Сайт создан по благословению настоятеля храма Преображения Господня на Песках протоиерея Александра Турикова

Система Orphus







Нина Павлова

Кто на Голгофе?

Открытые письма о. Александру Борисову



Письмо первое

Саша! Вот уже который день пишу письмо к Вам. Рву, понимая, что писать бесполезно. И снова пишу: Саша!..

Впрочем, вы теперь не Саша, но отец Александр Борисов. Но время развело нас в ту пору, когда вы еще не были священником, и для меня и иных наших общих друзей вы остались в памяти Сашей – знаменитым дьяконом с Речного вокзала. И не просто дьяконом...

Вспоминаю картинку – летний день, конец службы. И где-то ближе к концу начинается движение народов – хлопают дверцы такси, и из машин и автобусов выпархивают джинсовые мальчики и девочки, впрочем, крепко перешагнувшие за тридцать. У вашей кельи при храме уже очередь. Отчетливо помню эту келью и почти не помню храма. Храм был не главное – не ради же храма ехали на окраину в тридевятую даль. Ехали ради Саши – негласного «старца» московской интеллигенции. Нет-нет, вы никоим образом не претендовали на роль старца. Вы были просто знамениты: вас осаждали просьбами дать совет, и вы советовали. Помню, вы выходите из храма и начинается осада:

– Саша, умоляю принять меня. У меня такое случилось!

– Господи, весь день расписан! Вас устроят пять минут?

– Саша, Таня ради вас приехала в Москву и завтра уезжает. Неужели не примете?

– Хорошо, с одиннадцати вечера я свободен. Устраивает?

Прием иногда затягивался заполночь. И эта высокая жертвенность рождала не только любовь к вам, но и гнев к «ним»: почему любого чинушу в рясе едва ли не сразу после семинарии рукополагают в батюшки, а талантливого Сашу, совесть Москвы, годами держат в черном дьяконском теле? Однажды я спросила у вас напрямую: «Саша, а вас осознанно не рукополагают?» И вы ответили незнакомым мне прежде металлически-властным голосом: «Более, чем осознанно. Красная Патриархия!» Тембр голоса был настолько не вашим, что от неожиданности слетели шоры самоцензуры, и я увидела в вас нечто... ничего я не увидела. Не позволила бы себе увидеть. И разгадка тому простая – вы и ваш ближайший друг-единомышленник о. Александр Мень были для нас новомучениками ХХ века, распятыми на современной Голгофе. Все, что не вмещалось в этот идеал, оскорбляло чувства и отметалось. Вспоминаю эту жизнь – вечная тревога за Вас! Каждый день вашей жизни на свободе воспринимался как чудо, и сигналы «SOS» шли беспрерывно: «у Саши обыск», «батюшку вызвали в Патриархию – готовится погром». И, когда запыхавшийся знакомый внес в мой дом два чемодана рукописей о. Меня, выдохнув с порога, что батюшку забирают, а рукописи последнее, что удалось спасти, я понимала, что отныне моя жизнь принадлежит не мне, но охране бесценного наследия. Я перестала принимать знакомых. Избегала, чтобы не «засветиться», острых выступлений в печати. Я всерьез думала, что если в моем доме, на дай Бог, случится пожар, то сначала надо вытащить из огня рукописи, а маму и ребенка – потом. «Господи, до чего же воспаленная публика – московская интеллигенция», – думаю я задним числом и как бы не про себя...

Дожив до седых волос, я понимаю теперь, Саша, что в наш трагический век Господь даровал вам и о. Александру Меню благополучную жизнь. Было даровано все, что по-житейски зовется счастьем: любимая работа и успех в ней, любовь семьи, любовь друзей, благоустроенный быт и тот достаток, что позволял не экономить на спичках, но отдыхать ежегодно у моря. Да, были трудности, но было и то, чего достигают лишь единицы: вы реализовали свои творческие возможности, похоже, на сто процентов, добившись той прижизненной славы, когда в застойные времена вы шли нарасхват в самых престижных аудиториях, а позже стали кумирами прессы. Для сравнения – Лермонтов при жизни не опубликовал почти ничего. О. Александр Мень писал и публиковал все. Словом, когда вы, Саша, обвиняете в вашей книге православных в «низкой инициативности» и «стремлении быть “как все” (конформизм)», мне кажется, что это обвинение автобиографично. Конечно, я могу ошибаться, но не однажды наблюдала, как деловые люди смотрят на бедолаг, которым и талант Бог дал, и работают всю жизнь до упаду, а все не могут, говоря словами одного Вашего единомышленника, забить гол. Гол забивают командой. А вот тут, действительно, глупо быть, «как все» и надо быть очень инициативным человеком, чтобы выделиться из толпы, создать себе имидж вождя и, сплотив вокруг себя команду, повести ее в атаку на... да что я вам объясняю то, что вы знаете лучше меня? Скажу проще – издать книгу трудно. В годы гонения на Церковь издать православную книгу было невозможно. И вот в те страшные годы, когда талантливейшие наши богословы и писатели не смели мечтать о публикациях и были рады куску хлеба, как возможности писать в стол, деловые мальчики в «фирме» привозили из-за границы прекрасно изданные книги о. Александра Меня, а по «голосам» шли его проповеди. «Чудо!» – шептали мы потрясенно. Разве не чудо? Тогда сажали за меньшее и сидели, кстати, по-разному. Помню, как сидел студент нашего факультета Олежка Воробьев. Взятый с чемоданом литературы, он не назвал ни одного имени, не опознал никого на очной ставке, успев передать по каналу на волю, чтобы ребята не «светились» и не рисковали ради него, привозя передачи в лагерь. Тот, кто имел дело с зоной, знает, что такое сидеть, когда о тебе вещает по голосам международная адвокатура, а в лагерь идет денежно-продуктовый поток, что при низкой зарплате надзирателей, живших, впрочем, безбедно за счет «подношений», согласитесь, облегчало участь страдальца. И что такое отбухать восемь лет на голой койке, а порой и без нее, ибо большую часть срока Олежка провел в карцере. При чем один из них был таков, что сидеть в нем можно было лишь уткнувшись лицом в переполненный нечистотами унитаз. Он вышел из лагеря с отбитыми почками, безнадежно-больным желудком и оказался никому не нужен, ибо упрямо отказывался распродать по «голосам» тот же унитаз как образ Родины. Так и сгинул в безвестность этот рыцарь чести, запомнившись лишь в зоне по необычной кличке «Святой». Но я отвлеклась. Вернусь к тем временам, когда поступала «из-за бугра» очередная прекрасно изданная книжка о. Александра Меня, и стоустая молва твердила: «Чудо! Чудо!» Мы не знали тогда, что за чудом стояла мощная деловая и финансовая поддержка движения по имени экуменизм. Впрочем, в те годы мы, как и нынешние неофиты, были настолько невежественны, что не сумели бы отличить экуменизм от табуретки. Скажу больше – обладая волчьим, прости, Господи, нюхом на политику, мы в то же время свято верили, что в Божьем деле политики нет.

