Сайт создан по благословению настоятеля храма Преображения Господня на Песках протоиерея Александра Турикова

Система Orphus







С.А. Нилус

Великое в малом



Содержание

Предисловие ко второму изданию
Предисловие к третьему изданию
О том, как православный был обращен в православную веру
Одно из современных чудес преподобного Сергия
Поездка в Саровскую пустынь и Серафимо-дивеевский женский монастырь
Служка Божией Матери и Серафимов
Дух Божий, явно почивший на отце Серафиме Саровском в беседе его о цели христианской жизни с симбирским помещиком и совестным судьей Николаем Александровичем Мотовиловым
Отец Серафим и суд над убийцей
Эпизод из жизни старца Оптиной пустыни, иеросхимонаха отца Амвросия
Отец Егор Чекряковский
Одна из тайн Божьего домостроительства. Святая Русь
Небесные обители
Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле!

Отцу Иоанну Кронштадтскому с чувством благоговейной признательности посвящает автор.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Неожиданный для меня успех моих очерков, собранных в один сборник под заглавием "Великое в малом", исчерпал в течение одного года все издание и вселил в меня радостную уверенность в том, что вечные запросы духа не только не остались чужды нашему времени, но что, напротив, при явном усилении торжествующего мирового зла, возрастает и крепнет в силе и духе неизменное и вечное благо великих христианских упований... Приступая теперь ко второму изданию моей книги, я решил дополнить ее новыми очерками, разновременно появившимися за этот год в печати, а также и такими, которые впервые увидят свет только в этом издании.

К первым должны быть отнесены: "Служка Божией Матери и Серафимов", "Одна из тайн Божьего домостроительства", "Что ждет Россию"; ко вторым: "Небесные обители" и "Антихрист как близкая политическая возможность".

Останавливаю внимание моего читателя на этом последнем: в нем он найдет разгадку великой мировой тайны, сокрытой до времен последнего ее исполнения. Тайна теперь исполнилась, ключ к ней найден: наступает близкое торжество всех оправданных христианских надежд, торжество всей христианской веры. Но близкое торжество веры приблизило и страшное время антихристова гонения на веру, и не без воли Божией дается в "Антихристе", моей книге, предуказание на то, к чему должен готовиться христианский мир, чтобы встретить во всеоружии своего смирения и терпения грозный искус соблазна, имеющего прельстить даже избранных.

"Претерпевый до конца, той спасется". И если немощному слову дано будет коснуться сердца моего читателя, то завершая мой малый труд, прошу его об одном - помянуть молитвенно имя его автора на истинную пользу его и своей души перед грозным и нелицеприятным Судией, близ грядущим в мире со славою и силою многою.

С.-Петербург, 1905 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

Выпуская в свет с Божиею помощью уже третье издание книги моей "Великое в малом", встречаю надобность и по его поводу сказать несколько слов моему боголюбивому читателю.

Не себе, не своему дарованию приписываю я успех труда моего, в сравнительно короткое время исчерпавший два издания книги, а воле Господина моего, которому я служил и служу в мерах любви моей и разумения. Современной литературе я - совершенно чужой человек: ни знакомств в ее царстве, ни связей, ни общения в духе с кем бы то ни было из пишущей братии у меня не было, нет и теперь - за немногими исключениями, как и я, в мирской литературе малоизвестными, не будет, полагаю, и в будущем. Отсюда - полное отсутствие того, что на книжном рынке творит успех книге. А, между тем, книга моя, как малый родник, проточила толщу коры неизвестности и равнодушия и потекла тихо звенящим ручейком в необозримое и бурно-клокочущее житейское море, не теряясь, однако, в волнах его, а прокладывая на них небольшой, но все же заметный след, по вкусу и цвету струи своей отличный от вкуса и цвета накипи и пены взбаламученного моря человеческой жизни. Великий молитвенник Русской земли отец Иоанн Кронштадтский, которому посвящена была при жизни эта книга, которому ее я и теперь, как живому, посвящаю, сказал мне 14 июля 1906 года в Николо-Бабаевском монастыре:

- Пиши: я люблю все, что ты пишешь.

- Для кого же писать? - возразил, было я. - Кому теперь читать такие писания?

- Бог благословит, - ответил отец Иоанн, - и читать и покупать будут.

Этим благословением великого Кронштадтского пастыря я и объясняю себе совершенно неожиданное для меня распространение моих очерков, собранных в книге, названной "Великое в малом". Мал мой труд, но велико почило на нем благословение.

Велика и милость Божия.

В новом третьем издании моей книги мне пришлось сделать некоторые существенные изменения и дополнения, которые коснулись очерков - девятого, десятого, одиннадцатого и двенадцатого. В девятый очерк, озаглавленный во втором издании - "Одна из тайн Божьего домостроительства", я включил в новую свою статью - "Святая Русь. Искатель града невидимого. Иеромонах скита Оптинской пустыни отец Даниил (Болотов)".

