этим вопросом он и ехал к старцу. Поездка была долгой, трудной, опасной. После ареста и разгрома Оптиной в 1923 году старец жил под надзором в селе Холмищи, и ездили к нему тайно, под покровом ночи, иначе неприятностей не избежать.

Как и было велено, отец Никон привез Сергея Алексеевича в Холмищи уже в сумерках. В избе, где жил старец, заканчивали читать вечернее правило, а на отпуст из-за перегородки вышел отец Нектарий. Он уже доживал последние сроки земной жизни и ходил с трудом, шаркая ногами. Сергей Алексеевич был настолько ошеломлен, что даже счел нелепым задавать старцу свой вопрос. «К кому ты пришел? – подумал он. – Ведь этот скорченный старикашка, должно быть, выжил из ума. Смешно». Будь его воля, он бы тут же ушел. Но отец Никон уже уговорил старца принять молодого врача, поскольку на рассвете ему надо уехать, чтобы к сроку попасть на службу. И началась беседа:

– Молодой человек, – спросил отец Нектарий, – вы читали про потоп?

– Читал, – ответил Сергей Алексеевич.

– Представьте себе, – продолжал старец, – ведь теперь совершенно необоснованно считают, что эпоха, пережитая родом человеческим в предпотопное время, была безотрадно дикой и невежественной. На самом деле культура тогда была весьма высокой. Люди многое что умели делать, предельно остроумное по замыслу и благолепное по виду. Только на это рукотворное достояние они тратили все силы тела и души. Все способности своей первобытной молодой еще природы они сосредоточили в одном лишь направлении – всемерном удовлетворении телесных нужд. Беда их в том, что они «стали плотью». Вот Господь и решил исправить эту их однобокость. Он через Ноя объявил о потопе, и Ной сто лет звал людей к исправлению, проповедовал покаяние пред лицем гнева Божия, а в доказательство своих слов строил ковчег. И что же вы думаете? Людям того времени, привыкшим к изящной форме своей цивилизации, было очень странно видеть, как выживший из ума старикашка сколачивает в век великолепной культуры какой-то несуразный ящик громадных размеров да еще проповедует от имени Бога о грядущем потопе. Смешно.

Тут Сергей Алексеевич покраснел от стыда, понимая, что старец прочел его мысли о «старикашке». От изумления он даже забыл задать свой вопрос и уже не помнил о нем. Впрочем, беседа закончилась мирно:

– Небось, устали с дороги, а я вам про потоп, – сказал батюшка и предложил Сергею Алексеевичу прилечь на диване.

Усталый врач мгновенно уснул, а к концу ночи его разбудили: пора уезжать. Старец благословил Сергея Алексеевича в дорогу и, просияв по-детски чистой улыбкой, ответил на так и не заданный вопрос: «Врач-практик, врач-практик».

Это было больше, чем ответ на вопрос, потому что специальность врача-практика облегчила пребывание владыки в заточении. В 1931 году его арестовали в группе маросеевских прихожан и приговорили к трем годам заключения. Из Бутырской тюрьмы врача Никитина привезли в лагерь на Северном Урале и там назначили лагерным фельдшером. Теперь доктор проводил медосмотры заключенных и при тяжелых заболеваниях рекомендовал назначить на легкие работы. Сергей Алексеевич старался облегчить участь заключенных, но в первые месяцы, рассказывала Елена Владимировна, ему пришлось нелегко. И здесь к рассказу Елены Владимировны добавлю фрагмент из воспоминаний покойного протоиерея Василия Евдокимова, дважды отбывавшего срок в лагерях.

– Самое тяжелое в лагере, – рассказывал мне батюшка, – это тоска от одиночества среди неверующих людей. Но как найти единомышленников? Как опознать их, если все обриты наголо и в одинаковых тюремных робах? И Сергей Алексеевич вымолил у Господа дар – распознавать Божиих людей. Был такой случай: в лагерь пригнали новый этап, и в колонне зэков был архиепископ Казанский – к сожалению, запамятовал его имя. И вот идет он, оборванный, обритый, оболганный, и вдруг слышит шепот Сергея Алексеевича: «Благословите, владыко». У владыки даже слезы из глаз брызнули: «Я думал, что попал в ад, а слышу ангельский голос».