Поверьте, Саша, я пишу все это не для того, чтобы попрекнуть вас за жизнь, прожитую по меркам вашей веры, или посетовать на то, что раз, мол, неким воспаленным людям вздумалось возвести вас в сан новомучеников, то для нашего удовольствия вы могли бы посидеть в тюрьме хоть часок. Зачем? Господь дает каждому то, что нужно, и тайны Божьего домостроительства будут явлены в веках. Меня здесь интересует иная загадка – вот представьте, плывет корабль и подает сигналы «SOS». Корабль между тем непотопляемый и плывет весьма благополучно. Вопрос для любознательных – для кого и зачем подают сигналы бедствия? Впрочем, ответ здесь лежит на поверхности – для команды корабля. Это закон, известный всем опытным лидерам: чтобы сплотить команду вокруг вождя и его идеи, нужна экстремальная ситуация. Тут, как воздух, нужна война и фронтовое противостояние: вот «мы» – вот «они». «Они» нас душат и распинают, а «мы» буквально погибаем в борьбе за идеал. «Они» могут быть «красной Патриархией», «контрреволюционной Патриархией», красно-коричневыми, буромалиновыми – набор слов тут практически безразличен, ибо в зависимости от конъюнктуры он меняется мгновенно. Виноват или не виноват противник – это тоже практически безразлично. Важен сам факт героического противостояния «гонимых» «гонителям» и фронтовое право – изучать противника через прицел артиллерийской гаубицы.

Помню, уже в перестроечное время я расстроилась, прочитав в печати подписанное вами письмо против одного человека из одного монастыря. Имен не называю, ибо, если и был тот человек не безгрешен, то тут наверчено было такое!.. В общем, приехав из этого монастыря, я сгоряча позвонила вам:

– Саша, вы были когда-нибудь в таком-то монастыре?

– Нет.

– Саша, вы знаете такого-то человека?

– Нет.

– Саша, почему вы подписали письмо против него?

Смысл ответа был таков, что вас попросили и Вы подписали, потому что требовалось поддержать в борьбе... все понятно: вы играли за свою команду. А в команде всегда действует закон, который я называю про себя «чужие кошки» и «наша собака». Поясню, о чем речь. В одной прогрессивной команде моей юности был художник, который обрезал когти бездомным кошкам и натаскивал свою породистую собаку Чарли в охоте на них. Зайцев в Москве тогда не водилось, и охота на кошкозайцев увлекала всех: «Ну, что, Чарли, – натаскала зайчатины? Чарли, ату, зайцев гони!» Кошек было не жалко – они были абстракцией. Да что там кошки, когда абстрактной мишенью становился не раз живой человек?

В наше время мишенью был Патриарх Пимен. Это теперь я благоговею перед его памятью, узнавая детали его биографии. Не удержусь – расскажу об одной. Во время войны полк, где воевал будущий Патриарх, попал в окружение и в такое кольцо огня, где люди были обречены. В полку знали, что среди солдат есть иеромонах и, не боясь уже ничего, кроме смерти, бухнулись в ноги: «Батя, молись. Куда нам идти?» У иеромонаха была потаенно-запрятанная икона Божьей Матери, и теперь под огнем он слезно молился пред Ней. И сжалилась Пречистая над гибнущим воинством – все увидели, как ожила вдруг икона, и Божья Матерь протянула руку, указав путь на прорыв. Полк спасся.

Но все это узнавалось потом. А тогда мы каменели, когда в храме возглашалась молитва за Патриарха, и подчеркнуто не крестились. Когда же вас, Саша, или о. Александра Меня вызывали в Патриархию, играли тревогу по всем фронтам: «Готовится погром – опять вызвали. Передайте всем нашим, чтобы молились». И обмирало бедное сердце. Томительно тянулись часы тревоги, пока не давали отбой: «Слава Богу, пронесло. На этот раз пронесло». Позже стороной узнавалось, что и проносить-то было нечему и, оказывается у Патриархии есть обычай – регулярно вызывать клир на совещания, а на данном совещании наш батюшка как раз удачно сделал доклад и удостоился похвалы...

Не скажу, чтобы мы совсем ничего не видели – самая разнообразная информация поступала в память и потаенно хранилась в ней. И, если на нас сбывалось Евангельское «будут видеть и не увидят», то дело тут, Саша, не в вас, а во мне. Дело в особом состоянии духа, когда душа дичилась молитвы: «Да тихое и безмятежное житие поживем...» Какое там «безмятежное» в застойное время? Мы жили под девизом: «А он, мятежный, просит бури!» Что просили, то получили. Господь был милостив, исполнив молитвы мятежников. Он дал бурю. Дал иным из нас такие личные кораблекрушения, когда, лишь пролив море слез, однажды обнаруживаешь: это особый дар Божий – крушение иллюзий и исцеление ослепленной души...