Сделано это мною потому, что именно этого-то иеромонаха и касалась та тайна Божьего домостроительства, которая под этим заглавием служила предметом девятого очерка второго издания моей книги. Отец Даниил скончался 25 ноября 1907 года, и потому о нем теперь сказать можно более подробно, открыв читателю и его имя, чего при его жизни сделать было нельзя по причинам читателю понятным.

Десятого очерка - "Небесные обители" - изменения коснулись только в смысле некоторых сокращений, которые мне пришлось сделать при ближайшем моем знакомстве с людьми, выведенными в этой статье со слов третьего, хотя и достоверного, лица, а не поличным моим наблюдениям. Да не посетуют на меня за это изменение те, у кого на руках имеется моя книга второго издания, тем более, что и коснулось изменение это не главного, а третьестепенного, не упований веры нашей, а одного человека, неосторожно и без достаточной проверки призванного к участию в этом очерке.

Наибольшей же переработке подвергнуты мною очерки одиннадцатый и двенадцатый - "Что ждет Россию" и "Антихрист как близкая политическая возможность". События современной мировой и русской жизни, а также общение мое с людьми, посвятившими всю жизнь свою, все делание свое на служение в духе и истине, в преподобии и правде деятельному христианству, открыли мне нечто новое, великое и страшное, что еще было скрыто от меня в 1905 году, когда выходило в свет второе издание этой книги. Откровение это, выведенное из наблюдений над текущею духовной и политическою жизнью христианских народов и изучение тайн религиозных сект Востока, в частности же масонства, дало мне материал такой огромной важности, что я почитал бы себя изменником и предателем Христа Бога моего, если не поделился бы материалом этим с читателем-боголюбцем.

Велика и страшна "глубина сатанинская", открываемая одиннадцатым и двенадцатым очерками, соединенными в третьем издании в один под общим заглавием - "Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле?" Господу сердцеведцу угодно было для издания этого очерка отдельной брошюрой послать на пути моем одного верного раба Своего, которым брошюра эта выпускается для бесплатного обращения среди православных в достаточном числе экземпляров.

В заключение вновь прошу всякого православного, кому придется по сердцу моя книга, поминать имя грешного ее составителя пока - о здравии и спасении, а по времени - и за упокой души его в обителях небесных Триипостаснаго Единого Бога за бесценные заслуги Единого Господа Иисуса Христа, Ему же честь и поклонение и слава во веки.

29 января 1911 г.
Сергий Нилус

О ТОМ, КАК ПРАВОСЛАВНЫЙ БЫЛ ОБРАЩЕН В ПРАВОСЛАВНУЮ ВЕРУ

Иже бо аще постыдился Мене и Моих словес, сего Сын Человеческий постыдится, егда приидет во славе Своей и Отчей и святых Ангел.
Лк. IX, 26
I

Родился я в 1862 году в семье, которая со стороны родных матери моей считала в своей среде немало людей передовых в том духе, каким вообще отличались шестидесятые годы теперь уже прошлого столетия. Прирожденные дворяне-землевладельцы, и притом крупные, они, быть может благодаря своей связи с землей и крестьянином, избегали крайнего проявления увлечений годов семидесятых, но общего, так сказать, платонически-революционного духа избежать не могли - так велико было тогда обаяние идей охватившего всех эгалитаризма, свободы мысли, свободы слова, свободы... да, пожалуй, свободы и действий. Не было, кажется, в то время ни одного дворянского дома в обеих столицах, где бы на свой образец, по силе разумения и по последней прочитанной книжке сперва "Современника", а затем "Отечественных записок" или "Вестника Европы", не перекраивался государственный строй Российской империи.

Тогда было время великого дворянского переселения из родовых гнезд в разные Большие и Малые Конюшенные, на Сивцев Вражек, к Николе на Песках и в иные тихие уголки первопрестольной, куда устремлялись дворянские колонисты, разрывая свою вековечную связь с деревней. Москвичам-старожилам должны быть еще памятны эти теперь уже дряхлые дома-особняки, куда в те времена переселился доживать свой век старый деревенский помещичий быт. Мало их теперь сохранила Москва.

Одним из таких домов в Москве и был дом, в котором я начал себя помнить и привыкать к сознательной жизни.

Конечно, твердая пища разговоров политической окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда говорили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от Церкви, соединяя ее в своем детском представлении только со старушкой-няней своею, которую я любил до самозабвения, да с величавым звоном московских "сорока сороков", когда, особенно, с первой выставленной рамой, в мягком жизнерадостном весеннем воздухе, он вливался широкой, могучей волной в освеженные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, полей, шутливых ручейков среди зеленеющей травки, - словом, на мир Божий из каменных стен современной городской лжи и условности.