Вскоре, рассказывала Елена Владимировна, врача Сергея Никитина назначили заведующим туберкулезным отделением в лагерной больнице, и ему дали отдельную комнату. В этой комнате хранились Святые Дары и Евангелие, а по ночам тайно совершались богослужения. Срок трехлетнего заключения Сергея Алексеевича уже подходил к концу, когда на врача написали донос. Фельдшерица подслушала, как начальник лагеря докладывал кому-то, что на Никитина заведено новое дело, теперь трехлетним сроком он не отделается, и дадут ему не меньше десяти лет. Сергей Алексеевич расстроился, а медсестра говорит ему: «Доктор, в наших краях живет блаженная Матренушка. Попросите ее помочь, она всем помогает». Да, но как из лагеря добраться до блаженной? «А вы покличьте ее, – посоветовала медсестра, – она и услышит». В тот же день Сергей Алексеевич вышел на берег реки и трижды прокричал: «Матренушка, помоги! Я в беде!» А дальше было вот что: начальника лагеря перевели служить в другое место, следственное дело куда-то исчезло, и вскоре доктор вышел на волю.

Сразу после освобождения Сергей Алексеевич поехал к блаженной Матренушке. Кто она такая, Елена Владимировна не знала. Но данные из архива ФСБ позволяют утверждать: это блаженная Матрона Анемнясевская, канонизированная в 2000 году Архиерейским Поместным Собором. Вот что рассказывал Сергей Алексеевич о той поездке. Отыскал он указанную ему избу – дверь открыта, а в доме никого. «Проходите, владыко», – услышал он голос из глубины комнаты. Там в коробе лежала женщина-инвалид ростом с семилетнего ребенка. Из-за болезни и побоев ее развитие остановилось в детском возрасте. Присматривать за лежачей больной было некому, и на весь день девочку относили в церковь. Так определилось главное дело ее жизни – молитва.

Есть и другая версия этого рассказа. «Проходи, Сереженька, проходи», – сказала блаженная Сергею Алексеевичу, сразу же назвав незнакомца по имени. Разночтения понятны, если учесть монашеское устроение великого пастыря, считавшего нескромным сообщать, что блаженная назвала его «владыкой». И это в ту пору, когда до хиротонии во епископа Можайского было еще долгих 26 лет.

Здесь следовало бы перечислить, в какие годы и в каких епархиях служил владыка Стефан. Но сама Елена Владимировна мне об этом не рассказывала. Узнавалось всё позже – из книг. Вот почему отсылаю читателя к книгам и особенно к публикациям Александры Никифоровой, собравшей интереснейшие воспоминания о владыке Стефане. Мне же представляется более существенным рассказать о последней встрече с Еленой Владимировной. Была она уже в преклонных годах, и позже, в Оптиной пустыни, я узнала: раба Божия Елена скончалась в 98 лет 7 февраля 1999 года в день памяти новомучеников и исповедников Российских. Вот и говорили мы в ту последнюю встрече о таинстве смерти и о кончине владыки Стефана.

9 апреля 1962 года с владыкой Стефаном случился инсульт, и он по болезни ушел на покой. И всё же 19 июля 1962 года его назначили временно управляющим Калужской епархией. Это было время хрущевских гонений, менее кровавых, чем прежние, но не менее жестоких. Закрывали и разрушали храмы и под разными предлогами сокращали число священнослужителей. Когда владыка Стефан узнал, что настоятель одного калужского храма в угоду властям написал в докладной, что ему не нужен второй священник, он пригрозил запретить его в служении. А вот неслыханный по тем временам факт: за годы хрущевских гонений было закрыто и разрушено 6 тысяч церквей, а владыка Стефан открывает в Калужской епархии два новых храма. Из разных городов он собирает под свое крыло тех горящих духом священников, что способны ободрить народ в годы уныния от гонений.

Служить ему было трудно. В Калужском кафедральном соборе он служил только в нижней церкви, потому что подняться на второй этаж уже не было сил. А Великим постом 1963 года начались такие невыносимые боли в сердце, когда до церкви было уже не дойти. Служил владыка Стефан только на Пасху и на Фоминой неделе. А свою последнюю Литургию он отслужил в день памяти жен-мироносиц – 28 апреля 1963 года. Причастился владыка в алтаре и вышел с проповедью на амвон. Он говорил о той великой любви, что преодолевает страх, и жены-мироносицы бесстрашно шли за Христом во времена лютых гонений. Произнес он проповедь целиком, не договорил лишь последние два слога. Вдруг покачнулся, умирая, и иподиакон успел подхватить его. Так сбылось заветное желание владыки – умереть в церкви Христовой и близ Христа.