Так вот, об иллюзиях. Признаться, меня долго утешало сознание, что, конечно, ошибок было много, но кто, согласитесь, не ошибается, идя непроторенно-новым путем? Ох, и тошнехонько мне было от открытия, что даже в праве хотя бы на оригинальную ошибку мне Господом отказано, а мой соперник по части самобытности мысли – говорящий попугай. Словом, готовясь однажды к исповеди и прослеживая корни своей духовной родословной, я открыла то, что духовным людям известно давно: у каждого явления есть свой Предтеча – Иоанн Креститель или другой.

Поясню конкретно. Я занимаюсь сейчас новомучениками двадцатых годов, и мой рабочий стол устелен материалами гонений на Церковь. Ну, а раз уж первоисточники под рукой, то мы могли бы проделать с вами полезную работу, снабдив вашу книгу «Побелевшие нивы» библиографией и указав в сносках, что и откуда заимствовано. Библиография здесь особо необходима, ибо, если оценивать книгу по принятой в науке шкале: оригинальна идея или нет? – то неизбежен вывод: книга представляет собой жанр компиляции идей и разработок живоцерковников 20-х годов или, как их тогда называли, живцов. При вашей школе научной работы в биологии вы щепетильны, я знаю, в привычке делать сноски. Здесь вы сносок не дали. Почему? Хотите, подскажу? Вам страшно, Саша. Не может быть не страшно! Потому что, если и были в истории нашей Церкви периоды, дающие повод говорить о компромиссах, то времена живцов – это время той российской Голгофы, где уже долгие списки казненных ясно обозначают: кто есть кто?

Вы знаете, Саша, что меня больше всего поражает в той эпохе? Несломленный дух народа. Нам, нынешне-немощным и привычно разводящим руками при виде бедствий народа: «А что мы можем сделать?», это сегодня сложно понять. Тогда знали, что делать. У колоколен круглосуточно дежурили звонари-смертники, готовые на казнь за Христа. И захмелевшие от власти комиссары ничего не боялись, кроме двух слов: «Ударим в набат». При звуках набата, как это было в Смоленске, останавливались фабрики и заводы, и к собору бежали все. Бил пулемет на ступенях собора. И, когда падал звонарь замертво, на колокольню, перекрестившись широким крестом, бежали из толпы безусые мастеровые и седые отцы семейств. Уму непостижимо – не восставали, не убивали пулеметчика, но стояли насмерть и били в набат!

Историю не переделаешь. Но сложно отделаться от мысли, а не могла бы история нашего отечества сложиться иначе, хотя бы менее кроваво, если бы не живцы? Набаты умолкли, когда в храмы под охраной человека с наганом вошли «красные» батюшки-живцы, присягнувшие комиссарам на верность и, что страшнее всего, идейно обосновавшие программу погрома: почему надо выбросить из храмов святые мощи, ликвидировать монастыри, не крестить младенцев и сжечь иконы неугодных святых. (Когда в Оптиной пустыни жгли иконы, из Распятия – есть свидетели – брызнула кровь.) Самое главное у живцов и комиссаров был общий кровный интерес – живцам для захвата власти нужны были свободные вакансии в храмах, пустующие архиерейские кафедры и, желательно, пустой патриарший престол. Комиссарам требовалось того же. Тут-то и начались «расстрельные» процессы, когда как ни откроешь судебное дело, там обязательно обвинитель-живец. Да такой, бывало, словоохотливый вроде Введенского, что уж и судьям его надоело слушать, и расстрел предрешен, а он все не унимается, обличая «контрреволюционеров» в митрах. Впрочем, ненависть у живцов к монашествующим была настолько органически-лютой, что показания против них они давали почти бескорыстно.

Тем не менее, повторяю, набаты прекратились, когда храмы захватили живцы. Одно дело идти на смерть против пулемета, а другое – против батюшки, пускай «красного». Ряса живца обезоружила народ, и сопротивление насилию приняло с той поры, пожалуй, нынешний молчаливо-пассивный характер. Живцы выиграли, захватив большинство храмов в стране. И проиграли на способности народа сопротивляться молча, голосуя ногами – немногие православные храмы были переполнены до духоты, а живцовские храмы пустовали. Живцы остались без паствы, то бишь, без денег.

Кстати, о деньгах. После 1917-го объятия большевикам распахнули две силы – Ватикан и живцы. От объятий Ватикана комиссары уклонились, понимая, что иноверцев народ в храмы не пустит. Живцы же были посмекалистей и работали на два фронта, трезво прикинув, что если у комиссаров власть, то у Ватикана – деньги. Не в этом ли разгадка той странной двойственности, когда в программах живцов вчерашних и нынешних всегда присутствует несочетаемое сочетание: самый квасной национал-патриотизм, повенчанный на верность иноземному дяде? Вот тот же ваш, Саша, любимец епископ-живец Антонин (Грановский), которого вы именуете «смелым реформатором», требовал, чтобы богослужение шло на русской мове, но причащал по-католически, не признавал, как и баптисты, крещения младенцев, требовал сломать иконостас как «ненужную перегородку» и т. п. Поверьте, Саша, я не отрицаю за вами права любить «смелого реформатора» – Господь дал каждому свободу воли и право выбора между добром и злом. Но, когда, завершая похвалу смелой реформе по слому «ненужной перегородки», вы обращаетесь к читателю: «Тогда это вызвало насмешки церковных снобов. Но, может быть, это не так уж смешно?» – мне хочется спросить: кто снобы? Круг лиц, противостоявших живцам, достаточно известен. Из них только святейший Патриарх Тихон умер своей, но загадочной смертью. Остальные расстреляны или сгнили в лагерях – не без помощи живцов. А поскольку книга рассчитана явно на неосведомленного читателя, то специально для него даю перевод: «снобы» – это наши новомученики и небесное воинство Святой Руси. В грозный час испытаний, гласит предание, они придут на помощь земному отечеству и спасут нас...