Отчего я так любил деревню, которую терпеть не могла моя мать, ездившая туда - и то, как она говорила, - "с отвращением", на два летних месяца; отчего я так любил свою немудрую старушку-няню, которая и живала-то при мне не подолгу, оставляемая, обыкновенно, в деревне на зиму для караула господских кладовых и деревенского дома? - Бог ведает, но любил я их обеих до слез; и любовь моя к ним была какая-то особенная, чисто русская: я почему-то их "жалел", именно "жалел" - другого выражения нельзя подобрать тому больному и вместе до слез сладкому чувству, которое я к ним испытывал.

Когда, бывало, после десятимесячной разлуки, проводимой в Москве, я приезжал в родную деревню, первым моим движением, первым порывом было бежать к няне обнять ее, выплакаться у нее на груди за всю горечь обиды разлуки с нею и с милой моему сердцу деревней; и вслед затем мчаться в какой-нибудь уединенный уголок родимой нивы и там горячо, горько и вместе радостно плакать, припадая и целуя ее пахучую ядреную землю.

Москве, с ее незнаемою в то время для меня, но инстинктивно воспринимаемою святыней, деревне, с ее безбрежным простором черноземных полей, в котором так ясно чувствуется бесконечность Самого Бога, с ее еще мало в то время тронутым "цивилизацией" мужиком, да няне-старушке, так горячо любимой, я и приписываю, что не утратил в детстве способности отдавать свою душу тому настроению, которое неразрывно соединяется с молитвой.

Тем не менее молитв я не знал, в церковь заходил случайно; закону Божьему у учителей равнодушных, а то и прямо враждебно настроенных к слову Божьему, я обучался как неизбежности неумолимой программы гимназии, и во весь гимназический курс изучал его скверно - ведь и предметом-то он был "не главным". Стыдно, да и грешно теперь вспоминать, к каким уловками и надувательствам прибегал я, чтобы обойти законоучителя! Правда, редко мне это удавалось, и, помнится, особенно в третьем классе, у строгого и многоопытного батюшки, я почти и не выходил из единицы со многими минусами. Так в богопознании шел я, православный по имени юноша, до университета, где уж, конечно, было не до такого "пустяка", как Православие.

У покойного профессора отца Сергиевского в университете я ни pазy на лекциях не был и экзамен держал по сплошь надписанной программе. Да и лекций его в мое время не существовало: весь многочисленный первый курс довольствовался двумя десятками затрепанных, засаленных книжек "Курса богословия", сдаваемых университетскими сторожами за полтинники в арендное содержание экзаменующимся многих поколений.

II

До чего, до какой мерзости духовного запустения доходил я, предоставленный самому себе в жизни веры, представить себе может только тот, кто жил в этом духовном смраде и кто потом, на пути своего падения, был удержан невидимой рукой благостного Творца.

Помню, чуть ли не в VI классе гимназии, отбывая повинность (так большинство из нас смотрело) обязательного говенья на Страстной седмице, я к исповеди у "раннего батюшки" (москвичи должны знать этот термин) явился в полупьяном виде, до того "полупьяном", что перед исповедью, должно быть, по инстинкту чувствуя, что творю что-то неладное, собирался выкупаться в полой воде Москвы-реки, по которой еще плыли отдельные льдины вешнего половодья. И что это была за исповедь! Истинно долготерпелив и многомилостив Господь, благоволивший уже много лет спустя дать мне испытать сладость обращения.

Но под всей духовной мерзостью, накопившейся годами свободы религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, наконец, общественной, - молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени приближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственною только христианам, - все это не давало погаснуть в моей душе искре, правда, еле мерцавшей в душевной моей темноте, искре неясно сознаваемой любви к Богу и Его Православию.

Я намеренно подчеркиваю слово Православие, потому что в редкие минуты молитвенного подъема я'только к нему одному и стремился своею душой. Ни величественность католического богослужения с величавой мощью знаменитых органов, красотой голосов оперных певцов, со всею театральностью обстановки кардинальского служения, уже не говоря о жалких намеках на богослужение в церквях протестантских, - ничто не влекло к себе так моего молитвенного внимания, как дивная красота православного богослужения.

И тянуло меня иногда в бедную сельскую церковь нашего черноземного захолустья, с ее не мудрствующим лукаво - простым батюшкой-земледельцем, с таким же, если еще не более простым дьячком-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и "немощи" сила Божия совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгновения, духовного покаянного общения падшего сына с вечно Сущим Отцем, пока не совершилось дивного...

III

Когда я еще был в IV классе московской 1 прогимназии (теперь 7 гимназия), перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались выпускными, чем не мало гордились), в тревоге за успех их окончания, я дал обет в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я выражался, к "Троице-Сергию" "перекреститься обеими руками и ногами". Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия наконец была окончена, и университет был пройден, а об обете я не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рассмеялся тому, кто бы мне о нем напомни