Похоронили владыку Стефана в Подмосковье – возле алтаря Покровской церкви в селе Акулово. Среди сопровождавших гроб был зять Елены Владимировны инженер Валериан Кречетов, а ныне протоиерей и настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы в селе Акулово. Когда-то, выйдя замуж за священника Константина Апушкина, матушка Елена молила Господа о даровании ей благочестивого потомства. И разросся ее род, яко древо плодовитое при исходищах вод. У отца Валериана 34 внука, а среди его сыновей есть уже священники. Милость Божия на претерпевших гонения и следовавших за Христом в тяжелые времена.

С днем памяти владыки Стефана связано одно мое личное событие. 28 апреля я должна была приехать в оптинские края для оформления сделки на покупку дома. Наследников было четверо, жили они в разных городах, а потому сговорились съехаться вместе в точно назначенный день. Надо ехать, а у сына температура 40. Ладно, думаю, днем оформлю сделку, а к ночи домой вернусь. Где там! Игумен Марк, а в ту пору инженер Миша Бойчук, сразу же разъяснил мне, что он мучается уже полгода с оформлением дома, а справку о приусадебном участке никак не достать. То есть сначала должна приехать комиссия из Калуги, перемерить землю, а потом уже сельсовет выпишет справку. Господи, помилуй! Что же делать? Вдруг вспоминаю: 28 апреля – день памяти Калужского владыки Стефана. Я на калужской земле, и он хозяин здесь. Ничтоже сумняшеся звоню в акуловский храм и прошу: пусть отец Валериан помолится на могилке владыки Стефана, чтобы он вступился в мое дело. И отец Валериан помолился.

– Не может быть! – воскликнул отец Марк, узнав, что я за полдня оформила сделку.

Всё шло как по маслу, с необыкновенной легкостью. «Да ну, – сказали в сельсовете, – эту комиссию из Калуги до морковкина заговенья надо ждать!» И оформили справку по прежним замерам. Служивый народ уже гулял в преддверии праздников, и нас везде приглашали к столу: «Что вы стоите как неродные? Вот картошка горячая, грибы, огурчики. Посевная скоро, набирайтесь сил». И была радостная весна.

Когда владыку Стефана перевели в Калугу, он обрадовался: рядом Оптина. Он не раз приезжал в разоренную Оптину, где всё порушено, искорежено, а в храмах стояли еще трактора. Здесь он молился на могилках Оптинских старцев, плакал и радовался: «Святая земля!» Ему дано было пронести через всю жизнь ту великую любовь к Церкви и ее святыням, которую ничто не могло омрачить. А очернителей Церкви хватает. В акафисте иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» есть такие слова: «Беды от врагов, беды от сродник, беды от лжебратии терпяще». Беды от врагов – это понятно. Беды от сродник – больно, но привычно. А беды от лжебратии – это нож в спину и предательство вместо любви. Тут и сильные, бывает, ломаются. Вот и владыка Стефан пишет в одном письме: «Меня и предупреждал епископ, что буду терпеть от “лжебратии”, которая является главной язвой современного церковного общества». А претерпел он немало. Однажды против владыки взбунтовался хор и забастовал псаломщик, требуя, чтобы службы были коротенькими, но владыка не позволил их сокращать. В другой раз предшественником владыки по храму был сребролюбец, забросивший все церковные дела и взимавший дань с населения за исцеления какими-то «ковриками». А чего стоит история закрытия Тихвинского женского монастыря в Днепропетровской епархии! О времени служения в этом монастыре владыка говорил «как о золотом яблочке, которое Господь посылает каждому человеку». Это была родная ему монашеская жизнь, где жили по Уставу, а не по указаниям невежественной и властной церковной двадцатки. Благодатные были дни. А потом на Днепропетровскую кафедру пришел епископ Иоасаф (Лелюхин) – «волк в овечьей шкуре», как называли его верующие. Он не только не защитил монастырь от гонителей, ломавших и выбрасывавших иконы из храма, но даже весело сказал советским властям: «Давно надо было ликвидировать это кодло».

Как можно любить Церковь с такими лжебратиями? А владыка любил. В Курган-Тюбе, где служил владыка, в ту пору еще отец Сергий, православных было мало, а однажды в церковь никто не пришел. Владыка, как всегда, служил благоговейно, а в конце службы произнес проповедь. «Батюшка, кому вы проповедь-то говорили?» – спросил его мальчик-прислужник. И услышал в ответ: «Вот когда в храме нет людей, присутствуют Ангелы».