Пожалейте все же, Саша, читателя – дайте библиографию, уточняющую, кто есть кто. Не дадите, думаю. У вас все-таки репутация демократа. Каково вам, демократу из демократов, появиться на людях в сообществе ваших единомышленников-живцов, утомлявших разоблачениями «контры» даже неутомимых большевиков! Оборву здесь себя, сказав единственное: известный гонитель Церкви Е.А. Тучков, отойдя от дел, под конец жизни всегда с уважением говорил о Патриархе Тихоне, а о своих сподвижниках-живцах отзывался неизменно с величайшим презрением...

Думается, не случайно вы широко используете в книге прием экспромта, и живцовская программа в ней изложена в виде свеженайденных в поле ромашек. Там одна «ромашка» – о желательном причащении только Телом Христовым, то есть, по-католически. Здесь другая – о излишне рабском почитании каких-то излишних святых... «ромашки» разбросаны по полю, но внимательный читатель соберет тут полный живцовский букет. Два слова о главной «ромашке» из этого букета – о вашем призыве перейти к практике крещения взрослых, отказавшись от крещения младенцев и «насильственного» причащения их. Тут тоже есть свой первоисточник и клан предтеч.

Как известно, у Ленина, Хрущева и Ко были свои тайные консультанты и разработчики программы уничтожения Православия в стране. При Хрущеве некий тайный консультант, оглядев наш епископат и увидев, что это все люди преклонного возраста, предложил гениально-простой план по уничтожению Православия: запретить рукополагать во епископы. Хрущев запретил и пообещал публично скорое всеобщее безбожие в стране. Ибо в руках у епископа ключи ко всем Таинствам, а не будет епископов – некому будет рукополагать священников, некому крестить детей и т. п. Ставка была сделана на физическое вымирание поколения верующих бабушек и на то, что дети – белый лист бумаги, куда тайные консультанты могут вписать нужные им слова. Ленинские тайные консультанты, снабдившие нашу государственность каббалистической символикой, сделали ставку на это же, то есть на отлучение от Церкви детей. В Уголовное право была введена статья, карающая за религиозное воспитание детей. Крещение ребенка уже в наши дни было делом опасным: в регистрационные книги вносились паспортные данные обоих родителей, по которым тебя потом опознавали в органах, и одна моя знакомая учительница лишилась куска хлеба, покрестив сынишку. В общем, глядя на первое поколение послереволюционных расцерковленных детей Оптинский старец Нектарий сказал: «Погодите, не то еще будет. Вырастут такие собачата и волчата!..» Они выросли.

Мы выросли с собачье-волчьим нигилизмом в душе, внешне прикрытым гуманитарным образованием. Ах, да, Саша, вы же делаете ставку на катехизацию населения. И это, пожалуй, самый сильный конек «думающих», как вы называете, батюшек – тут работа кипит. И даже в застойное время вами и о. Александром Менем была создана разветвленная сеть подпольных школ и кружков по катехизации. К сожалению, я прошла эту школу. А поскольку обучение в ней построено на особых приемах, мне хотелось бы рассказать об этом особо...

Письмо второе

Вы знаете, Саша, что меня больше всего потрясло в спецвыпуске «Русского вестника» (№ 32–35), посвященном о. Георгию Кочеткову, его общинам и Вам? Нет, не ваши откровения о Православии, о которых стыдно говорить. Это боль старая и тут переболело. Меня буквально потрясли опубликованные тут же монологи духовных младенцев из кочетковских общин – и стало дурно от возвращения в прошлое: Господи, да это же мы! Мне казалось, что раз мы расплатились страданиями за путь в Православие, прошлое не повторится. Повторяется. При чем так уныло-однообразно, будто время остановилось в развитии. Правда, у нас не было нумерованных общин – были просто домашние кружки-общинки, построенные по типу команд, а в принципе было все то же и занимались мы тем же. Как бы поточнее определить духовную атмосферу таких общино-команд? Девизом к ней я бы поставила слова св. Исаака Сирского: «Дерзость – мать невежества». Впрочем, скажу четче: закон духовной жизни гласит – в чем осуждаешь, в том и согрешаешь. Помню письмо диссидента тех лет, уехавшего за рубеж не ради шмоток и примкнувшего там к диссидентской элите: «Это ужас! – писал он оттуда. – Это те же “гэбэшники”, только сменившие знак “плюс” на “минус”». В общем, как вы, Саша, осуждая «красную Патриархию», оказались в обществе «красных» живцов, так и мы, презирая «коммуняк» и разных там красно-коричневых, не подозревали, что разница лежит лишь на внешнем плане. Внешне, да, – две большие разницы. Например, комсомольцы, зачитав доклад тов. Коммунякина, спрашивали: «Товарищи, кто хочет выступить?» Мы же, зачитав Евангелие, говорили: «Братья, кто хочет высказаться?» Как и в комсомольцах, в нас отсутствовало благоговение перед тайной Мироздания, и мы сразу начинали с трактовки его. Иоаннов Златоустов среди нас, естественно, не было и, начиная с самодельного богословия, мы так трактовали, что гром и экстаз! После самодельного богословия шли самодельные молитвы «по вдохновению». Экстазировали -у-уу! Нет, мы учились. Но, поскольку грамотных богословов на всю эту домашнюю самодеятельность не напасешься, то нашими учителями были Кутейкин и Цыфиркин из бессмертной комедии «Недоросль» – замечательные, честно, ребята. Мы их считали львами богословия, поскольку они опережали нас на пару прочитанных книг.

Однажды я пригласила на наш интеллектуальный пир знакомую православную татарку. Татарка оказалась человеком грубым: «Вы что – с дуба рухнули? Ну, МХАТ на дому! Рви когти, ребята, из этого МХАТа – огородами и вперед». Татарку из нашей жизни мы, естественно, вычеркнули, интересуясь ею лишь в ракурсе: «Она не донесет?» Насчет этого у нас было строго, как строго и у нынешних. И когда Сергей Смирнов из кочетковской седьмой общины говорит, что один из членов общины «начал бунтовать» против самодельных молитв, я понимаю, что это серьезно. Да, господа, это бунт!

И вот, едва научившись креститься (потом пришлось переучиваться), мы, «думающие» чада «думающих» батюшек, пришли в храм, заранее зная, что батюшки тут «серые», Патриархия «красная», а само православное богослужение настолько поотстало от стран мирового содружества, что кому, как не нам, «думающим», подтянуть эту отсталость до нашего передового уровня? А поскольку уровень у нас известный, то и оставалась на нашу передовую долю одна утеха – исполнять, что внушат. Внушат, что с амвона надо возглашать: «Дуже-дуже мыром Господу помолымся!» – будем бороться за «дуже-дуже». Внушат, что вместо ектении «о благорастворении воздухов и изобилии плодов земных» надо просить хорошей погоды и хорошего урожая, будем бороться за хороший урожай. Ломать – не строить, и, пока мы чужды Православию, нам чужого не жаль. Вот послушайте, что говорит семимесячный духовный младенец из Твери Лидия Санурина – она и ее единомышленники из группы о. Георгия Кочеткова уже вот как семь месяцев пришли в храм. Пришли с самыми добрыми намерениями – поучить уму-разуму батюшек и подтянуть, наконец-то, богослужение до собственного высокого уровня. Однако, цитирую, «общего языка, особенно в том, что касается богослужения, мы с ними (с батюшками. – Н. П.) найти пока не можем». Монолог кончается страшно: «У нас нет храма, куда можно пойти».

Это очень страшно. На языке социальной психологии, бывшей некогда моей профессией, это называется табуированным восприятием на основе кодовых установок. То есть, есть храм – и нет храма, потому что православный храм «не храм». Нигилизм тут первичен и заложен в подсознание настолько, что приведи такого человека на дивное богослужение в дивный храм, он будет изучать это диво, как говорится, через прицел нагана. Обратите внимание на примету всех переворотов – люди тут обязательно сбиваются в толпы, партии, группы, ибо групповое внушение на уровне подсознания – это такая страшная штука, что в экспериментах по групповому внушению мы в свое время элементарно убеждали человека, что белое – это серое, а сладкое – это соль...

Оговорюсь сразу, чтобы не быть понятой в том смысле, что вот, мол, некие люди ставят в общинах эксперименты, кодируя сознание и т. п. Ничего подобного! Все проще, тоньше, интеллигентней. В общино-команде свой микроклимат – говорят-говорят и вскользь напоминают: нормальные люди туда не ходят, порядочные люди за это руки не подают. И дело даже не в словечках, но глубже – ты в принципе волен идти, куда хочешь, а фактически выхода нет. То есть, пожалуйста, иди куда хочешь – тебя даже не попрекнут. Но, если ты переступишь незримую черту, ты однажды обнаружишь: тебе перестали звонить, а бывшие друзья при встрече на улице юрко сворачивают в сторону или юлят глазами: «Извини. Я спешу». Однажды ты почувствуешь, что в этом холодном и жестком мире ты потерял нечто важное – человеческое тепло. А команда умеет согреть плечами. Команда боеспособна. И, когда ты заболеешь, примчится на такси Саша с командой. Они сунут тебе, рассыпав, кулек мандаринов, и будут шутки, гитара и смех. А потом, посерьезнев, они встанут над тобою и вознесут самоцветные молитвы о здравии. Исцелений, конечно, при этом не бывает. Но какая радость, когда тепло!..

Человеку из команды есть что терять. Даже когда терять нечего, ибо, даже покинув команду, ты живешь у нее в духовном плену. Расскажу историю. Позвонила как-то знакомой, окормлявшейся в свое время у о. Александра Меня, узнав, что случилась беда: заболел ребенок – то ли шизофрения, то ли, судя по признакам, беснование. – «Слушай, – говорю, – а ты не пробовала пойти с ним в храм и причастить?» – «А куда мне пойти и к кому? К этим серым бездарям, душившим батюшку? Да они до сих пор не признали его!» И плачет навзрыд – пойти некуда, и это в стозвонной ныне Москве: «Ты хоть, надеюсь, меня понимаешь?» Понимаю. Отойдя от «думающих», я долго искала себе духовного отца и нашла, наконец, идеал. А любимый батюшка от меня отказался: «Вы не Богу молитесь, Нина, а мне. Почему? Непонятно». Что ж тут непонятного? Это в Евангелии ученики идут за Господом. А в команде идут за вождем: живым или мертвым или следующим. Это вбито уже в подсознание – затаилось в душе и живет. В общем, когда я неосторожно посоветовала знакомой съездить в монастырь к прозорливому старцу, известному даром помощи болящим, то... опускаю ответ. В определенных кругах «думающих» экуменистов ненависть у «думающих» к монастырям стойкая. А поскольку большинство «думающих» чад видело монахов только издали да и вы, Саша, по моим наблюдениям, в монастыри как-то не вхожи, то, согласитесь, что эта тема достойна исследования. К примеру, когда живцы 20-х годов выдвинули лозунг: «Свергнуть власть черного духовенства!» – они понимали, за что борются: за архиерейские кафедры, за патриарший престол, ибо им, женатым, разведенным и двоебрачным, путь наверх был заказан, пока действовало каноническое право, дозволяющее возводить в высший сан лишь монахов. А поскольку среди живцов были не в диковинку женатые монахи и даже женатые архиепископы, то их сама по себе органическая ненависть к монашеству имела четкий практический смысл – чтоб пожить всласть да захватить власть. Ну, а нынче что – борьба за власть? Да нет, ведь уж чада-то «думающих» батюшек на архиерейские кафедры не претендуют. (Или претендуют? Вспомнилась фраза о. Георгия Кочеткова: «В каждой общине, в принципе, может быть священнослужитель... и Архиепископ – пожалуйста». Интересно, женатый или нет?). И все же скажу, что думаю – народ вокруг батюшек-реформаторов подбирается в основном хороший и готовый лечь костьми за «святое дело». Человек с дрянцой на это не пойдет. В том-то и печаль, что враг рода человеческого уловляет лучших, и слепнет отравленная злобой душа. Я прошла через ненависть к монашеству. И, когда случайно попала впервые в монастырь, то наглой-пренаглой тварью подошла к первому же иеромонаху, чтобы надменно заявить: «А знаете, я случайно попала сюда». – «Запомните, ничего случайного не бывает», – тихо ответил он. Это был мой будущий духовник, с которым годы спустя я случайно встретилась совсем в ином месте...