Владыка любил эту Церковь, где служат Ангелы. Разве могут клеветники и лжебратия разрушить то, что создал Христос? Владыка чувствовал неземную небесную природу Церкви и всю жизнь спешил в храм. Там глава нашей Церкви Христос. Там Пречистая Богородица со святыми угодниками молят Бога о нас.

Однажды больной владыка Стефан пошел в церковь, а келейница тетя Катя пыталась остановить его: «Владыко, вам отлежаться надо. Вы же умрете!» «Лучше умереть стоя, чем жить лежа», – ответил он.

Эти слова владыки я часто вспоминала в ту пору, когда пришла неожиданно долгая болезнь и привела ко мне свою любимую подружку – саможаление. Жалко стало себя. И как мне, немощной, куда-то идти? Мне отлежаться надо! Сто причин, чтоб не ходить в церковь. Но владыка ходил, и я пойду.

Умер от голода

К сожалению, я так и не выполнила просьбу Елены Владимировны Апушкиной – записать и подготовить к печати ее воспоминания об известном московском диаконе Михаиле Астрове, служившем в Святодуховом храме на Пречистенке. Вскоре после революции храм закрыли и разрушили. Теперь на этом месте станция метро «Кропоткинская», названная так в честь революционера-анархиста Кропоткина. Осквернили богоборцы Москву, а следом начался голод.

Помню голос Елены Владимировны, ласково называющей диакона Мишенькой:

– Голод был страшный. А Мишенька все пожертвованные ему продукты отдавал голодающим или нес передачи в тюрьму.

В ту пору сразу после крещения мы с подружкой-неофиткой так ревностно соблюдали посты, что с подозрением относились даже к хлебу: вдруг там есть яйца или, не дай Бог, молоко? Вот почему задаю Елене Владимировне актуальнейший для меня вопрос: постился ли уважаемый диакон в среду и пятницу и вообще соблюдал ли пост? Оказывается, не соблюдал. С разочарованием откладываю блокнот в сторону. Не буду записывать. Знаем мы «подвижников» такого рода, насмотрелись.

– При чем здесь пост? – не понимает меня Елена Владимировна. – Ведь Мишенька голодал. Ел совсем редко, когда угостят добрые люди. Но вот положат ему в гостях на тарелку котлету. Он отрежет от котлеты для себя малую крохотку. Остальное завернет и унесет с собой. «Простите, – говорит, – там семья с детишками, деткам нечего есть».

Туберкулез – болезнь голода. И в лагеря (их было несколько) диакон Михаил Астров попал уже больной туберкулезом в тяжелой форме. В Темниковском лагере больного диакона посылали на тяжелые работы. Осилить дневную норму он от слабости не мог, а потому получал лишь урезанную пайку, исхудав до состояния дистрофика. А потом был лагерь на Северном Урале, где туберкулезным отделением лагерной больницы заведовал будущий владыка Стефан, а тогда находившийся в заключении врач Сергей Алексеевич Никитин. Как же он старался помочь больному диакону! Однажды доктор Никитин выписал отцу Михаилу килограмм сала, а тот отдал сало больным. «Я с таким трудом достал это сало для вас, – рассердился Сергей Алексеевич, – а вам что ни дай, вы всё раздаете!» «Простите, Сережа, – каялся отец Михаил. – Только вы лучше для меня еду не доставайте. Я не могу не раздавать, когда рядом голодают».

– Мишенька был из образованной именитой семьи, дядя – градоначальник Москвы, – рассказывала Елена Владимировна. – А сам он был простой, как ребенок, и так восторженно любил Христа, что жил, как велел Христос, – по Евангелию.

Умер диакон Михаил Астров от туберкулеза. А честнее сказать, от голода, потому что он не мог не отдавать свою еду голодающим. Так Христос заповедал, и он исполнил заповедь: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

А что сказать о нас, строго постящихся, но от избытка «праведности» осуждающих тех, кто нарушает пост? В общем, оцеживаем комара, поглощая верблюда, в немилосердном поношении людям. Стыдно за прошлое, но прошлого не вернешь и уже не расспросишь Елену Владимировну о диаконе-исповеднике Михаиле Астрове. Сохранились лишь скупые сведения о нем. Но в мартирологе новомучеников и исповедников Российских, составленном протопресвитером Михаилом Польским, есть такие примечательные строки: «Диакон Михаил Астров. Умер от туберкулеза в ссылке в Каркарлинске Семипалатинской области в 1936 году. Монахиня Серафима Наумова ухаживала за ним последние полтора года и видела Ангела при его смерти».

28 апреля 2015 года

pravoslavie.ru




Яндекс.Метрика