Так в чем же корни бессознательной ненависти? Главное тут, разумеется, причины духовные...

Преступив поневоле порог деликатности, давайте, Саша, расшифруем текст Вашей книги. Все в ней на подтексте, но подтекст очевидный и сострадательный к юной душе: поможем, мол, милый, и разберемся в твоей непонятной тебе беде. Божью Матерь любишь? Давай разберемся. Вот вырос ты, сам говоришь, без отца. Значит, маму любишь? Давай-ка вспомним, а ты ее видел однажды во сне, ну, в этаком виде? То-есть, как не помнишь? Давай вспоминай, а я подскажу. Метод работы тут наипростейший – расщекотать воображение, вызвать грязный помысел и закрепить, с торжеством объявляя диагноз болезни, эдипов комплекс: да ты ж вожделеешь!.. И догадайся, милый, к кому!

Разумеется, в тексте этого нету. Есть всего лишь диагноз-намек: «Не будет большой натяжкой усмотреть параллель между инфантилизмом детей, выросших без отцов, с... особенным почитанием Богородицы» (стр. 109). Вокруг да около много накручено – тут напрямую ведь страшно сказать. Мне тоже страшно. Но ради Пречистой Девы скажу. Вы приложили фрейдизм к Богоматери, чтобы запачкать чью-то любовь.

Ссылок на Фрейда, конечно, нету – и понятней понятного, почему. Вы, Саша, с амвона о Христе говорите, а Фрейда от слова «Христос» трясло. Тут такая цитадель сатанизма! А вот это я вам зря говорю. Вспоминаю грустное ваше признание: «Почему-то не верю я в сатану». Впрочем, все мы не верили, чтобы однажды... но про это я потом расскажу.

Вернемся к теме монашества в Вашей книге, где в каждой строчке ночует Фрейд. Разбор классический – строго по Фрейду, с отработкой всех пунктов – «от» и «до». Правда, из некоторой осторожности дается не термин, но калька его: не «подавленное либидо», но «бессознательная зависть» иноков к интимной жизни прихожан. Не «фрустрация», но та «компенсация», когда собравшись у самовара под развесистой клюквой бедолаги-монахи утешаются «разговорами о сексе» и «смакуют». А что им, беднягам, еще делать, если «из-за своего низкого духовного и культурного уровня» даже фрустрировать толком не могут и думу думать, Саша, как вы? Нет, монахам лучше не думать – ведь твердо знают, казалось бы, истину, что детей, конечно же, приносит аист, но, задумавшись, иногда сомневаются в том и выпытывают на исповеди такие подробности... не ходите, дети, в этот секс-шоп! (стр. 37).

Признайтесь, Саша, хотя бы однажды, что тайна монашества вам неведома, а монастырский быт незнаком. Бог ведает, когда вы признаетесь – на этой земле или потом. Пока же скажу сугубо личное: странница Феклуша, уверявшая, что за морем живут люди с песьими головами и соответственно заклейменная нами в школе, была оклеветана нами зря – ведь она не утверждала, что за морем бывала, но ссылалась всегда на первоисточник: это люди, мол, так говорят...

Отступлю здесь, однако, снова от темы, а почему – объяснится потом. Со мной было чудо. Проходя катехизацию в кругах «думающих» и начитавшись до одури протестантско-баптистско-католических и прочих заграничных новинок (иного среди «думающих» почему-то не было, а книг тогда негде было достать), я однажды будто проснулась, услышав мысленно тайный приказ – надо найти Лену-художницу. Какую Лену? Зачем? Непонятно. Но кто-то внушал – надо найти. Обзвонила всех: «Кто знает Лену-художницу?» Лен было много, художниц – нет. «Это блажь», – решила я твердо, не веря в тайны, сны, чудеса. Но вот однажды в центре на улице что-то так сильно толкнуло в сердце, что я бросилась к незнакомке:

– Вы Лена-художница?

– Да. А в чем дело?

– Я давно вас, Лена, ищу.

– Почему?

– Я верующая.

– Я тоже. Что вы ищете?

– Книги.

– А-а, поняла, кому я несу.

Лена втянула меня в подворотню, оглянувшись по сторонам. Тогда о вере не говорили не то что на улице с незнакомыми, но с непроверенными людьми. Все было странно, но не для Лены. Достала из сумки и протянула мне мои первые православные книги – «Духовная брань» и «Старец Сампсон». Я затряслась: «Вы мне доверяете?» – «Вы разве не поняли, что это Господь вас послал?» Через Лену я вышла на тайную православную Москву, где переписывали и ксерили святоотеческую литературу, отдавая за ксеру порой последнее. У меня открылся канал! Кто это знает, тот понимает...

Лена буквально меня потрясала. Вопросики: «Завтра в храме будете?» – «А что, завтра – праздник?» – «Ну, воскресенье». – «Нет, я наметила завтра стирать». Промолчит. А через неделю: «Завтра в храме будете?» Ну, железная леди! Она что – фанатичка: как воскресенье – обязательно в храм? Да что за шаблон? Стереотипы! Нет, мы тоже ходили в храмы – по вдохновению. Проще, по страсти, когда воспалишься высоким парением и будто в дар нечто людям несешь. Сказать по правде, храм тут не нужен. Не нужна икона – нужней зеркало: встань перед зеркалом и толкуй сам с собой. Впрочем, тогда это не понималось, и душа горела иным – свобода духа, раскрепощенность, потому что там, где шаблон... в Вашей книге, Саша, это четко отслежено: православные агрессивны, угрюмы, жестоки (стр. 69, 188), поскольку, по Фрейду, не смогли раскрепоститься от «шаблона» служб и молитв. Только творчество – фрустрируем в творчество: сперва батюшка с амвона поэкстазирует, потом желающие из мирян – а, ну-ка, девушки! А, ну-ка, мальчики! (стр. 167–168). Ладно, это мы проходили. Но Лене однажды я крепко выдала: «Я понимаю – в вас вдолбили вот с детства!..» – «Не поняла – почему с детства? Я в двадцать шесть лет к Богу пришла. А прежде молилась я только Фрейду...»

Лена рассказывала, а я не верила – это не Лена, ясноглазая, чистая. Это, наверно, кто-то другой – угар богемы, пьяные ночи, где наутро, как говорится, знакомились и выясняли, как друг друга зовут. «Все было хуже, чем вы представляете. И я решила покончить с собой. Рассчитала, чтоб быстро и сразу. Приступила и – вдруг земля из-под ног: Господь показал мне сразу, в картинах сначала ад, а потом уже рай». Я ахнула: «Опишите». – «Ад еще можно кое-как описать. У меня зубы стучали неделю от страха. Ой, не могу – снова стучат!» – «Рай опишите». – «Неописуемо. Таких понятий нет на земле. Вот я художница и знаю краски, но там неведомые – не с земли...» Однокурсник отвел ее к старцу Сампсону. Лена крестилась. «Перед крещением я села за Фрейда, чтобы вычленить психический яд. Писала страницами, сопоставляя и составляя сначала словарь: любовь у Фрейда – это партнерство, а партнерство по пьянке – это любовь. Целомудрие – извращение, похоть мысли, зависть, жестокость, а извращение – очищение закомплексованного грязного “Я”»...

К сожалению, наша меднолобая интеллигенция, как говаривал профессор психологии Петр Яковлевич Гальперин, знает из Фрейда одиннадцать слов, а там их целых двенадцать. В то старое, но недоброе время я служила в редакции по части науки и, зная научную элиту по-домашнему, поражалась всегда феномену: великий Фрейд был настолько неприкасаемо-великим Карл Марксом науки, что на него официально не смели дохнуть. В домашних же разговорах над «карлой-марлой нижнего бюста» весьма потешались, воспринимая его как научный курьез...

Почему-то рядом вспоминаются две фразы – одна из дневника Блока о том, что человек способен вынести невыносимые тяготы реальности, но он рухнет от тени призрака. И рядом: «Призрак бродит по Европе – это призрак коммунизма». Все-таки выдает себя «проклятьем заклеменный» уже на уровне лексики, когда с опозданием, но узнаешь, что слово «революция» в переводе – это движение назад, «энтузиазм» – состояние беснования у дельфийских пифий, «офис» – змей и т. п. Кстати, Саша, когда используют кальку «социализм с человеческим лицом», мне хочется спросить, чье лицо так безгрешно-прекрасно – мое, ваше или речь идет о человечестве в целом, не знающем падений и не падшем? Но ведь жертва на Голгофе тогда обессмыслена, если она не ради падших людей. Не мне вас учить. К сожалению, термин – это сгусток мировоззрения или, предположим, неудачный неологизм.

Но я отвлеклась, а хотела отметить, что призрак коммунизма и «карло-марло нижнего бюста» идут всегда не просто в обнимку – Фрейд первым мостит кровавенький путь. Ибо, «как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного?» (Мф. 12, 29). Сильные перед семнадцатым годом были связаны. Признаться, я долго не могла свести концы с концами и, анализируя причины отхода предреволюционной интеллигенции от веры, все вертелась вокруг названной вами причины: мол, Православие «интеллектуально устраивает только бабушек», пока не уткнулась в лежащее на поверхности и вне связи с интеллектом. Уже бушевала «эмансипация», которую позже назовут сексуальной революцией. Уже было то, что и нынче, когда на исповедь идти так стыдно, что поневоле лепишься к «думающему» батюшке, ибо тот «покроет любовью». В общем, если по слову св. Исаака Сирского: «В меру жития бывает восприятие истины», то житие с его многобрачием, абортами и «гражданскими», скажем из деликатности, браками предопределило «духовный выбор». Ну, а бабушек, не буйствующих плотью по интеллектуальной немощи, обвинили уже потом.

И, поверьте, Саша, я бы не стала говорить о многом, но раз уж вы бросили православным перчатку, обвиняя их в «слабом чувстве личной ответственности», то позвольте я ее подниму. Помните Ясочку? Она много лет окормлялась у вас и верила вашим советам настолько, что добавляла к ним с тихим восторгом: «Саша внешне, заметьте, похож на Христа». Имен в таких случаях не называют, но вы уже поняли, о ком говорю. Мы звали ее «наше Солнышко-Ясочка» – такой вот редкой доброты человек. Когда отнялись у знакомой ноги, Ясочка самоотверженно вместе с ее мужем дежурила месяцами у постели больной. И случилось то, что случается, когда рядом с соломой огонь. Тайна была настолько ужасной, что, не смея открыться ближним, Ясочка помчалась в неведомо дальний храм и выпалила все простоватому батюшке. – «Ты что, детка? – изумился батюшка. – Он же обманщик – раз жену обманул, то обманет тебя. Это блуд. Запрещаю. Тут такая дорожка, что хвали всех Святых, коль вернешься живой». Потом мы вместе отпаивали Ясочку валерьянкой. А она задыхалась от плача: «Разве блуд? Это любовь. Он не может бросить – он честный. Саша, что делать? Ведь это любовь». Вы долго молчали: «Ситуация сложная. Но при ваших нервишках вам гормончики все же нужны». В общем, вы «покрыли любовью». Или нет, точнее скажу – в вас говорил очень часто биолог. Заболеет кто: «Свежий воздух. Покой. Погуляйте по лесу – природа лечит. Вот смотрите – зеленый лист...» И так интересно – про листик с ветки! Когда заболела наша бедная Ясочка, кто б нам сказал, чтоб ее причастить, отстоять молебен и пособоровать? Лечились природой, собирая траву. Ни тени упрека, поверьте, тут нету. Вы нас любили, заботились, тратились. Вы были всегда самоотверженны. И дали нам все, что могли дать. Просто однажды вдруг обнаружилось, что простенький батюшка спасает нас...

Он был прав. Летели годы. Не выдержав тайной двойной жизни, совестливая Ясочка надорвалась. Потеряла здоровье, потом веру. А когда потеряла любимого – после смерти жены он женился на другой, – она успела позвонить православной татарке перед тем, как покончить с собой. Татарка успела ворваться в квартиру – она водит машину как автогонщик-лихач. Наговорила с три короба, обещая, что своими руками намылит веревку, но сперва ее к старцу Науму свезет. Приема у старца в тот день не было, но он сбоку откуда-то вышел на них. Посмотрел в пустые, уже мертвые глаза Ясочки и тихо сказал подруге-татарке: «Веди ее в храм. Поставь у Распятия. А я буду молиться о ней».

Сколько они стояли – обе не помнят. Ясочка давно разучилась плакать – мертвые не плачут, а в ней все давно так омертвело, что было тягостно средь живых. – «Не обманешь?» – спросила она про веревку. Подруга ответила: «Не обману». И вдруг обе рухнули на колени, заливаясь потоками слез. Божья любовь их укрыла, как облако, – и так велика была эта любовь, что Ясочка плакала уже от счастья: «За что ты, Господи, любишь меня?» Когда-то в юности, узнав о Господе, Ясочка написала стихи: «Не забудьте, мы Царские дети!» И теперь сам Царь склонился над ней – искалеченной, падшей, но Царской дочерью, припавшей снова к стопам Отца...

Ясочка прилепилась к простому батюшке. Раньше и «Правила» не признавала, молясь самодельно, а теперь, смотрю, читает «Псалтирь». О прошлом никто из нас не вспоминает, разве что молча и переглядкой: «Неужели помиловал и вывел Бог?»

Меня Он вывел из круга «думающих» нежданно-негаданно для меня. Готовясь вести вперед народы, я обрушила груз моих светлых знаний на приехавшую в гости родню. А родова моя сибирская заголосила: «Да ты ж некрещеная, прости, Господи, нехристь, а учишь, лутонья, крещеных людей?!» Конфуз был полный.

Я крестилась. И ничегошеньки не поняла – вроде все то же, но странно тихо, будто кончилась вдруг война. Исчезло, как небыль, многоголосие споров и утихло гуденье в душе. Тишина! И было так тихо, что я расслышала в тишине, как ангельский голос выводит молитву: «Да тихое и безмолвное житие поживем...»

Близ Господа тихо. Тишина на Голгофе. И мне непривычно странно читать предсмертные записки новомучеников из ада – перед распятием, из лагерей: «Мне хорошо. Я спокоен, верьте. Близ Господа, верьте, всегда хорошо!» Я вся в житейском – из маловеров и, записывая рассказы страдальцев за веру, всегда удивляюсь ясности духа и допытываюсь: почему? Помню, покойный отец Василий Евдокимов, прошедший ГУЛАГ и хлебнувший лихвы, сперва молчал, а потом ответил: «Дух был свободный. И дух горел! Как объяснить? Был у нас монах-простец и, бывало, говаривал: “Посмотрите, кто на Голгофе? Господь, Божья Матерь и римские воины. Они делают свое дело, а мы свое”».

Оборву разговор, обозначив несказанное: пытаясь проследить социально-психологические корни неоживцовства, я сознательно уклонилась от разговора о главном – анализа духовных истоков его. В этом вся соль. Да, немощен дух – я все-таки, Саша, из новоначальных. И, живя уже шесть лет в деревенском доме возле Оптиной Пустыни, я лишь роюсь в архивах, допытываюсь, всматриваюсь. И безмолвствую, благоговея перед Тайной монашества, заключающей в себе тайну Православия. А, поскольку по роду моих занятий мне бывают доступны материалы, еще не доступные всем, то попробую хотя бы в отрывках познакомить вас с рукописью Оптинского старца Варсонофия. Удивительный старец предвидел многое – 1917 год и нынешнее, хотя на рукописи, подчеркиваю, дата – 1911 год:

«С тайной монашества Восточного неразрывно связаны и конечные судьбы христианского человечества, судьбы всего мира... в нем сокрыта тайна “конца”. С исчезновением монашества исчезнет и христианство. С исчезновением христианства исчезнет и внешний мир: придет конец его».

«Кто не понимает монашества, тот не понимает христианства, кто ненавидит монашество, тот ненавидит Господа Христа, хотя бы он и верил во Христа. Такая вера не спасительная, она не вера Отцов, она не православная: это вера еретическая, сектантская, антихристианская и в последних временах весь мир и так называемый “духовный” (будет) охвачен этой верой...»

«Выявившаяся ненависть к монашеству в наше время (не всеми еще примечаемая) служит таинственным знаком окончательно завершившегося богоотступления и неопровержимо свидетельствует, что наступила для христианства, как носителя тайны Христовой – наступила ночь Реформации. Иуда руководит темной злой массой, ученик Христа является зачинщиком богоубийства. Сей евангельский образ служит страшным знамением, грозным пророчеством о наших днях...»

«Как ни странно, а в историческом движении носителями этой ненависти к монашеству, а потому к христианству, было духовенство, предстоятели святых престолов. Современное духовенство и мир смотрят ныне на монашество, как на своего злейшего врага. И эта ненависть богоотступного мира и богоотступного духовенства не является случайной... в ней сокрыта тайна конца, или, выражаясь языком Евангелия, – тайна жатвы».

Вы избрали, Саша, для своей книги «Побелевшие нивы» образ жатвы. Может, возьмете к ней эпиграфом это пророчество великого Старца?

1994 г. Неделя св. праотцев

«Благодатный Огонь»






Яндекс.Метрика